Четвёртый лишний?

-Оль, как тебя сюда вообще… пустили? – еле выговаривает Толя сквозь накатывающий кашель, пытаясь вдохнуть хоть сколько-нибудь воздуха. Нет, только не это! Всё, что угодно, но не приступ – сейчас, когда не пойми как здесь оказавшаяся подруга едва успевает освободить его от наручников – так теперь ещё будет вынуждена с его болезнями возиться. Если бы ещё техника самоубеждения в таких случаях срабатывала… Не срабатывает ни шиша. Вдохнуть не получается. Не получается вообще ничего, кроме как согнуться пополам и зачем-то пытаться встать на ватных затёкших ногах, которые всё равно не слушаются. Наверное, к лучшему, что не слушаются – куда ему сейчас лезть, если в этой квартире по-прежнему орудует вооружённый, доведённый до отчаяния рецидивист? -Куда? – Оля реагирует мгновенно (всё-таки опер, как-никак), удерживая его на месте, и чудом не сорвавшимся голосом переспрашивает, - Где твой ингалятор? Нет, не зря её к оперативной службе готовили – знает, когда какие вопросы задавать, чтобы даже он, напуганный до шока астматик, сообразил, чего от него требуют. Любой человек с хроническими заболеваниями всегда знает, где у него лежат лекарства первой необходимости. Он, Толя Ломов – не исключение. Нашарить ингалятор в кармане оказывается проще, чем удержать его в дрожащих руках, одна из которых ещё и нещадно болит (будто мало ему разбитого лица, ага!). Но с помощью Оли удаётся кое-как поднести злосчастный пузырёк ко рту, пшикнуть лекарство и сделать несколько вдохов. Отлично, он хотя бы перестанет задыхаться. Но вопросы «какого чёрта здесь забыла эта сумасшедшая?» и «кто её вообще пустил в квартиру, где находится здоровый вооружённый мужик?» по-прежнему остаются открытыми. Всё, что понимает Ломов – она полезла на амбразуру по его вине. Оля знает его всего пару недель. И уже рискует собой, чтобы вытащить его из этой гадости, в которую он не пойми как вообще вляпался. Олю трясёт – он это прекрасно видит, особенно сейчас, когда лекарство подействовало, вернув хоть какую-то способность дышать и реагировать на внешний мир. Оля сама еле себя в руках держит, а от него не отходит, пытаясь втолковать, что скоро всё закончится, что сейчас Николай Петрович сдаст преступника с рук на руки дежурному и они поедут в ФЭС. -Там Валя, я ей отзвонюсь, она тебе поможет, - повторяет надтреснутым голосом, - И мне заодно. Всё, что может Толя – кое-как подавить в себе абсолютно детское желание вцепиться в неё как в единственное безопасное, что он видит рядом. Расклеиться до такой степени он не может себе позволить – как-никак, она хрупкая девушка, а не Дуся-агрегат. И не его мама, чтобы с ним, великовозрастным трусом, возиться. «Хотя мать и не возилась бы,» - проносится в его голове настолько неожиданно, что он чуть не ловит очередной приступ и всё-таки вцепляется в рукав сидящей рядом подруги. -Всё хорошо, всё хорошо, - и ведь она снова успокаивает, хотя саму кое-как ноги держат, с ума сойти! – Сейчас поедем, - она замечает подошедшего Круглова, скрутившего похитителя, поднимается с места, тянет программиста за собой и помогает подняться – правда, при этом приходится буквально взвалить его на себя. -Оль, прости, - снова пытается извиниться Ломов, но девушка его очередные самобичевания игнорирует, максимально мобилизуя все силы на то, чтобы дотащить его до служебной машины, и параллельно пытаясь успокоить испуганную женщину, в чью квартиру и вломился рецидивист Макаров. Та, услышав «не переживайте, вы в безопасности, на допрос в качестве свидетеля вас вызовут повесткой», молча кивает и с тяжёлым вздохом закрывает дверь. В машине Толя снова пытается абстрагироваться от реальности – иначе он просто не вынесет дрожащего Олиного голоса и паники, с которой она сейчас уже с трудом справляется. Он пытается сосредоточиться на чём угодно – на мелькающих в окне пятнах, в которых с трудом можно различить людей, здания и такие же авто, на бесконечной серой полосе дороги, на Николае Петровиче, вцепившемся мёртвой хваткой в руль… Но боковым зрением всё равно не может не замечать бледной трясущейся подруги, которую, того и гляди, накроет истерикой. И, честно говоря, за это никто не стал бы её осуждать. Тем более, он сам – он-то вообще права не имеет. Ему самому трудно не возненавидеть себя ещё сильнее (хотя куда уж сильнее-то?) при одном только взгляде на нервно сжавшую кулаки девушку, в свою очередь то и дело беспокойно озирающуюся на него – видимо, опасается, как бы его снова что-нибудь не подкосило. -…один приступ астмы и одна я, ни черта не медик, - а Оля уже успевает дозвониться кому-то и доложить обстановку. Скорее всего, Валентине – ну правильно, она как раз обещала, что ей позвонит. А точнее, поставит на уши и прибавит забот – и тоже по его милости. Чёрт бы его побрал… Ещё и Валентине возиться как минимум с его разукрашенной физиономией и злосчастной рукой, с которой явно что-то не то (хорошо хоть правую повредил, а не рабочую левую – хоть останется чем печатать на клавиатуре). А ему – терпеть медицинскую помощь, страх перед которой он так и не может побороть. А придётся. Потому что иначе совсем уж не оберётся позора – мало того, что вляпался, всего третью неделю работая, в такую катастрофу, не хватало ещё устроить истерику из-за необходимости лечиться! Это было бы совсем уж вопиющей неблагодарностью по отношению к Вале. И тем более, к Оле, которая буквально вытащила его из этого крысиного гнезда на себе. На фоне чувства вины притупляется даже страх перед врачами. Или он себя заставляет этот страх проигнорировать. Кое как вваливается в ФЭС – опять-таки опираясь на Круглова и Дунаеву – и даже почти не фиксирует в памяти тот самый момент, когда оказывается в морге. Следующий час он помнит обрывочно. Помнит Антонову, явно чудом сдерживающуюся от гнева на всю ситуацию в целом, на рецидивиста Макарова, его похитившего, и – вот же бесстрашная женщина! – на майора Круглова, который, цитируя дословно, «не мог кого-то из подкрепления на ту квартиру с собой взять – нет, девчонку потащил!». Олю, пытающуюся спорить: «как будто я могла иначе, Валь». Снова Валентину, кружащую возле него то с перекисью водорода, то с вспомогательным каким-то лекарством, призванном минимизировать последствия приступа, то с обезболивающим, то с бинтами… Кажется, она говорит, что он растянул запястье. А ещё – нет, это, наверное, его глюки, потому что быть такого не может – что он герой и здорово сообразил прислать отпечаток пальца вместе с образцом той самой оказавшейся физраствором псевдовакцины. Впрочем, ладно, в его положении глюки – меньшее из зол. Окончательно Толя приходит в себя, когда обезболивающее начинает действовать. И первое, что он видит и может ясно распознать – усаженная за стол для экспертиз Оля, которой вкалывают какую-то инъекцию. -…садиться за руль. Мы все знаем, какая ты отчаянная, но вождение под анксиолитиком, который я тебе дала – уже в высшей степени безрассудно и опасно, - приговаривает Валентина, откладывая в сторону шприц и бережно обрабатывая место укола спиртом. Анксиолитик. Твою ж налево... Он довёл подругу до такого состояния, из которого её пришлось выводить с помощью лекарства. Наверное, она его после такого возненавидит и будет совершенно права. -Да я и не думала за руль и вообще ничего такого, - наконец выдыхает Оля, переставшая в кои-то веки вздрагивать от каждого шороха и жмуриться от света, - Но вообще, если честно, мне до сих пор страшно. -Да и мне, признаться, тоже, - наконец произносит сам Толя, заставив себя отмереть. Оля смотрит на него с беспокойством, но, по крайней мере, уже сфокусированным взглядом и, что не может не радовать, её больше не трясёт. -Ребята, это естественно. Вы оба оказались в опасности, держались до последнего, а опыта у вас пока немного. Но я вами горжусь и Николай Петрович – тоже, - надо же, а Валентина совершенно не сердится, обнимает пострадавшую девушку, а потом, даже не засомневавшись ни на секунду – и его самого тоже обнимает, трепля по волосам, и без того воронье гнездо напоминающим, - Правда, боюсь представить, что скажут Тёма с Оксаной, когда узнают… В общем, готовьтесь, что вам будут обрывать телефоны. А вот об этом, если честно, Ломов даже не подумал… Чёрт, ещё и эти двое страху натерпятся – и тоже из-за него, недотёпы проклятого! -Уж как-нибудь выдержим, - так же устало произносит Оля, встаёт из-за стола для экспертиз, но, видимо, ослабла после пережитого и под действием лекарства и чуть не оседает на пол – благо, её успевает подхватить судмедэксперт: -Так, не падать! Сам Толя тоже пытается встать и хоть как-то, насколько может, поддержать вымотанную подругу, но едва не врезается в секционный стол, так что теперь Антоновой приходится бросать все усилия на него: -Не падать! – она в мгновение ока оказывается рядом (как только успела?) и усаживает его рядом с подругой, - Вот что, это уже совсем никуда не годится, - по-матерински вздыхает, кое-как отыскивает в царящем вокруг беспорядке телефон и кому-то звонит, - Николай Петрович? – программист вздрагивает, услышав имя замглавы ФЭС. Ну всё, теперь им обоим крышка, - Срочно забирайте наших героев и везите домой. Обоих ноги не держат – они либо сами покалечатся, либо морг мне разнесут. Да, ждём. Спасибо. -Мрак, - вырывается у него. Точно крышка. Как пить дать – ему в самом начале работы объявят выговор. Причём ему-то ладно – проявил непростительную рассеянность, подпустил к себе похитителя и в итоге организовал ФЭС очередное дело. Но как бы начальство ещё и на Оле злость не выместило – а она-то тут вообще ни при чём! Наоборот, если уж кто в этой истории и повёл себя по-геройски – то в первую очередь она. А ведь никто её не просил рисковать собой ради никчёмного непутёвого астматика… Но примчавшийся в морг сразу после звонка коллеги Круглов, как ни странно, и не думает вообще ни на кого изливать начальственный гнев или угрожать санкциями. Только грустно усмехается в седые усы и выводит их из морга, качая головой, и смотрит сочувствующе, как на собственных детей. Оля возвращает ему благодарный взгляд. -Потерпите немного, ребята, - наконец со вздохом произносит майор, - Скоро будете дома. И завтра у вас обоих выходной. Толя кивает. Выходной так выходной. Главное, что вся эта свистопляска наконец-то закончится. И что подруга, вытащившая его из лап рецидивиста, благополучно окажется дома и, дай бог, хотя бы нормально выспится после такой-то встряски. Но Оля засыпает уже в машине, едва стоит начальнику усадить их обоих на заднее сидение. Видимо, лекарство и впрямь быстро подействовало. Девушка пытается бороться со сном, но – куда там? – всё равно отключается, сначала прислонившись головой к окну, а потом потеряв равновесие и завалившись на сидящего рядом Толю. Тому стоит неимоверных усилий кое-как вытащить из-под неё забинтованную и онемевшую от обезболивающего руку и больше не шевелиться, чтобы не разбудить. И так натерпелась за день по его, придурка, вине… Но вот авто Николая Петровича тормозит у его дома. Ломову приходится очень осторожно сползти с сидения и с сожалением понять, что Олю он-таки разбудил. Подруга, мало что спросонья осознавая, щурит глаза, но, поняв, что до её адреса ещё далеко, механически кивает в ответ на его обещание позвонить завтра. Программист, выбравшись наконец из машины и ещё раз помахав здоровой рукой, плетётся в подъезд. Наконец-то этот адский день закончился. И очень хотелось бы верить, что эта… доморощенная чудо-женщина доберётся домой без приключений. А ещё – что ни Оксану, ни Тукаева не хватит удар после того, как они о сегодняшней чехарде узнают.