Плачут ли цветы по ночам?

Мина замерла под этим взглядом. Ее обычно живое, подвижное лицо застыло, а желтые рожки на макушке перестали подергиваться. Она смотрела в этот немигающий, испещренный черными кольцами глаз и видела в нем не просто «одноклассника», и даже не жуткого монстра из новостей. Она видела перед собой нечто, что полностью выбивалось из ее привычного мира ярких красок, веселых компаний и подростковых проблем. Она нервно сглотнула, перебирая пальцами край своей тетради. — Ты? — голос Мины прозвучал тихо и непривычно серьезно, лишенный привычной игривости. — Честно? Ты кажешься мне парнем, которому очень... очень больно. И который... ну, невероятно пугающий. Но ты спас сенсея. Рисковал собой, когда мог сбежать. Так что, наверное, ты мой одноклассник, который... когда-нибудь станет нормальным? Она быстро отвела взгляд, не выдержав тяжести его взора, и уставилась на свои руки. Юри никак не прокомментировал ее слова. Он медленно склонился над столом. Его руки, плотно прижатые ремнями к торсу, не могли шевельнуться, поэтому он просто наклонил голову и аккуратно захватил маркер зубами. Класс замер, затаив дыхание, наблюдая за этим зрелищем. Слышно было только прерывистое дыхание Изуку Мидории, который сидел впереди и боялся даже пошевелиться. Кончик маркера коснулся белой бумаги. Резкий скрип войлока по листу разорвал тишину. Юри выводил буквы медленно, дергая головой, словно большая, неуклюжая птица. Наконец, он разжал челюсти. Маркер с легким стуком покатился по парте, оставив на бумаге неровное, корявое, но абсолютно читаемое слово: «ТАНАТОС» Айзава, стоявший рядом, прищурился. Его единственный открытый глаз на мгновение расширился. Шота прекрасно знал, что означает это имя в греческой мифологии. Бог смерти. Олицетворение неотвратимого конца. Для человека, который пару дней назад висел под потолком в петле из собственных шипастых лоз, это имя не было просто «крутым псевдонимом» для привлечения внимания прессы. Это было признанием. Диагнозом, который он поставил сам себе. В этот момент дверь класса отворилась, и внутрь легкой, грациозной походкой вошла Полночь. Немури Каяма должна была помочь ученикам с утверждением их геройских имен. Она сияла своей обычной профессиональной экспрессией, одобряя псевдонимы один за другим, пока не подошла к последней парте. — Оу, — Полночь замерла, глядя на лист бумаги. Ее улыбка слегка померкла. — «Танатос»? Это... очень мрачно, Юри-кун. Ты уверен? Имя героя должно дарить людям надежду, вдохновлять их, а не... напоминать о кладбище и безысходности. Бакуго с передней парты громко и презрительно хмыкнул. — Самое подходящее имя для этого куска мусора, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Смерть — это единственное, что он может предложить этому миру. — Бакуго, молчать, — ледяным тоном оборвал его Айзава. Его голос был низким и вибрирующим. Он перевел взгляд на Акайши. — Это твой окончательный выбор? Ты понимаешь, какой сигнал это имя будет посылать обществу? Полночь выглядела искренне обеспокоенной, а ученики вокруг начали нервно перешептываться, осознав мрачное значение слова. Но вместо того, чтобы ответить словами, лицо Юри внезапно исказилось. Безжизненная маска треснула. Его губы разъехались в той самой жуткой, маниакальной, разорванной улыбке, от которой у многих стыла кровь. — Да, — прохрипел он. Айзава ничего не сказал. Когда урок закончился, он молча стер все имена с доски, но его взгляд, задержавшийся на Юри, был полон тяжелого предчувствия. После занятий. Класс быстро пустел. Большинство учеников убежали обсуждать грядущие стажировки, предвкушая неделю настоящей геройской работы. В кабинете остались лишь те, кто неспешно собирал вещи, и Айзава, который терпеливо ждал у двери, чтобы увести своего подопечного обратно в изолятор. Юри медленно повернул голову к Мине, которая как раз застегивала свой рюкзак. Его немигающий глаз уставился на нее, а жуткая улыбка всё ещё не сходила с лица. — Эй... пиона, — позвал он своим тягучим шепотом. — У тебя есть конфеты? Покорми меня. Мина замерла. Рюкзак чуть не выскользнул из ее рук. — По... покормить? — ее голос дрогнул, став неестественно тонким. Она затравленно оглянулась на Айзаву. Подпольный герой стоял неподвижно, сложив руки на груди. Он не вмешивался. Для него это была возможность понаблюдать, как Юри будет взаимодействовать с людьми без прямой угрозы насилия. Мина тяжело вздохнула. Ее розовая кожа стала чуть темнее от смущения, страха и острого дискомфорта. Она медленно опустила руку в карман юбки и достала маленькую круглую конфету в золотистой обертке. — Ладно... но только одну, — прошептала она, словно уговаривая дикого зверя. Она сделала неуверенный шаг к его парте, стараясь не пересекать ту самую невидимую черту безопасности, но парта была слишком широкой. Ей пришлось подойти почти вплотную. Ее пальцы заметно дрожали, когда она разворачивала шуршащий фантик. — Открой... эм... рот, — попросила она, отводя взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на пульсирующие кроваво-красные лилии в его глазнице. Мидория, замерший в дверях, во все глаза наблюдал за этой сценой. В его голове шел непрерывный анализ: «Акайши-кун требует физического контакта через еду. Социализация на уровне раннего детства? Поиск опекуна?» Юри закрыл свой единственный глаз. Когда Мина поднесла конфету к его лицу, Юри подался вперед. Его сухие, потрескавшиеся губы разомкнулись, и он аккуратно, почти нежно забрал леденец ртом. В процессе его холодные губы случайно — а может, и намеренно — скользнули по теплым, дрожащим пальцам девушки. Мина Ашидо резко отдернула руку, словно обожглась, и отступила на шаг. Ее пальцы, которых коснулось это пугающее создание, заметно подрагивали. Она застыла, завороженно и содроганием глядя, как Юри с закрытыми глазами медленно, смакуя каждый кусочек, перекатывает конфету во рту. Для него этот простой клубничный леденец был взрывом. Чистая глюкоза ударила по истощенным рецепторам, вызывая мощнейший выброс эндорфинов. Внезапно воздух в классе изменился. Привычный для Юри запах сырой земли и пыльцы начал стремительно трансформироваться. Лилии в его пустой глазнице вздрогнули, их лепестки налились цветом, и они начали испускать приторно-сладкий, густой аромат клубничной карамели. Причуда впитывала его эмоции, транслируя их в окружающую среду. Юри медленно открыл свой единственный глаз. На его лицо вернулась та самая жуткая, разорванная от уха до уха улыбка. — Спасибо, пиона, — прохрипел он, глядя прямо на нее. Мина тяжело сглотнула. Аромат конфет, исходящий от живых цветов в глазнице парня, был слишком интенсивным, слишком неестественным. — Ох... — выдохнула она, отступая еще на шаг и прикрывая нос рукой. — Пожалуйста... не надо так больше. Это... это было очень странно, Акайши-кун. Девушка поспешно отвернулась, почти выбегая из класса, чтобы не видеть этого лица. Айзава, чей взгляд стал еще более хмурым от внезапного сладкого запаха, грубо дернул за ремень на плече Юри. — Причуда реагирует на сахар? — пробормотал он себе под нос, фиксируя этот факт в голове для отчетов Незу. — Идем. Хватит на сегодня социальных контактов. Твои «выхлопы» вызывают у окружающих головную боль. Юри послушно поплелся за учителем, звеня цепями. Уходя, он повернул голову и продолжал пялиться на удаляющуюся спину Мины своим мертвым, немигающим взглядом, пока двери кабинета не закрылись. Неделя стажировок. Академия ЮЭЙ. Класс 1-А опустел. Ученики разъехались по всей стране в различные геройские агентства, чтобы получить свой первый реальный опыт. В огромном общежитии «Heights Alliance» воцарилась непривычная, звенящая тишина. Для Юри же ничего не изменилось. Он проводил дни в своем специальном изолированном блоке. Его распорядок был жестким и однообразным: бесконечные тесты на стабильность причуды под руководством директора Незу, сухие психологические проверки, обеды в одиночестве и сон под неусыпным надзором Шоты Айзавы. Однажды вечером, когда Айзава привел юношу обратно в камеру после очередного изматывающего дня обследований, герой не ушел сразу. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и смотрел, как Юри тяжело опускается на край жесткой кровати. На лице Айзавы уже почти не осталось пластырей, но его взгляд был выжат досуха. — Завтра к нам приедет специалист, — негромко, нарушая тишину, произнес Шота. — Из другой академии. Будут проверять, насколько твои ткани и растения поддаются внешнему воздействию и деформации. Если всё пройдет гладко... Незу хочет разрешить тебе выходить на общую кухню по вечерам, когда класс вернется. Айзава подошел к окну и машинально подергал решетку, проверяя надежность креплений. — Но если ты опять начнешь этот цирк с «покорми меня» или оскалами... я лично проголосую за твой возврат в Тартар. Ты меня слышишь, Танатос? Тебе дали шанс не для того, чтобы ты превратил школу в комнату ужасов. В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги. В дверном проеме показался Всемогущий в своей истинной, истощенной гражданской форме. Его впалые щеки и усталые глаза, казалось, светились мягким, сочувствующим светом. — Юный Акайши! — негромко позвал Тошинори, переступая порог. — Я принес тебе кое-что. Символ Мира протянул Айзаве небольшую, красивую коробку, перевязанную яркой лентой. Подпольный герой, нахмурившись, приоткрыл крышку и показал содержимое Юри. Внутри лежали дорогие шоколадные конфеты ручной работы. Много конфет. — Юный Мидория просил передать это тебе перед отъездом на стажировку, — тепло улыбнулся Всемогущий, глядя на ошарашенного парня. — Он сказал, что пионы любят воду, а ты, кажется, очень любишь сахар. Держись. Мы верим, что ты справишься со всем этим. Айзава молча поставил коробку на металлический стол, бросил на Юри последний, предупреждающий взгляд и вместе со Всемогущим покинул камеру. Дверь с лязгом закрылась. Юри остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на красивую коробку. Затем, медленно, словно боясь, что видение исчезнет, он подошел к столу. Наклонившись, он зубами стянул ленту и подцепил губами первую шоколадную конфету. Шоколад таял на языке, заполняя рот невероятной, насыщенной сладостью. И вместе с этой сладостью в его истерзанный разум ворвались образы. Он закрыл глаза, и грязная, серая камера исчезла. В его фантазиях светило яркое, бескрайнее синее небо. Он видел себя — нормального. Без шрамов, без смирительной рубашки, без цепей на ногах. У него было два здоровых глаза, а на теле сидела идеально выглаженная, чистая форма ЮЭЙ. Он уверенно заходит в шумный класс, машет рукой одноклассникам, и те улыбаются ему в ответ. Никто не вжимается в стены. Никто не дрожит. Вот он сидит в светлой, переполненной столовой, ест горячее мясо и смеется над шутками Каминари. А потом... потом рядом с ним садится Мина. Девушка с розовой кожей мягко улыбается, берет шоколадную конфету и своими пальцами кладет ее ему в рот. И на ее щеках цветет не серый цвет первобытного ужаса, а милый, смущенный девичий румянец. Он держит ее за теплую руку, они идут по залитому солнцем двору академии. А вечером он возвращается в свою уютную, заставленную книгами и обычными комнатными цветами комнату, ложится в мягкую постель и спокойно засыпает, с радостью думая о завтрашнем дне. Реальность ударила наотмашь. Юри открыл глаз. Перед ним были всё те же голые бетонные стены, стальная дверь и антипричудные лампы под потолком. Тяжесть кандалов на ногах показалась невыносимой. Лилии в его глазнице болезненно сжались. Из единственного глаза Юри выкатилась крупная, горячая слеза. За ней еще одна. Они падали вниз, разбиваясь о картонную крышку подарочной коробки. Он жевал дорогой шоколад, но теперь чувствовал лишь вкус пепла и собственного отчаяния. Этот контраст между тем, кем он мог бы быть, и тем чудовищем, которым он стал, оказался слишком жестоким. Оставив недоеденные конфеты на столе, юноша побрел к кровати. Он рухнул на жесткий матрас и свернулся в клубок. Беззвучные рыдания сотрясали его худощавое тело. С текущими по бледным щекам слезами, проклиная свою судьбу и свою причуду, он провалился в тяжелый, темный сон. В мониторной комнате, за десятками экранов, сидел Шота Айзава. Он видел всё. Видел, как Юри ел, как замер, как начал плакать над коробкой от Мидории. Герой не зашел в камеру, чтобы утешить его. Он понимал, что его присутствие лишь разрушит этот момент болезненной человечности. Шота тяжело вздохнул, потирая переносицу, и сухо вбил в электронный журнал: «23:15. У объекта наблюдается выраженная депрессивная фаза и осознание собственного положения. Рекомендуется увеличить дозировку витаминов». Утро следующего дня. Тренировочный зал. Юри выглядел ужасно. Глаз опух от ночных слез, кожа приобрела землистый оттенок, а алые лилии поникли, словно лишившись жизненной силы. Айзава, не проронив ни слова о ночном срыве, вывел его из камеры и привел в просторный тренировочный зал. Там их уже ждал человек в строгой темной униформе и фирменной фуражке академии Шикецу. Молодой парень с узкими, прищуренными глазами и надменным выражением лица. Сэйдзи Шишикура. — Это и есть тот самый «эксперимент»? — Сэйдзи брезгливо сморщил нос, оглядывая сгорбленную фигуру Юри в смирительной рубашке. — Шота-сан, при всем уважении... он выглядит как нечто, что нужно держать в глухом изоляторе, а не в учебном заведении. У ЮЭЙ странные представления о благотворительности. Он смерил Юри уничижительным взглядом, словно перед ним лежал кусок грязи. — Я Сэйдзи Шишикура. Моя задача — проверить твою физиологию на податливость моей причуде. Посмотрим, насколько ты вообще «человек» под всеми этими мерзкими сорняками. Сэйдзи сделал шаг вперед, надменно вытягивая руку в кожаной перчатке, собираясь коснуться плеча Акайши. Но инстинкты симбиота оказались быстрее подавленной воли носителя. Как только чужая рука приблизилась, причуда Юри мгновенно отреагировала на угрозу. Кожа на его шее и руках с треском лопнула. Толстые, усеянные длинными острыми шипами терновые лозы вырвались наружу, стремительно обвивая его тело, словно колючая броня, образуя вокруг него угрожающий венец. Шипы впились в собственную плоть Юри, защищая его от чужого прикосновения. Сэйдзи брезгливо отдернул руку. — Какое отсутствие достоинства, — процедил он. — Твои инстинкты — это инстинкты дикого, неразумного сорняка. Шота-сан, он совершенно себя не контролирует. — Акайши, — голос Айзавы полоснул по ушам холодным металлом. Его волосы уже начали подниматься, а глаза вспыхнули алым. — Немедленно убери это. Ты здесь для проверки, а не для самообороны. Сверни тернии, или я сотру тебя и применю силу. Юри стоял с поникшей головой. Под холодными, угрожающими взглядами двух героев, он медленно, болезненно втянул шипастые лозы обратно под кожу. По его шее скатилась тонкая струйка крови от собственных шипов. Он опустил плечи, принимая свою участь. Сэйдзи удовлетворенно хмыкнул и шагнул вплотную. — Посмотрим, что останется от твоего гонора, когда ты потеряешь форму. Пальцы студента Шикецу коснулись плеча Юри. Причуда «Мясо» активировалась. Кости, мышцы и органы Юри начали сминаться, деформироваться и сжиматься под чудовищным давлением способности Сэйдзи. Плоть начала складываться внутрь себя, превращая человеческое тело в гротескный, бесформенный комок плоти. Но в этот самый последний момент, прежде чем его лицо окончательно деформировалось, Юри поднял голову. Его единственный глаз посмотрел на Айзаву и Шишикуру. И на его измученном лице внезапно расцвела улыбка. Это был не жуткий, маниакальный оскал. Это была теплая, светлая, почти безмятежная улыбка человека, который наконец-то обрел покой. Улыбка того, кто искренне верил, что эта агония — конец. Что он, наконец-то, готов к смерти, которая избавит его от этого бесконечного кошмара. Айзава замер, его сердце пропустило удар при виде этого выражения лица. Но было поздно. С влажным хрустом тело Юри окончательно свернулось в пульсирующий кусок мяса на полу тренировочного зала.