Четвёртый лишний?

-…в общем, Толь, извини, что тебе пришлось это всё наблюдать и выслушивать, - на одном дыхании выдаёт Ольга, закончив рассказывать о том, что, собственно, произошло в буфете несколько часов назад. -За что «извини»? – а вот Ломов совершенно искренне не понимает, почему эта странная девушка вместо того, чтобы высказать ему за спровоцированную по его вине ссору со своим кавалером, просит у него же прощения за действия этого самого кавалера и как будто вообще не переживает из-за размолвки, - Оль, это я извиняться должен. У меня и в мыслях не было изображать из себя третьего лишнего… Они сидят на диване в комнате отдыха, куда как-то сразу переместились, увлёкшись разговором, из морга, чтобы не отвлекать Тукаева. Тем более, все необходимые заключения старлей у Артёма забрала, а отсвечивать на его рабочем месте во время экспертизы – та ещё идея, особенно когда, по мнению Дунаевой, им с Толей совершенно точно было необходимо поговорить с глазу на глаз. Ольга в ответ на его оправдания только отмахивается беспечно: -Во-первых, если уж сегодня и нарисовался в ФЭС кто-то лишний – то это явно не ты. Гранин уже сто лет в обед как не мой, а бывший. А во-вторых, даже если бы мы встречались – это всё равно не давало бы ему права устраивать скандал из-за того, что я смею с кем-то общаться. Особенно принимая во внимание, - усмехается иронично, - некоторое его поведение в последнее время. Но этим я тебя точно грузить не хочу, так что пардон, разболталась тут. -Я правда тебя не обидел? Честно говорю, я и не думал к тебе приставать, просто позаботиться хотел. -Спасибо, - Ольга искренне улыбается, и даже Толя со своим врождённым комплексом вины за всё на свете понимает, что не смотрят так люди, затаившие обиду, - Я так и поняла. Буду рада, если у нас со временем получится подружиться, - добавляет запросто, как нечто само собой разумеющееся. Не улыбнуться ей в ответ решительно невозможно. Даже с его прошлым, в котором тоже имела место дружба с девушкой. И действительно именно дружба, а не то, что привыкли смаковать в своих сплетнях любители мерзкого скользкого словечка «френдзона»… *** (восемь лет назад) Впервые Толя видит её утром в семинарской аудитории, чуть не опоздав на первую пару. И не просто замечает, а буквально-таки спотыкается о неё взглядом, даже головой трясёт в растерянности: «брррр, у меня что, глюки?». Не было никогда у них на физтехе такой студентки! А теперь вот сидит, как ни в чём не бывало, за предпоследней партой на среднем ряду. Маленькая, худенькая, с рыжевато-русыми волосами, заплетёнными в небрежную косу. Видимо, каким-то шестым чувством она замечает пристальное недоуменное наблюдение за собственной скромной персоной и оборачивается на Ломова. Первое, что он ощущает в тот момент – удивление. Почти детский, наивно-открытый взгляд серо-голубых глаз этой девчонки никак не вяжется с физтехом, где представительницы прекрасного пола испокон веку чётко делились на две несмешиваемые категории: амбициозные трудоголички-отличницы с красными от бессонных ночей глазами, не вылезающие из-за библиотечных компьютеров и пахнущие кофе и хлоргексидином, и не менее амбициозные, но делающие ставку на другую сферу жизни дочери обеспеченных людей – гламурные, всегда безупречно выглядящие, вопреки стереотипам далеко не глупые, но над имиджем всё равно трясущиеся больше, чем над содержимым собственных зачёток. А тут эта незнакомка, ни в одну из обозначенных групп не вписывающаяся и кажущаяся одновременно гостьей с другой планеты и ребёнком не старше шестнадцати. Может быть, она какой-нибудь гений в юбке, перескочивший через пару классов и поступивший экстерном? Этот вопрос Толя и задаёт ничтоже сумнящеся, когда обернувшаяся на него девушка улыбается удивлённо и немного растерянно здоровается. В результате он узнаёт, что эфирное создание в миру зовётся Любой Глушаковой, гением себя не считает и просто перевелась в середине семестра из другого вуза в связи с переездом родителей, с которыми и живёт. А ещё оказывается, что ей никакие не шестнадцать лет, а вполне себе даже двадцать. Узнав сей факт, Ломов чуть воздухом в шоке не давится – она ровесница его однокурсников и, получается, на полтора года старше его. Вот ведь как бывает… А ещё бывает, что люди с порога чувствуют друг в друге «своё» и начинают держаться вместе. До этого Толя ни с кем в институте близко не дружил, контактируя со всеми ровно, постольку-поскольку и по большей части лишь по учёбе. С некоторой натяжкой он мог назвать своим приятелем одного только Витьку Борисова из параллельной группы – да и то общались они по большей части лишь на переменах в самом универе и скорее от нечего делать. А с Любой с самого начала выходит как-то не так. Настолько не так, что их общение привлекает к себе внимание всего потока – и не сказать, чтобы внимание это было со знаком «плюс». По какой неведомой причине весь курс невзлюбил добрую, открытую и искреннюю Любу, присвоив ей кучу обидных прозвищ вроде «лохушка», «рифмоплётка», «принцесса из дурдома» и тому подобных – Толя не понимает категорически. И, не имея привычки лукавить и юлить, спрашивает у товарищей напрямую, что она им такого сделала. Но в ответ, увы, не слышит ничего внятного, кроме ухмылок и ехидного «а ты что, в эту малахольную втрескался, что ли? Может, она и про тебя стишки пишет на этих своих листочках?». Вступать в пререкания с неожиданно зашоренными для своей специальности однокурсниками Ломов никакого желания не имеет, раз за разом продолжая заступаться за новую подругу, но слухи касаемо его самого упёрто игнорируя. Если у них, при всей их отличной успеваемости, не хватает кругозора, чтобы осмыслить простейшее понятие «дружба между парнем и девушкой» – это исключительно их половые трудности, ни его, ни Любы никоим образом не касающиеся. Стихи, кстати, эта чудная девчонка действительно пишет – иногда даже на слишком скучных лекциях предаётся вдохновению вместо расправы над гранитом науки. Правда, кроме Толи, никто на курсе их и не читал – слишком хорошо начинающая поэтесса прячет их от чужих недоброжелательных глаз. А вот ему показывала, да – и в них ни строчки о романтической любви к кому бы то ни было. Зато много размышлений – то смешных, то грустных, то тревожных – обо всём на свете. О городе-металлурге, о переполненном автобусе, солнечных зайчиках, бабушкиной кошке по кличке Буся и – перечёркано, рвано, скомкано – о том, как всё-таки трудно быть одной в толпе, даже если тебя учили быть сильной. Толя прекрасно её понимает – сам с детства вечный одиночка в любой компании, начиная с родной семьи. Поэтому делает всё возможное, чтобы ей стало хоть немного поуютнее в этом враждебном месте. Не устаёт защищать её от нападок и травли, подключив в качестве группы поддержки того самого Витьку Борисова – вполне нормального, кстати, парня, тоже не переваривающего склок, интриг и прочей подобной мерзости. Жаль только, двух ребят, заступающихся за «городскую сумасшедшую», никто всерьёз не слышит. Но Толя по-прежнему изворачивается как может, чтобы при любом удобном случае составить Любе компанию и не оставлять одну. Помогает ей с информатикой, а она ему – с анализом иностранных статей. Иногда подбивает её сбежать с особо нудной лекции по какому-нибудь дурацкому непрофильному предмету и отправиться гулять в парк. Всегда готов выслушать, обнять и побыть «жилеткой», если ей плохо – но вот сам не рассказывает о домашней преисподней, из которой сбежал в шестнадцать лет, роняя тапки. Не для её это ушей. Совсем скоро, впрочем, выясняется, что не рассказал совершенно правильно – может быть, она бы его и поняла, но совершенно точно чувствовала бы себя виноватой в том, что ей повезло больше. А она никоим образом не заслужила мучиться от чувства вины. Но начинается всё с того, что травля достигает критической точки. Любе начинают писать анонимные гадости, смысл которых сводится к тому, что блаженной дурочке вроде неё место не на физтехе, а в институте благородных девиц, что лучше бы ей свалить отсюда подобру-поздорову, пока, цитируя дословно, «ей не придали ускорение». В соцсети появляется маленькая, но мерзкая группа, где те же анонимы выкладывают её сделанные исподтишка фотографии в самых неприглядных ракурсах – например, такие, где она сонная и растрёпанная чуть не отключается на семинаре по физколлоидной химии или стоит в столовой с наполовину пустым стаканчиком кофе, оставшееся содержимое которого умудрилась пролить на себя. Гадкие посты с фото – дрянь, конечно, та ещё, но терпимая, а вот неприкрытых угроз «ускорением» девушка вынести уже не может и в один прекрасный день звонит отцу. С которым ей, в отличие от самого Толи, крайне повезло. Запыхавшийся и красный от гнева Сергей Петрович Глушаков появляется на пороге общежития в тот же вечер и демонстрирует полную готовность «разобраться с администрацией этой вашей шараги, позволяющей всяким соплякам травить порядочных девушек, как тараканов». Люба еле упрашивает его не раздувать историю, а просто тихо забрать её отсюда и перевести в любой другой вуз, пусть рангом пониже, где готовят физиков и учителей данного предмета. Против умоляющих глаз любимой дочери, находящейся в полном отчаянии, бессилен любой нормальный отец – поэтому скандал на физтехе так и не успевает разгореться, а через пару дней документы девушки перекочёвывают в местный педагогический на естественнонаучный факультет. Прощаясь с Толей, подруга плачет и обещает не пропадать с радаров. Благодарит и его, и Витьку за безуспешные, но искренние попытки защитить. Говорит, что, как ни странно, ни на кого не держит зла, и хочет, чтобы даже у этих странных людей, затеявших травлю, всё было хорошо, но от неё подальше. И первое время действительно звонит и пишет, пока не вмешивается простая, прозаичная, жестокая взрослая реальность, не оставляющая места для юношеской сентиментальности… *** Нынешний Толя ловит себя не только на светлых воспоминаниях, но и на совершенно неблагородной, пусть и тщательно задвигаемой на задворки сознания зависти. Да, конечно, того, что пережила в юности его институтская подруга, и врагу не пожелаешь. Но, несмотря на всю жуть, у неё был родной человек рядом, который спас, вытащил, позаботился. А вот он сам такого не заслужил. В школьные годы он и сам был жертвой далеко не всегда безобидных шуточек, а позже – и откровенной травли. И если поначалу пытался обращаться за помощью к родителям, то классу к восьмому понял, что ничего путного, кроме «сам виноват, других-то так не задевают» не услышит никогда и ни при каких обстоятельствах. Хорошо, хоть Любе повезло. Она как никто заслужила покой, комфорт и безопасность. Понять бы ещё, почему он сам, судя по его жизни, даже малой доли всего этого не заслуживает… -Приём-приём, говорит Земля, вас не слышно, повторите сигнал! Толю резко выдёргивает из воспоминаний звонкий голос новой знакомой. Вздрогнув от неожиданности, он вновь упирается взглядом в смеющиеся тёмно-карие глаза. -Чёрт… Извини, Оль, задумался, - привычно оправдывается за очередную, по его мнению, непростительную оплошность, - Ты что-то хотела сказать? -Да в общем-то, ничего, - беспечно пожимает плечами Дунаева, - кроме того, что шли Пашку Гранина лесом, если он, не дай бог, к тебе прицепится. Он, в принципе, нормальный мужик, но иногда его слишком уж заносит в своём самомнении, будто он не капитан, а как минимум генерал и куратор ФЭС. В общем, ну его в болото, пойдём лучше к Амели… то есть, тьфу, Оксане… с Андреем, они, если верить написанному, - показывает на экран собственного смартфона, - нашли что-то, чем можно прижать подозреваемого в ограблении. -Понял, - коротко отзывается Ломов: уж что-что, а быстро настраиваться на рабочий лад он умеет. Да и попробуй тут не перестройся, когда тебя с порога взялись опекать сначала Оксана, а теперь ещё и эта ходячая кофейная катастрофа! В лаборатории для него действительно находится работа – нужно проверить криптокошелёк, открытый на подставное лицо, но служащий постоянным источником денежных переводов на счёт подозреваемого. Что ж: руководитель техотдела сказал «надо» – новичок ответил «есть». И новая работа, как он себе это и представлял, захватывает его с головой. Он погружается в коды доступа и траектории движения средств настолько, что не слышит никого и ничего. …Не исключая даже ехидного холодовского «ну и трудоголик! Ну вылитый же Тихонов – только загримированный».