Плачут ли цветы по ночам?

Бесформенный, гротескный комок плоти, в который превратилось тело Юри под воздействием причуды Сэйдзи Шишикуры, пульсировал на холодном полу тренировочного зала. Изломанные, увядающие лепестки лилий жалко торчали из этой массы. Но как только Сэйдзи, повинуясь ледяному приказу Айзавы, щелкнул пальцами, отменяя действие «Мяса», плоть начала стремительно разворачиваться, с влажным хрустом возвращая кости, органы и мышцы на их законные места. Когда трансформация завершилась, Юри лежал на спине, тяжело и прерывисто дыша. На его бледном, покрытом испариной лице всё ещё блуждала та самая теплая, умиротворенная улыбка — улыбка человека, который был уверен, что перешагнул порог небытия. Но затем его грудная клетка судорожно дернулась, втягивая воздух. Правый глаз с черными концентрическими кольцами медленно приоткрылся. Взгляд сфокусировался на сером бетонном потолке полигона, затем на нависших над ним фигурах Айзавы и Шишикуры. Осознание того, что он всё ещё жив, ударило его наотмашь. Теплая улыбка мгновенно стекла с его лица, словно растаявшая маска. Ее место заняла мертвая, искаженная гримаса абсолютного, черного отчаяния. Он не умер. Кошмар продолжался. Айзава молча опустился на колено и грубо, но расчетливо защелкнул на ослабевших запястьях юноши тяжелые браслеты. — Вставай, — сухо скомандовал подпольный герой, рывком поднимая Юри на ноги. Тело подростка дрожало, словно натянутая струна. Каждый шаг отдавался глухой болью в перестроенных заново суставах. Обратный путь до специального крыла общежития прошел в гробовом молчании. Айзава шел позади, не спуская с него глаз, а Юри лишь механически переставлял ноги, погруженный в пучину своего отчаяния. Когда они дошли до изолятора, Айзава открыл тяжелую дверь и втолкнул юношу внутрь. Он уже собирался нажать кнопку блокировки, когда Юри, стоя по ту сторону толстой решетки, медленно поднял голову. Его взгляд был пустым, но голос, пробившийся сквозь тишину, сочился ядом и агонией. — Эй... — прошелестел Юри, впиваясь глазом в лицо учителя. — Хотите узнать, как это ощущалось? Айзава замер, его рука зависла над панелью управления. — Как агония, — продолжил Юри, и его голос сорвался на хрип. — Это ощущение... когда твоя плоть и кости сжимаются в груду мяса. Когда внутренние органы прессуются под тяжестью твоих же мышц. Когда каждое нервное окончание, каждый цветок, каждый корень в моем теле превращается в кровавую кашу... Это становится невыносимо больно. Юноша придвинулся ближе к прутьям решетки. Его бледные пальцы, скованные цепью, вцепились в металл. — Признайтесь честно. Вы специально это сделали? Чтобы поиздеваться надо мной? Помучить? Он смотрел на Айзаву с такой чистой, первобытной ненавистью, что она казалась осязаемой. — Я ненавижу вас. Слова повисли в воздухе тяжелым свинцом. Айзава не отвел взгляд. Лицо героя, всё ещё покрытое пластырями и мелкими шрамами после нападения в USJ, оставалось маской холодного профессионализма. Шота сделал шаг к решетке, так близко, что Юри мог почувствовать запах горького кофе и антисептиков, исходивший от его одежды. — Ошибаешься, — коротко и жестко бросил Айзава. — Если бы я хотел тебя мучить, я бы оставил тебя в Тартаре. Там боль длится годами, а не минуты. Его единственный открытый глаз смотрел прямо на увядающие лилии в глазнице подростка. — Это был тест на биологическую стабильность, инициированный Комиссией. Им нужно было знать, что произойдет с твоими «сорняками», если твое тело получит критические повреждения. Прорастешь ли ты сквозь всё здание, уничтожив его, или просто умрешь. Айзава на мгновение замолчал, его челюсть сжалась. — Ненавидь меня сколько угодно, Акайши. Это хотя бы какая-то эмоция, кроме твоего постоянного желания сдохнуть. Это значит, что ты ещё чувствуешь разницу между жизнью и кашей из органов. Он резко отстранился и ударил по кнопке блокировки. — Отдыхай. Твоя изоляция закончена. Дверь захлопнулась, погрузив Юри в полумрак. Прошло несколько дней. После трансформации причудой Шишикуры тело Юри так и не смогло нормально восстановиться. Симбиотические растения, составляющие часть его организма, перенесли катастрофический шок. Лишенные нормального света и энергии, они начали отмирать. Камера наполнилась едким, тошнотворным запахом гниющей органики и трупного разложения. Корни под кожей воспалились, бутоны, едва пробившиеся сквозь бледную плоть, почернели и покрылись слизью. Юри сидел на краю своей жесткой кровати, не двигаясь, часами глядя в одну точку. Он сдался. Его тело сдавалось. В один из таких вечеров тяжелая дверь камеры внезапно открылась. На пороге стоял Всемогущий. Символ Мира был в своей истинной, истощенной гражданской форме. На нем мешком висел желтый костюм, а глубоко посаженные глаза светились мягким светом. Но стоило ему сделать шаг внутрь, как он замер. Тяжелый, смрадный дух гнили ударил ему в нос. Это был запах смерти, который Тошинори слишком хорошо знал по зонам масштабных катастроф. Юри, сидящий на кровати, медленно повернул голову. Его правый глаз сфокусировался на вошедшем герое. Тонкие, потрескавшиеся губы растянулись в привычной, жуткой маниакальной улыбке. — Привет. Точнее... Здравствуйте, — прохрипел юноша. Всемогущий не отступил, хотя его рука инстинктивно сжалась. Он смотрел на эту жуткую, изломанную улыбку, и в его глубоко посаженных глазах отразилась не тревога за себя, а глубокая, почти отеческая скорбь. — Здравствуй, юный Акайши, — тихо ответил Тошинори Яги. Его голос не гремел, как на стадионах, он звучал глухо и очень по-человечески. — Я зашел навестить тебя перед тем, как 1-А вернется в академию со стажировок. Он сделал два шага вперед, намеренно игнорируя запах гнили, и сел на край привинченного к полу металлического стола. Его взгляд переместился на лилии в глазнице Юри — они выглядели серыми, подернутыми чем-то похожим на трупную плесень. — Айзава-кун сказал, что ты восстанавливаешься после... осложнений, — Всемогущий замолчал, с трудом подбирая слова. Он явно видел, что юноша в критическом состоянии, но не знал истинной причины. — Но этот запах... Твоя причуда. Она причиняет тебе боль, не так ли? Символ Мира протянул руку, словно хотел коснуться опущенного плеча подростка, но вовремя вспомнил про строгие правила безопасности, и его рука бессильно опустилась на колено. — Юри, я вытащил тебя из Тартара не для того, чтобы ты просто переехал в другую камеру. Я верил, что в ЮЭЙ ты сможешь... расцвести по-настоящему. Но сейчас я вижу, что ты увядаешь. Герой посмотрел на него с болезненной искренностью. — Скажи мне просто... чем я могу тебе помочь? Как учитель? Как человек? Тебе всё ещё... страшно быть здесь? Юри не шелохнулся. Его улыбка стала еще шире, еще безумнее, но в единственном глазу вспыхнул такой концентрированный, ядовитый огонь, что Всемогущему стало не по себе. — Расцвести? — голос Юри сорвался на сиплый, лающий клекот. — Расцвести? А для этого обязательно превращать меня в компост? Он дернулся вперед, насколько позволяли ремни, и его кандалы зазвенели. — Помочь? — прошипел он, впиваясь взглядом в лицо героя. — Помогите мне тем, что размозжите мне мозги по стенам этой камеры! Всемогущий вздрогнул, словно от физического удара. — Юный Акайши... — Ваше лицо... вы не знаете, да? — Юри скривил губы в отвратительной пародии на смех. — Хотите, расскажу? Он тяжело поднялся с кровати. Ноги в кандалах дрожали от слабости. Шаркая по линолеуму, он подошел почти вплотную к Символу Мира. — Чувствуете запах, да? Нет, это не осложнения. Это последствия. Мои растения вянут, я сам гнию заживо. Моё тело сдаётся. — Юри тяжело дышал, каждое слово давалось ему с болью. — Пару дней назад какой-то парень из Шикецу... или как их там. В общем, меня привели в тестовую камеру. И этот парень... он превратил меня в груду мяса. Буквально. Смял мои кости, органы, нервы и цветы в кровавую кашу. Это было мучительно. Ужасно. Невыносимо. Юри замолчал на секунду, вглядываясь в потрясенное, белеющее лицо Всемогущего. — Я думаю, вы никогда в жизни не испытывали боли, подобной моей. Как я могу «расцвести», когда надо мной так издеваются и пытают? Лучше бы вы меня не доставали из той камеры в Тартаре. В камере повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как капает конденсат с антипричудных ламп. — Тест на стабильность... — прошептал Тошинори. Его голос был надтреснутым и бесцветным. — Сэйдзи Шишикура... Он поднял глаза на Юри. В них не было жалости — в них был чистый, первобытный ужас и осознание собственной катастрофической вины. Он, человек, проповедующий спасение, не знал, что за его спиной программа «реабилитации» превратилась в жестокую вивисекцию. — Юный Акайши... — Тошинори закашлялся, прикрыв рот ладонью, и на пальцах остались красные пятна. — Я... я не знал. Айзава-кун сказал, что это будет стандартная проверка на совместимость. Я не думал, что они дойдут до... — О, а Айзава-сан рассказывал вам о моей попытке суицида? — Юри безжалостно прервал его, решив подлить масла в этот разгорающийся огонь. Его голос сочился ледяным ядом. — Или это он тоже скрыл? Слова сорвались с губ подростка, как лезвия. Всемогущий замер. Его тело мелко затряслось, он медленно повернул голову к дверному проему. И только сейчас Юри заметил, что в тенях коридора всё это время стоял Шота Айзава. Лицо подпольного героя оставалось непроницаемым. Рука, лежащая на лентах шарфа, побелела в костяшках. — Попытка... чего? — прохрипел Тошинори, вытирая рот дрожащей рукой. В его взгляде, устремленном на Айзаву, не было ничего от Символа Мира. Только пустота и непонимание. — Шота... Скажи мне, что он бредит из-за лекарств. Скажи, что этого не было. Айзава сделал шаг из тени в камеру. — Было, — отрезал он сухо, как топором рубанул. — В день фестиваля. Он использовал собственную причуду, чтобы задушить себя. Я вытащил его из петли за секунду до того, как его мозг окончательно отключился. — И ты... ты мне не сказал? — голос Всемогущего сорвался на шепот. — Ты скрыл это от меня? От комиссии?! — А что бы это изменило, Тошинори?! — Шота резко шагнул вперед, и его волосы взметнулись вверх. — Лишняя паника? Закрытие программы? Возврат его в Тартар, где его бы просто усыпили навсегда?! Я решал проблему логически! Я усилил надзор и ввёл подавители! У нас нет времени на сантименты, когда на кону его жизнь и безопасность школы! — Это не «проблема», Шота! Это ребенок! — Всемогущий ударил кулаком по столу, и звук эхом разнесся по блоку. — Он гниет заживо в этой бетонной коробке, пока мы играем в «реабилитацию» и «тесты»! Айзава перевел пылающий красным взгляд на Юри. — Видишь, чего ты добился? — тихо, с горечью сказал он юноше. — Ты столкнул нас лбами. Ты вылил свою желчь на единственного человека, который смотрел на тебя без брезгливости. Теперь он чувствует ту же боль, что и ты. Доволен, Танатос? Это и есть твой «сад»? Юри не отвел взгляда. Черные кольца в его глазу сузились. Вся накопившаяся ненависть, вся боль от гниющих под кожей стеблей выплеснулась наружу. — А ты предлагаешь мне врать ему, как мне здесь хорошо? — прорычал Юри, его голос дрожал от злобы. — Молчать о том, что меня тут пытают и издеваются? Ради чего? Ради его спокойной улыбки?! А МОЯ улыбка ничего не стоит?! Он обвел их обоих безумным, полным отчаяния взглядом. — Вы монстры. Не хуже меня. В камере воцарилась мертвая, душная тишина. Трупный запах от увядающих лилий стал настолько едким, что казалось, он пропитал сами стены. Айзава словно заледенел. Его красный взор погас, волосы тяжело опустились на плечи. Он смотрел на замученного, озлобленного подростка, и в его глазах больше не было ни капли превосходства или холодного расчета. Только горькое признание факта. — Моя задача была сделать тебя безопасным, — очень тихо сказал Шота. — Я смотрел на твои клетки, на твои показатели, на твою причуду. И я... проглядел тебя самого. Это не логическая ошибка. Это мой провал. Он медленно отвел взгляд, глядя на пятна слизи на полу. — Если ты считаешь меня монстром — пусть так. Я заслужил это право. Тошинори, — он посмотрел на сломленного Всемогущего. — Делай что хочешь. Я пойду к Незу и подам рапорт о превышении полномочий при тестировании. Шота развернулся и вышел из камеры. Дверь осталась приоткрытой. Всемогущий тяжело осел на пол прямо перед Юри, не заботясь о своем костюме. По его впалым щекам катились слезы, прорезая слой пыли. — Твоя улыбка... она стоит всего, Юри, — надломленно прошептал Символ Мира. — Прости меня. Я думал, что одного моего желания спасти тебя будет достаточно. Я забыл, что спасение — это не просто вытащить из клетки. Это... быть рядом, когда больно. Он посмотрел на подростка. В его глазах сияла отчаянная, болезненная решимость. — Больше никаких тестов. Я клянусь своей жизнью. Расскажи мне... о чем ты мечтаешь, Юри? Если отбросить эту тьму, эту боль... Что бы ты хотел увидеть? Если бы у тебя был один день нормальной жизни? Юри замер. Вопрос выбил его из колеи ярости. Он медленно опустился на пол напротив Всемогущего, прислонившись затылком к холодной бетонной стене. Он закрыл свой единственный глаз. Безумная ухмылка дрогнула, смягчилась, уступая место чему-то бесконечно наивному и хрупкому. Он начал говорить. Тихо. С мечтательной интонацией, словно рассказывал сказку, которую выучил наизусть за одиннадцать лет в темноте. — Я мечтаю о синем небе... — прошептал Юри. — О первом дне в академии в чистом костюме. Я иду в класс... и здороваюсь с одноклассниками. И они... они улыбаются мне. Не прячутся. Его голос стал чуть теплее. — Я иду в столовую и ем всё, что я захочу. Всё самое вкусное. А рядом за столом сидят девушки и парни. Затем... затем меня кормит девушка. Шоколадными конфетами с рук. И она краснеет, потому что стесняется, а не потому что боится. Как я держусь за руки с ней... И потом прихожу в свою комнату. А она полна обычных цветов и книг. И я засыпаю, думая о завтрашнем дне. И этот завтрашний день... он светлый. Юри замолчал. В камере было слышно лишь прерывистое дыхание Всемогущего. Юноша медленно открыл глаз, выныривая из своих фантазий, и посмотрел на плачущего героя-номер-один. Взгляд концентрических колец был лишен злобы. В нем плескалась лишь безграничная, всепоглощающая тоска по жизни, которой у него никогда не было.