В клетке с демонами

Антон пришел ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Он стоял перед служебным входом — черной железной дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен», на которой кто-то когда-то выцарапал что-то острое, но буквы уже затерлись до полной нечитаемости. Ручка двери была холодной, влажной, словно ее только что мыли. Или словно она была живой. Он вошел. Внутри пахло по-другому. Не так, как в кабинете Господина. Здесь пахло сыростью, старым деревом, металлом и еще чем-то неуловимым. Чем-то, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом. Коридор был узким, стены — облупленными, краска на них когда-то была темно-бордовой, а теперь напоминала засохшие пятна. Лампочки горели через одну, и свет их был каким-то больным, желтушным. Никто его не встретил. Антон сделал несколько шагов. Шаги гулко отдавались в пустоте. Он уже хотел окликнуть кого-нибудь, но вовремя прикусил язык — в таком месте кричать было страшно. Словно он разбудит то, что лучше не будить. В конце коридора обнаружилась небольшая комнатушка. Скорее закуток, чем комната. И первое, что он увидел — швабру. Она стояла в углу, прислоненная к стене, как копье. Рядом — ведро на колесиках. На ведре, словно на подносе, были аккуратно разложены несколько коробок с порошком. Названия он не разобрал — этикетки затерлись до дыр. А рядом, на единственном в этом закутке стуле, лежала аккуратно сложенная одежда. Темно-синяя рабочая куртка, какие носят в больницах или на складах. Резиновые перчатки — толстые, оранжевые, с высокими раструбами. И записка. Бумага была той же странной, желтоватой, что и контракт. Антон развернул ее. Почерк был мелким, аккуратным, с затейливыми завитушками, но при этом каким-то мягким, что ли. Он сразу представил Господина, склонившегося над столом, выводящего буквы своими длинными бледными пальцами. «Дорогой Антон Борисович Петров! Рад приветствовать вас на рабочем месте. Форма одежды — перед вами. Размер подобран приблизительно, надеюсь, не ошибся. Резиновые перчатки настоятельно рекомендую использовать — пыль здесь не простая, а химия для полов — агрессивная. Сегодняшние задачи: начать уборку со сцены. Далее — коридоры и подсобные помещения. Гримерки артистов пока не трогайте, у них там личное пространство. С выступающими вы познакомитесь в процессе. Некоторые из них обладают непростым характером, но прошу вас: не принимайте их слова слишком близко к сердцу. Они привыкли к определенной свободе самовыражения. Будьте с ними добры, и они ответят вам тем же. В конце концов, вы теперь часть одной семьи. Хорошей смены. С уважением, Господин». Антон перечитал записку дважды. «Часть одной семьи». Звучало почти уютно. Если не думать о том, где он находится и что это за место. Он сунул бумагу в карман рюкзака, рядом с контрактом, и начал переодеваться. Куртка оказалась немного великовата, но не критично. А перчатки — впору. Швабру и ведро он взял в руки и двинулся искать сцену. Коридоры петляли, как лабиринт. Антон проходил мимо закрытых дверей с табличками «Реквизитская», «Костюмерная», «Склад 3», «Не входить». Некоторые двери были приоткрыты, и в щели виднелась темнота, в которой угадывались очертания странных предметов — то ли декораций, то ли чего-то более жуткого. В одной из комнат на стене висело зеркало в тяжелой раме, и Антон, проходя мимо, поймал свое отражение — бледное, растерянное, с круглыми очками, похожими на два больших глаза. Он отвел взгляд и ускорил шаг. Некоторые помещения выглядели так, будто их не открывали годами. На полу — толстый слой пыли, в которой отпечатывались его следы. По углам — паутина, густая, серая, похожая на старую вату. В воздухе висела тишина, такая плотная, что в ушах начинало звенеть. Наконец, пройдя через двустворчатую дверь с выцветшей табличкой «Сцена», он вышел в зал. Это была она. Не шапито, не манеж, а именно сцена. Небольшая, но с высокими потолками, с тяжелыми бархатными занавесами по бокам, с несколькими рядами старых, обитых красным плюшем стульев. В зале царил полумрак, но сама сцена была залита светом. Антон поднял голову — прожекторов не было. Свет лился из высоких окон под самым потолком, в которые смотрела полная луна. Серебряный свет падал на доски сцены, делая их почти белыми, стерильными. Антон уже хотел выжать тряпку и приступить, как вдруг услышал звук. Скрипка — тихая, тягучая мелодия лилась откуда-то сверху, и он поднял голову. На сцене была очень высокая фигура. Она стояла в самом центре светового пятна, чуть повернувшись боком, и скрипка лежала у нее на плече, как продолжение руки. На ней был костюм — темно-синий, почти черный, с фиолетовыми вставками, расшитый чем-то, что в лунном свете казалось серебром. Широкие рукава, длинные полы, кружевное жабо у горла. Голова была покрыта капюшоном, под которым угадывался остроконечный колпак. И белая маска лисы с печальными глазами и застывшей полуулыбкой. Прорези для глаз смотрели куда-то в сторону, и Антон понял, что она его не видит. Она была в своем мире, в своей музыке, и мелодия, которую она играла, была грустной, тягучей, как осенняя паутина, которую ветер несет сквозь голые ветки. Антон замер. Он не мог шевелиться и дышать. Звук завораживал, проникал под кожу, спускался по позвоночнику холодными пальцами. Ему казалось, что если он сделает шаг, мелодия оборвется, и случится что-то непоправимое. Но она почувствовала. Ровно в ту секунду, когда взгляд Антона коснулся ее спины, смычок дрогнул. Скрипка взвизгнула и замолчала. Она обернулась. Через отверстия маски он увидел глаза. Большие, темные, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда она увидела его. В них был страх? Удивление? Что-то еще, чего он не мог прочитать. Она медленно опустила скрипку, выпрямилась во весь свой огромный рост — он даже не предполагал, что она такая высокая. Они смотрели друг на друга. Тишина в зале стала почти физической, давящей на плечи, на грудь. Антон понял, что надо что-то сказать. — Привет, — выдавил он. Голос прозвучал хрипло, чужим. Он поднял руку и помахал ей. Ведро качнулось и противно звякнуло. — Я… я новенький уборщик. Мне сказали начать со сцены. Она не двигалась. Мгновение, другое. Потом ее плечи опустились, и она словно выдохнула. Голос, когда она заговорила, оказался низким, с хрипотцой, будто она долго молчала. — Ах, да-да, — сказала она. — Сейчас. Она двинулась. Быстро, почти бесшумно, несмотря на длинные полы костюма. Прошла мимо Антона так близко, что он почувствовал запах — старых духов, воска и еще чего-то, от чего перехватило дыхание. Она скользнула за кулисы и исчезла в темноте. Антон стоял, глядя ей вслед, пока занавес за ней не перестал колыхаться. Сердце колотилось где-то в горле. Он выдохнул, потом еще раз. — Ну, — сказал он пустому залу. — Начинём. Он опустил ведро на пол, налил воды из принесенной с собой бутылки, насыпал порошку. Пена пошла сразу, густая, пахнущая чем-то химическим, резким. Он намочил тряпку, отжал, опустился на колени и начал мыть. Доски сцены были старыми, но гладкими, отполированными тысячами шагов. Вода ложилась на них темными пятнами, и в этих пятнах отражалась луна, дрожащая, неверная. Антон вел тряпку за тряпкой, чувствуя, как затекает спина, как от перчаток потеют руки. Где-то в здании скрипнула дверь, потом другая. Где-то за стеной послышался смех — высокий, звенящий, похожий на звон колокольчиков. А потом еще один — низкий, грудной, который прокатился по коридорам, как гром. Он не поднимал головы. Тер доски, стараясь делать это ровно, аккуратно. Пена хлюпала в ведре, тряпка шуршала по дереву. — Уборщик, значит, — раздался голос откуда-то сверху. Антон замер и поднял голову. На балконе, в полутьме, кто-то сидел, свесив длинные ноги в полосатых чулках. В свете луны блеснула красная ткань, и что-то пушистое, огромное, метнулось по перилам. — А я думала, Господин нам ужин привел, — сказал голос, и в нем слышалась улыбка. Острые, блестящие зубы сверкнули в темноте. Антон сглотнул. — Я уборщик, — повторил он. — Мне велели начать со сцены. — Ну-ну, — голос отозвался эхом. — Работай, уборщик. Только аккуратно. Мы тут… дорожим своим местом. Ноги в полосатых чулках исчезли. Хвост — а это точно был хвост, рыжий, пушистый, огромный — прошелся по перилам и скрылся во тьме. Антон опустил голову и продолжил тереть доски. Руки дрожали. Но он работал, потому что работа была единственным, что здесь имело смысл. Занавес медленно колыхался, словно кто-то невидимый прошел за ним. Где-то в глубине здания снова заиграла скрипка. Мелодия была другой — тревожной, беспокойной, как вопросы, на которые нет ответов. Антон Петров мыл сцену и старался не думать о том, что за ним наблюдают. Антон медленно брел по коридору, таща за собой ведро на колесиках. Швабра мерно постукивала древком по полу в такт его шагам. Ведро — веселее, дребезжало, как погремушка, нарушая гробовую тишину этого места. Он шел к выходу, чтобы сменить воду, но мысли были далеко. Перед глазами все еще стояла та фигура на сцене — высокая, залитая лунным светом, со скрипкой, застывшей на плече. Ее маска с печальными глазами, ее голос, хрипловатый, будто она давно ни с кем не говорила. Он даже не узнал ее имени. Просто разинул рот, как дурак, помахал рукой и уставился, как на диковинку. — Идиот, — прошептал он себе под нос. — Вежливость надо было проявить. Представиться. Спросить, как зовут. Может, она бы... Он не договорил. Не знал, что именно «она бы». Осталась бы? Заговорила? Сняла бы маску? Он вспомнил ее глаза в прорезях — большие, темные, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда она его увидела. Испуг? Удивление? Или что-то еще, чего он не смог прочитать? Антон вздохнул. Теперь уже поздно — она ушла. Может, еще встретит и тогда... Мысли оборвались, когда он уперся спиной во что-то мягкое. Стена? Нет, стены здесь жесткие, холодные, шершавые. А это было упругое, теплое и живое. По спине пробежали мурашки. Антон резко обернулся, отшатнувшись, и ведро жалобно звякнуло, ударившись о стену. Перед ним стояла Она. Очень высокая. Ему пришлось задрать голову, чтобы увидеть ее лицо — точнее, маску. Белая маска лисы, но другая. Не печальная, как у скрипачки. Эта улыбалась — хищно, оскаленно, с прищуренными прорезями для глаз, в которых угадывался насмешливый, изучающий взгляд. Ее костюм был красно-оранжевым, как осенняя листва или языки пламени. Расшитый золотыми нитями, отороченный белым мехом, он сиял даже в полумраке коридора. Остроконечный колпак с бубенцом на конце, жабо из перьев на шее. И хвост — огромный, пушистый, огненно-рыжий хвост, который медленно покачивался из стороны в сторону, как у сытого, довольного зверя. Антон узнал ее. Та самая, что сидела на балконе, свесив ноги в полосатых чулках. Та, что сказала про «ужин». Она наклонилась. Ее лицо в маске приблизилось к его лицу, и Антон почувствовал запах — сладкий, приторный, с горчинкой, как от старых духов и нагретой шерсти. Их глаза оказались на одном уровне. Ее голос, когда она заговорила, был низким, с мурлыкающими нотками, похожими на кошачье урчание. — Так значит, это ты у нас новый уборщик... Антон замялся. Язык прилип к нёбу. Он заметил, как хвост за ее спиной дернулся, и понял — это точно она, с балкона. Та, что разглядывала его сверху, пока он на коленях тер доски сцены. — Да, — выдавил он наконец. — Я... Антон. А тебя как звать? Она прищурилась. Сквозь прорези маски он не видел ее глаз, но чувствовал — она улыбается. Хищно, довольно, как кошка, которая нашла себе игрушку. — А я Алиса, — протянула она, растягивая гласные, будто пробуя имя на вкус. — Али-и-иса... Несколько секунд они смотрели друг на друга. Антон стоял, вцепившись в швабру, как в спасательный круг. Потом Алиса вытянула руку и кончиками пальцев — длинных, с острыми когтями, покрытыми оранжевым лаком — коснулась его подбородка. — Ты такой красивый, — сказала она тем же лисьим, мурлыкающим голосом. — Так бы и съела тебя. Антон покраснел. Щеки вспыхнули мгновенно, жаром ударило в виски. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но выдавил только: — Спасибо... Она не убирала пальцы. Когти легонько царапали кожу, не больно, но ощутимо. Антон чувствовал, как под ними бьется пульс. — Слушай, — Алиса вдруг наклонила голову, и бубенец на колпаке звякнул. — А ты веришь в демонов? Краска с лица Антона сошла мгновенно. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, липкий. Он вспомнил контракт. «Жар тысячи огней». «Ад вечный». «Не имеют права нанести смертельный вред». Он вспомнил, как Господин смеялся, называя это «формальностями». Он вспомнил глаза скрипачки — вертикальные зрачки и нечеловеческие. — Я... — начал он и запнулся. — Не знаю. Наверное... — Наверное? — перебила Алиса. В ее голосе зазвенело веселье. — Ну, давай посмотрим... Она взялась за край маски. — А если так? Маска с глухим щелчком отделилась от лица и Антон увидел ее. Не просто бледная кожа, а белая, как свежевыпавший снег, как фарфор, как сама смерть. Янтарные глаза с вертикальными зрачками, которые теперь не скрывала маска, смотрели на него в упор, светясь в полумраке желтоватым огнем. Острые, мелкие зубы, обнаженные в улыбке. Грим — ярко-рыжие тени вокруг глаз, выходящие острыми углами к вискам, черные линии от уголков губ к ушам, создающие иллюзию вечной, неестественной улыбки. Его лицо побелело. Страх скрутил внутренности ледяным узлом. Руки задрожали. Швабра выскользнула из пальцев, грохнулась на пол, и звук этот в тишине коридора показался выстрелом. Антон начал медленно отступать, не сводя с нее глаз. Он не мог отвести взгляд и не мог заставить себя смотреть куда-то еще. Алиса выпрямилась во весь свой огромный рост. Она была выше него на голову и теперь, без маски, казалась еще страшнее. Ее хвост медленно колыхался за спиной, как огненное знамя. Из-за поворота вышла Она — та скрипачка. Антон узнал ее по костюму — темно-синий, почти черный, с фиолетовыми вставками. Она двигалась быстро и бесшумно. Подойдя к Алисе, она попыталась прикрыть ее лицо ладонью, заслонить от Антона. — Нельзя, — голос скрипачки был тихим, но твердым. — Он еще не готов. Ты напугаешь его. Алиса отмахнулась, как от назойливой мухи. — Да ладно, — протянула она, не сводя с Антона горящих глаз. — Пусть привыкает. Все равно рано или поздно увидит. Она повернулась к скрипачке и одним плавным движением сорвала маску и с нее. Антон увидел второе лицо. Та же белая, фарфоровая кожа. Глаза — глубокие, синие, с вертикальными зрачками, которые сейчас смотрели на него с чем-то, похожим на вину или на стыд. Зубы — мелкие, острые, чуть приоткрытые, как будто она хотела что-то сказать, но не решалась. Грим — индиговые тени, переходящие в завитки, похожие на скрипичные ключи. На щеках — нотные станы, которые, казалось, пульсировали в такт ее дыханию. Она отвернулась от Алисы и сжала маску в руках так, что побелели костяшки. — Ты... — прошептала она. — Ты не понимаешь... Антон отступал дальше. Пятки скользили по грязному полу. Он не чувствовал ног. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он хотел бежать из этого коридора, из этого цирка, из этого кошмара куда угодно. Вдруг он уперся спиной во что-то мягкое. Не успел он обернуться, как почувствовал над собой дыхание. Теплое, сладковатое, с нотками чего-то гнилостного. Антон медленно повернул голову, заглянул через плечо вверх и увидел третье лицо. Белое, как мел. Зеленые глаза с вертикальными зрачками смотрели на него сверху вниз с хищным, довольным выражением. Ярко-розовые румяна на щеках, огромные нарисованные глаза с длинными ресницами, чешуйчатый узор на скулах. Губы — черной помадой, растянутые в улыбке, из которой торчали острые, заметно выступающие клыки. Она наклонилась ниже, и Антон почувствовал, как ее пальцы — длинные, цепкие — коснулись его плеча. — А ты куда собрался? — спросила она, и в ее голосе слышалось искреннее, детское любопытство. Смешанное с чем-то более темным, более опасным.