В клетке с демонами

Он начал медленно отходить. Ведро осталось валяться там, в коридоре, вместе с разлитой водой и брошенной шваброй. Антон даже не заметил, когда выпустил их из рук. Он просто двигался назад, к спасительной двери служебного входа, которая чернела в конце коридора. Они не двигались. Все трое стояли на месте, освещенные тусклым светом единственной лампочки, и смотрели. Алиса — с улыбкой, от которой хотелось закрыть глаза. Ее хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного. Скрипачка — с беспокойством. Ее пальцы сжимали край маски, которую она так и не надела обратно, и Антон видел, как дрожат ее длинные, тонкие пальцы. А третья почти не выражала эмоций. Только зеленые глаза с вертикальными зрачками следили за ним с холодным, изучающим интересом, как за мышью, которая уже обречена, но еще не знает об этом. Дверь была прямо за спиной. Антон сделал последний шаг. Затем он развернулся, рванул ручку, вылетел на улицу — и захлопнул дверь за собой. Стукнул кулаком по косяку, как будто это могло их удержать. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и землей. Антон сделал несколько шагов по гравию, тяжело дыша, и поднял глаза к небу. Луна висела огромным бледным диском, разливая по парку серебристый, почти больничный свет. Деревья стояли черными силуэтами, без ветра, без звука. Тишина была такой плотной, что он слышал, как стучит кровь в висках. А потом он начал гореть. Сначала Антон не понял. Просто стало очень жарко, как будто он зашел в сауну, где температура зашкалила за все мыслимые пределы. Потом он опустил взгляд и увидел огонь, который полыхал на его руках. Он лизал пальцы, запястья, перебирался на рукава куртки, пожирая ткань, но не причиняя ей вреда — ткань не тлела, не чернела, оставаясь целой. Это был огонь, который жег только живое. Антон вскрикнул, еще не от боли, а от ужаса. Он начал махать руками, пытаясь сдуть пламя, как сдувают свечку. Но огонь взметнулся выше, распространяясь по рукам, добираясь до плеч. — Нет! — вырвалось у него. — Нет-нет-нет! Тепло сменилось жаром, жар — огнем, а огонь — агонией. Он почувствовал, как пламя охватило ноги. Сначала было просто горячо, как если бы он стоял босиком на раскаленных углях. А потом наступила боль, от которой подкашиваются колени и темнеет в глазах. Антон упал на землю, начал кататься по гравию, пытаясь сбить пламя. Гравий впивался в кожу, но это было ничем по сравнению с тем, что творилось на его теле. Он кричал, не слыша собственного голоса, только чувствуя, как разрываются связки. Из глаз текли слезы — не от боли, а от первобытного ужаса перед тем, что он сейчас умрет. Сгорит заживо на пустом месте, под холодной луной, не понимая — за что? почему? — Нет-нет-нет! — знакомый голос прозвучал не его. Чья-то рука схватила его за шиворот — сильно, до хруста в позвонках — и дернула. Антон почувствовал, как летит по воздуху, как распахивается дверь, как его швыряют обратно — в темноту, в тепло, в запах пыли и старого дерева. Он упал на пол коридора, больно ударившись плечом, и огонь мгновенно погас. Как будто его и не было. Антон лежал на спине, глядя в потолок, где трещины в штукатурке складывались в причудливые узоры. Дышал часто, поверхностно, судорожно хватая ртом воздух. Грудная клетка ходила ходуном. Он медленно поднял руки и повернул ладонями вверх. Но там ничего. Ни ожогов, ни волдырей, ни покраснений. Кожа была бледной, как всегда, с синеватыми прожилками вен. Даже рукава куртки остались целыми. Он перевел взгляд, над ним стоял Господин. В длинном темном пальто, с цилиндром на голове и белой маской на лице. В прорезях масок горели глаза — черные, глубокие, без единого блика. Он смотрел на Антона сверху вниз, и в этом взгляде не было ни злости, ни сочувствия. Только спокойное, холодное наблюдение. — Что это было? — прошептал Антон. Голос сел, звучал хрипло, чужим. Господин молчал несколько секунд. Потом протянул руку и помог ему встать. Рука была холодной — такой же холодной, как в день подписания контракта. — Ты нарушил условия, Антон Борисович, — сказал Господин ровно, без привычного «хе-хе». — Пункт 7.3. Самовольное покидание территории цирка без уважительной причины. Антон открыл рот, чтобы сказать, что он просто испугался, что он только вышел на улицу, что это не считается. Но Господин поднял руку, и Антон замолчал. — Ты вышел за пределы цирка, — продолжил Господин. — Всего один шаг, но этого достаточно, — он наклонил голову, и цилиндр чуть съехал набок. — Жар тысячи огней, Антон. Я же предупреждал. Он помолчал. — В следующий раз я могу не успеть. Антон смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. За спиной послышался шорох — кто-то из демонесс отошел в сторону, кто-то тихо выдохнул. Хвост Алисы мелькнул в темноте и исчез. — Теперь ты понял, — Господин положил руку ему на плечо. — Добро пожаловать в цирк по-настоящему, Антон. Здесь не убегают — здесь работают. Он развернулся, прошел мимо замерших артисток и скрылся в темноте коридора. Только шаги — ровные, неспешные — еще несколько секунд отдавались эхом, а потом стихли. Антон остался стоять посреди коридора, прижимая руки к груди. Они были очень холодными, как будто никогда и не горели.

***

Он стоял перед столом, и его трясло. Не от страха — от злости. Горячей, слепой, какой-то детской, когда хочется бить кулаками по стене и кричать, что это нечестно. — Вы не предупредили! — голос Антона сорвался на фальцет. — Вы сказали, что это формальности! Что юристы придумали! А сами... сами... Он не договорил. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Господин сидел в своем кресле — спокойный, неподвижный, сложив длинные пальцы домиком. В прорезях маски глаза блестели без единой эмоции. — Антон Борисович, — сказал он мягко, вкрадчиво. — Я ничего не говорил о том, что это не всерьез. Я сказал "не обращай внимания". Это разные вещи, знаешь ли. Ты подписал контракт. Взрослый человек. Совершеннолетний. Студент, наконец. Неужели ты думал, что в таких местах берут "формальностями"? Антон сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он хотел что-то крикнуть, ударить по столу, схватить этого человека в маске и трясти, пока тот не объяснит. Но вместо этого он выдохнул и сказал тихо, почти шепотом: — Я хочу разорвать контракт. Господин замер. Мгновение — тишина, такая густая, что можно было резать ножом. Потом он медленно кивнул. — Мгм... — он чуть наклонил голову. — Ну хорошо... Он полез в тумбочку, достал оттуда бумагу — тот самый контракт на желтоватых листах. Протянул его Антону через стол. Антон схватил договор так, словно это была змея, которую он собирался задушить. — Как хочешь, — сказал Господин, откидываясь на спинку кресла. — Но тогда ты умрешь... Антон не дослушал. Он схватил контракт обеими руками, взялся за край и рванул. Бумага жалобно хрустнула, пошла трещиной — маленькой, тонкой, не больше сантиметра. Но этого хватило. Боль пришла мгновенно. Не как жар — как тысячи игл, которые воткнулись в каждый орган, каждый сосуд, каждую клетку. Они пронзили легкие, сердце, печень, почки. Пронзили мозг, заставив белый свет перед глазами погаснуть и смениться черным. Антон согнулся пополам, выпустив контракт из рук. Он схватился за живот, потом за грудь, потом за голову — везде, где была боль. А она была везде. Ему казалось, что его разбирают на части, медленно, с наслаждением, позволяя чувствовать каждое движение. Господин подошел к нему бесшумно, как тень. Наклонился, заглянул в лицо снизу — и в прорезях маски Антон увидел глаза. Черные, глубокие, в которых не было ни жалости, ни насмешки. Только констатация факта. — Контракт, — сказал Господин тихо, почти ласково, — прекратит действовать через год. Ровно через год с момента подписания. Тогда ты будешь свободен. Ни секундой раньше. Он выпрямился, отряхнул пальто. — Ну что, Антон Борисович, — в голосе снова появились привычные нотки, почти веселые. — Что будешь делать? Антон выпрямился. Он провел рукой по лицу, стирая влагу со щек, и посмотрел на Господина. Взгляд был тяжелым, мутным, как у боксера после удара. — А как вернуться домой? — спросил он, и голос сел на последнем слоге. — Или на учебу? У меня сестра. У меня универ. Я не могу здесь… — Тебе не разрешается покидать территорию цирка без уважительной причины, — перебил Господин, возвращаясь в кресло. — Это прописано. Но причины, которые ты назвал — дом, учеба, сестра — это, знаешь ли, очень даже уважительные причины. — Он постучал пальцем по столу. — В крайнем случае, можешь отпроситься у меня или… у Екатерины. Антон нахмурился. Екатерина? Кто это? Одна из тех троих? Но спрашивать сейчас не было сил. — Мне хотя бы будут платить? — спросил он. Вопрос прозвучал жалко, по-детски, но это было единственное, что оставалось. Единственный якорь в реальности, которая стремительно уплывала из-под ног. В голосе Господина послышалась прежняя радость. Сухой, шуршащий смех, похожий на шорох осенних листьев. — Конечно, Антон! Все по контракту. Оплата за каждую смену. Наличными, в конце вечера. — Он наклонился вперед, и цилиндр съехал на лоб. — Я же не демон жадности, чтобы не платить за труд. Хе-хе. Антон нахмурился сильнее. — Вы специально так говорите? Про демонов? — Что ты, что ты, — Господин отмахнулся. — Образные выражения. Я же директор цирка, а не… ну, сам понимаешь. Антон не понимал. Но у него не осталось сил, чтобы спрашивать. Он нагнулся, поднял контракт с пола. Листы были целы — только уголок чуть надорван, тот самый, за который он тянул. Он протянул бумагу Господину. — Я отработаю, — сказал он глухо. — Год... А потом уйду. Господин схватил контракт с живостью, которой от него не ожидали. Сунул его в ящик, захлопнул, повернул ключ. Потом протянул руку через стол — длинную, бледную, с идеальными ногтями. — Вот и отлично! — в голосе звенело искреннее, почти детское ликование. Он схватил руку Антона и начал трясти — сильно, энергично, так, что у того заходили ходуном плечи. — Еще раз поздравляю с поступлением в команду! Добро пожаловать, добро пожаловать! Работай хорошо, и мы поладим. Да, и не вздумай больше выбегать — в следующий раз могу не успеть. У нас будет хороший год, Антон Борисович. Хе-хе. Хе-хе-хе! Он отпустил руку. Антон отступил на шаг, потирая занемевшие пальцы. — До завтра, — сказал он и направился к двери. — До завтра! — Господин махал ему вслед. — Счастливой дороги! Хороших снов! Не опаздывай! Антон шел по кабинету, чувствуя спиной взгляд. Дверь приближалась медленно, словно он шел через вязкий воздух. — Завтра в семь! Не забывай! — донеслось сзади. — Удачи! Антон вышел в коридор, закрыв дверь за собой. Прислонился к стене и стоял так несколько секунд, слушая, как внутри, в кабинете, стихает смех. Потом он сделал несколько шагов. Коридор был пуст, а где-то вдалеке горел тусклый свет аварийной лампы. Он остановился. — Я продался демону, — сказал он в пустоту. Голос прозвучал глухо, как в вате. — Я продался демону... Он тихо рассмеялся. Смех вышел хриплым, надломленным, похожим на кашель. Провел рукой по волосам — мокрым, слипшимся от пота. Открыл лицо. В тусклом свете оно казалось бледным, осунувшимся, с темными кругами под глазами. Лицо человека, который только что понял, что загнан в угол. И выхода нет. — Я продался демону... — повторил он в третий раз. — Ха... Ха... Ха... Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Антон опустил руку, поправил очки и побрел к выходу. Туда, где его ждал холодный ночной парк, луна и тишина. Где, пока что, его не жгло.