В клетке с демонами

И вот новый вечер. Антон сидел на коленях посреди сцены. Ведро с мыльной водой стояло слева, тряпка ходила взад-вперед по старым доскам — ритмично, монотонно, почти механически. Он водил ею по одному и тому же месту уже минут пять, но не замечал этого. Голова была занята другим — контракт. Он достал его вчера, попросив у Господина. Он перечитал от корки до корки — медленно и внимательно. Каждое слово, каждую запятую, каждый пункт с этим дурацким «жаром тысячи огней», который теперь не казался такой уж дурацкой страшилкой. Он перечитал его сегодня утром, перед уходом в универ. Перечитал в автобусе, когда ехал на вечернюю смену. Перечитал в коридоре, прежде чем взять швабру. И теперь, водя тряпкой по сцене, он повторял про себя ключевые пункты, как единственную страховку в этом безумном месте. Пункт 4.3. Самовольное покидание — жар тысячи огней. Не выходить без спроса. Пункт 7.1. Разглашение тайн — жар тысячи огней. Молчать. Пункт 9.0. Персонал не имеет права нанести смертельный вред. Пункт 12.0. Он не должен провоцировать. Не бесить их. Не доводить до крайности. Пункт 13.0. Исполнитель обязуется соблюдать чистоту на территории цирка, в том числе на сцене, в коридорах и подсобных помещениях. Нарушение карается выговором и дополнительной сменой без оплаты. «Хотя бы не огнем», — подумал Антон и нервно хмыкнул. Вот до чего он докатился — радуется, что за грязную половую тряпку его не поджаривают заживо. Он тер пол сильнее и сильнее. Тряпка скрипела по дереву, вода темнела, смешиваясь с вековой пылью. Он нахмурился, чувствуя, как от напряжения начинает ныть спина. Всего три дня он здесь, а казалось — вечность. Он уже привык к запахам — пыли, старого дерева, той сладковатой нотке, которая тянулась из глубин цирка, как дыхание спящего зверя. Привык к полумраку коридоров, к скрипу половиц, к тяжелым бархатным занавесам, которые колыхались, даже когда не было ветра. Привык к тому, что за ним наблюдают. Из углов, из-за портьер, из темноты балконов. Страх остался, но он просто научился жить с ним. Половица прогнулась за спиной. Звук был тихим, почти неслышным — легкий скрип, на который Антон раньше даже не обратил бы внимания. Но сейчас его слух обострился до предела. Он вздрогнул, замер, сжимая тряпку так, что побелели костяшки, и резко обернулся. Она стояла в двух шагах — Полина. Высокая, темно-синий костюм с фиолетовыми вставками мерцал в полумраке, длинные рукава свисали почти до пола. Белая маска лисы с печальными глазами смотрела на него в упор. Скрипки в руках не было — только длинные, тонкие пальцы, переплетенные перед собой, как в молитве. Антон напрягся. Тряпка в руке стала мокрым, холодным оружием, единственным, что было. Он не встал с колен, но тело подобралось, готовое к прыжку или к бегству. Демоница заметила это. Сквозь прорези маски он увидел, как ее глаза — синие, с вертикальными зрачками — расширились. Она сделала шаг назад, тихо, почти бесшумно, и опустила руки. Жест был явным: «Я не трону тебя. Смотри, я отхожу». Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тишина стояла такая, что Антон слышал, как вода капает с тряпки на доски. Он решил нарушить первым. — Что-то не так? — спросил он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Наверное, потому что сил на страх уже не оставалось. Полина замялась. Ее пальцы снова переплелись, затеребили край рукава. — Я... — начала она и запнулась. — Я понимаю, что всё так неожиданно... и что вчера... Алиса... и Катя... они не должны были... я хотела сказать... Антон понял — она пыталась поддержать. Не знала, как, не умела — может, разучилась за годы, проведенные здесь. Но пыталась. — Всё нормально, — перебил он, возвращаясь к полу. Плечо напряглось, давая ей знак, что разговор окончен. Полина замолчала. Еще несколько секунд стояла, не зная, куда деть руки и себя. Потом сделала шаг вперед. Медленно, осторожно, как к раненому зверю. Присела рядом на корточки — неловко из-за длинных ног, подвернув подол костюма, чтобы не запачкать. — Давай помогу, — сказала она тихо. И протянула руку. Длинные, бледные пальцы коснулись тряпки, легли сверху, пытаясь забрать ее. Антон дернулся, сжал сильнее. — Не надо, — сказал он отрывисто. — Я сам. Это моя работа. — Я знаю, — не убирала она руку. — Но мне несложно, правда. Я хочу помочь. — Не нужно. — Антон... Случайность вышла дурацкая. Полина потянулась за тряпкой, он — за ней, локти столкнулись, и ее острый костяной выступ въехал ему прямо в переносицу. — Твою мать, — выдохнул Антон, отшатываясь на шаг. Очки сползли набок. Он схватился за лицо, и под пальцами сразу стало мокро, тепло, липко. Нос заломило так, что на глаза навернулись слезы. Он убрал руку — ладонь была в крови. Ярко-красной, почти черной в тусклом свете. — Ох, Люцифер! — Полина выпучила глаза, насколько это вообще было возможно сквозь маску. — Антон! Я... я не специально! Прости, прости, прости! Она заметалась, не зная, что делать. Потом осторожно взяла его за запястье и отвела руку от лица. — Дай посмотреть... Она наклонилась ближе. В прорези маски мелькнули ее синие глаза, расширенные от ужаса. Кровь текла из носа, заливала верхнюю губу, капала на пол. Антон выглядел жалко — бледный, растерянный, с алыми разводами на лице. Но он тут же дернул головой назад, запрокидывая лицо к потолку, как учили в детстве. Зажал нос пальцами, задрал подбородок. — Не надо, — пробормотал он сквозь пальцы. — Все нормально. — Нормально?! — Полина всплеснула руками. Она опустилась на колени, подставила ладонь под его лицо, ловя капли. — У тебя кровь течет! Я ударила тебя! Это не нормально! — Говорю же, все... Он не договорил. Кровь капнула на ее руку. Темное пятно расползлось по бледной коже. Полина замерла, глядя на него. Антон осторожно выпрямился, достал из кармана платок, прижал к носу. Потом, одной рукой, медленно, но твердо отодвинул ее руку в сторону. — Все нормально, — повторил он, глядя куда-то в сторону. — Правда. Я в аптеку схожу. Не переживай. Он развернулся и пошел к выходу со сцены, держа платок у лица. Спина была прямой, шаги — быстрыми. Он не обернулся. Полина осталась стоять на коленях посреди сцены. Она смотрела ему вслед, пока тяжелый занавес не упал, скрыв его фигуру. Сердце колотилось где-то в горле. Беспокойство, стыд, страх — все смешалось в комок, который не получалось проглотить. А потом она опустила взгляд на свою руку. На ладони, прямо в центре, расплывалась небольшая лужица. Темно-алая, густая, еще теплая — его кровь. Пальцы дрогнули сами собой. Полина замерла, глядя на этот маленький алый океан на своей собственной коже. Внутри что-то щелкнуло. Тихо, едва слышно — как открывается дверца клетки, которую ты никогда не открывал. Или которую кто-то открыл за тебя. Она медленно поднесла руку к лицу. Пальцы другой руки нащупали край маски и приподняли. Маска скользнула вверх, обнажая рот — бледные губы, острые клыки, которые сами собой обнажились в предвкушении. Секунда колебания и последний человеческий вздох. Она приоткрыла рот и придвинула ладонь к губам. Язык коснулся крови первым — горячим, влажным, живым. И мир перевернулся. Полина не пила — она впитывала. Глоток, второй — но это не глотки, это касания, пробные, робкие, как первый поцелуй. Кровь оказалась густой, солоноватой, с металлическим привкусом и чем-то еще. Чем-то, что заставило внутренности сжаться в тугой узел. Что-то, чего не было веками. Настоящая, горячая, человеческая жизнь, которая текла по этим сосудам всего минуту назад. Она прижала ладонь ко рту. Язык прошелся по коже, собирая остатки, потом еще раз и еще. Дыхание сбилось, стало тяжелым, рваным. Внутри разгорался огонь — не тот, жаркий и карающий, которым пугал контракт. А другой — глубокий, тягучий, растекающийся по животу, по бедрам, по кончикам пальцев. Давно она не чувствовала такого. Кровь кончилась. Ладонь была чистой — только влажные следы от языка. Но она не могла остановиться. Полина начала облизывать каждый палец. Медленно, со вкусом, вбирая в рот по фаланге, ощупывая языком кожу, ногти, складки — везде, где могла остаться эта алая влага. Глаза закрылись. Из горла вырвался низкий, грудной стон. Вторая рука, та, что упиралась в пол, сама собой двинулась вверх. Пальцы скользнули по бедру, сжали ткань костюма, потянули. Она не отдавала себе отчета. Тело действовало само, подчиняясь древнему, забытому инстинкту, который никакой контракт не мог подавить. Она медленно сползла на пол, упираясь спиной в доски сцены. Голова запрокинулась, маска с глухим стуком ударилась о дерево. Лицо — белое, фарфоровое, с вертикальными зрачками, которые сейчас закатились куда-то вверх — было обращено к потолку. Она улыбалась. Клыки блестели в лунном свете. Дыхание стало чаще, прерывистее. Одна рука все еще была у рта — она обсасывала последний палец, вбирая его до основания. Другая — исчезла где-то в складках костюма, двигаясь в ритме, который нарастал, становился все быстрее, все отчаяннее. Из горла вырывались звуки — не то стоны, не то рычание. Тихие, придушенные, полные боли и наслаждения одновременно. Она не могла остановиться, да и не хотела. Его кровь все еще была на языке, и от этого кружилась голова, и темнело в глазах, и тело выгибалось дугой. Внутри горело так, что хотелось кричать, умереть и воскреснуть. Последняя капля была проглочена. Последний палец облизан. Полина лежала на полу, тяжело дыша, раскинув руки в стороны. Глаза смотрели в потолок — пустые, бессмысленные, полные того сладкого, животного удовлетворения, которое бывает только после долгой голодовки. Кровь на губах засохла, превратилась в тонкую корку. Она медленно села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Дрожь пробежала по телу — мелкая, нервная, не то от холода, не то от стыда. — Что я наделала?... — прошептала она в пустоту. Никто не ответил. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Шаги Антона — тихие, быстрые — прошли мимо сцены, не задерживаясь. Полина сидела на грязном полу, облизывая губы, и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, еще теплится этот огонь. Тот, который она не сможет погасить уже никогда.