Четвёртый лишний?

А время продолжает течь своим чередом, прибавляя ФЭСовцам новых дел и связанных с их расследованиями забот, а лично Толе Ломову – поводов для наблюдений, размышлений и рефлексии. Он никогда не считал, что хорошо разбирается в людях. Он привык больше доверять машинам, схемам и алгоритмам. Они предсказуемы, точны и безошибочны – а если иногда и дают сбой, то почти всегда есть возможность найти его причину и устранить. С людьми всё иначе. Люди предают, обманывают, действуют в своих интересах или просто иногда поступают не так, как от них ожидают. Их хочется понимать и изучать, но Толе кажется, что это ему не по силам. Впрочем, он всегда привык себя недооценивать. Вот и здесь, в ФЭС, ничто не становится исключением. Толя никогда не стремился стать душой компании, но освоился тут уже достаточно, чтобы перестать ощущать себя чужаком или забредшим по ошибке школьником. Он внимательно и осторожно приглядывается к коллегам и потихоньку узнаёт о них больше – в рамках нормальных деловых и человеческих отношений, конечно. Так проходит ещё месяц. И за этот месяц успевает произойти воз и маленькая тележка совершенно по-разному окрашенных событий, так или иначе затронувших или самого Толю, или его ближайшее окружение. За месяц успевают осудить и отправить в места не столь отдалённые Арину Драгову. Как выдержала судебное заседание Оля – честно говоря, Ломов до сих пор диву даётся. Он бы точно не вынес всей этой пытки, когда на тебя смотрят столько пар глаз, словно оценивая, достаточно ли прилично ты себя вёл, чтобы считаться жертвой, а не провокатором, и не скрываешь ли каких-либо мифических «вторичных выгод», о которых так любят говорить все эти любители переложить ответственность с преступника на потерпевшего. А Ольга ещё и грызла себя виной за то, что не заметила за собой слежки, потому что до этого ни разу не сталкивалась с несостоявшейся золовкой лично и не знала, как та выглядит. Толя, если честно, до жути боялся, что заседание её доконает, и она решит исчезнуть в никуда, как когда-то Люба. Он не отходил от подруги весь день накануне суда, как мог, отстаивал её, давая свидетельские показания. Как и Тёма, как и Оксана, как и Галина Николаевна... После суда ему кажется, что можно выдохнуть. Зря. Буквально на следующий день он приходит на работу одним из первых – и сразу понимает, что в ФЭС происходит что-то не то. Потому что из переговорной доносится пусть и не крик, но очень близкий к нему сердитый голос Рогозиной. В общем, Галина Николаевна бушует – и видеть её в таком состоянии ему не приходилось ещё никогда. -…пустить всё под откос из-за какой-то психопатки – я в тебе очень ошибалась! – выговаривает кому-то полковник. Кому – Толя понять не может, потому что в ответ не раздаётся ни звука. А вот мгновением позже кто-то (скорее всего, как раз-таки разгневанное начальство) достаточно громко рвёт какую-то бумагу. -И чтобы больше я подобных филькиных грамот у себя на столе не видела! – да уж, кому-то явно не повезло, Галина Николаевна скажет – как припечатает. Но каково же его удивление, когда в следующий же миг из переговорной, едва держась на ватных ногах, выходит бледная Оля с красными заплаканными глазами. Это ей так досталось? Господи, за что? И тут будто какие-то шестерёнки в мозгу программиста начинают работать быстрее. Дунаева пришла ни свет ни заря к начальству на следующий день после суда. И не просто пришла, а с какой-то бумагой, которая, судя по всему, и рассердила Рогозину до такой степени – не просто же так эту бумагу порвали и обозвали «филькиной грамотой». Чёрт… Этого ещё не хватало! Толиного самообладания хватает ровно на то, чтобы засунуть руку в карман толстовки, машинально проверяя наличие ингалятора. При себе, слава богу. А вот эта чокнутая явно не в себе, раз всякую гадость Галине Николаевне носит с утра пораньше. Чем вот она думает? И о чём? «О нас с Тёмой и Оксаной точно не думает,» - обречённо констатирует Ломов, но тут же мысленно даёт себе подзатыльник: ну ещё он теперь к ней с претензиями полезет, чтобы уж наверняка до ручки довести. Но не спросить не может: -Оль, - обращается осторожно, чтобы, не дай бог, не подумала, что он от неё отчёта требует, но прячущаяся под агрессией тревога всё равно вылезает наружу, - Ты что, рапорт написала? То самое слово бьёт по нервам наотмашь. Причём обоим по нервам – девушка сама резко вздрагивает, будто от кошмарного сна очнувшись, и непонимающе таращится на Толю: -Привет, - произносит на автомате и тут же прячет глаза, - Я… нет, я на эмоциях. Правильно Галина Николаевна сказала, филькина грамота. Только вот я сама – фуфло, а не опер. А мне ещё и аттестацию одобрили, смех один, - действительно ухмыляется издевательски. Правда, Толе не смешно ничуть. Он такое уже видел. И слышал. -Не надо никаких разборок, пусть всё остаётся на их совести. -Я просто уйду, и всё у всех будет хорошо. -Мы не потеряемся, ты что! В наш-то век сообщений и соцсетей когда угодно друг до друга достучаться можно… Вот только до Любы стало «не достучаться» уже через две недели. И самое паршивое – он даже не знает, где она. И вот эта ненормальная хочет сейчас провернуть то же самое? Из-за какой-то мрази с идеями-фикс и садистскими наклонностями, которая этого и хотела добиться? -Не переживай, Толь, я никуда не ухожу. Где ещё меня, растяпу такую, подберут? А вот это ему уже совсем не нравится! Чтобы Ольга, у которой после назначения ей даты аттестации словно второе дыхание открылось – и так опустила руки? К Рогозиной с рапортом прийти – это вам не Гранину скандал на эмоциях закатить. Это значит, сильнее её ранила эта дрянь Драгова, чем она хочет показать. -Пойдём-ка, - вообще-то программисту не свойственно ни брать на себя роль лидера, ни говорить с кем-то менторским тоном. Но он ощущает ясное дежавю и понимает одно: если он сейчас не вмешается – быть катастрофе. Кто знает, на что ещё способна эта несомненно смелая и решительная, но совершенно невменяемая сейчас от душевной боли женщина? Так что он, ни говоря ни слова больше, направляется в сторону теневой, где, как и в допросной, всё равно никого сейчас нет. Оля, по всей видимости, мало что соображающая, следует за ним. Толя не знает, что ему делать. Откровенно говоря, он чувствует себя сапёром на минном поле, которому одно неверное движение (в его случае – слово) сулит полный крах. А ещё – бессовестным эгоистом, испугавшимся, что не вытянет ещё одну потерю. А о самой Оле и не подумал. А вдруг ей и правда лучше… Нет, только не Оле, которая спит и видит себя капитаном и в которой сейчас не то что говорит – недуром голосит отчаяние. -Я не знаю, вчера на заседании я ещё держалась. Вечером, когда ко мне Тёма ночевать поехал – тоже, - рассказывает девушка, - А утром он на смену ушёл, я тоже на работу начала собираться и как шарахнет меня по голове осознанием, что я вообще не имею права форму носить, не то что более высокого звания желать. Я ведь правда не заметила, что меня Арина пасла. Меня просто выследили, вкололи снотворное, как собаке, и увезли. Я даже среагировать не успела. Сказать, что Толя её не понимает, будет чистой воды ложью. Он-то понимает, как никто. Сам попал в ФЭС, переквалифицировавшись из фигурантов в сотрудники. Но дать ей продолжить развивать эту тему – нельзя категорически. Знает он, чем это может закончиться. Слишком хорошо знает. -Оль, ты ни в чём не виновата. Стать жертвой преступления может кто угодно. Хоть генерал. Особенно если не знаком с преступником лично. Ты наоборот молодец, ты сильная, ты продержалась до конца, дала знать о себе нашим, ты после этого взяла себя в руки, вы с Рогозиной подали на аттестацию. И вот после этого ты хочешь всё бросить просто потому, что какая-то психопатка от злости и бессилия несла вчера всякую чушь в зале суда? -Я не знаю, Толь, - подруга безучастно качает головой, - Может, и правда моим мечтам грош цена? И всё из-за Драговых, господи! – снова нервно усмехается, закатив к потолку глаза, - То Арман меня чуть под убийство не подставил. Теперь его сестрица меня саму чуть не порешила. -А ты от них отбилась. Потому что ты сильнее, а они просто нечисть. -Отбилась… С вашей помощью. -Потому что ты нам важна, - Толя, не выдержав, обнимает расклеившуюся подругу, крепко прижав к себе и триста раз начхав на всех возможных свидетелей. Пусть хоть Белая, Холодов, Гранин, да хоть Султанов лично здесь нарисуется – он Олю одну сейчас не оставит. К счастью, никаких посторонних лиц в теневой не наблюдается, а Дунаева успокаивается хоть немного, перестав себя ругать и пытаясь заземлиться обо что угодно, что попадётся ей на глаза или ощущается тактильно. То есть, о самого Толю и чудом уцелевший клочок бумаги, который она всё это время продолжала машинально сжимать в руке. -Всё в порядке, правда, - произносит, шмыгнув носом, - Я просто потеряла равновесие, но куда я денусь? Из ФЭС, да ещё и от вас дороги назад уже нет, - тихонько смеётся. Её отпускает, это невооружённым глазом видно. Толю тоже отпускает. Во всяком случае, ему удаётся поверить, что эта катастрофа в оперативной форме не собирается никуда без вести пропадать. Он обещает ей ничего не рассказывать о её срыве Оксане и Артёму, которым сегодня выпал выходной. Но настоятельно просит не делать глупостей на горячую голову и нести свои проблемы, триггеры и душевную боль кому-нибудь из них, прежде чем отчаиваться и действовать сгоряча. Вот только сам следовать собственным советам, судя по всему, он не умеет. Потому что ещё несколько дней спустя, когда они с Оксаной честно выходят на обеденный перерыв посреди рабочего дня – ему снова звонит мать. Матери, по всей видимости, наплевать на его рабочий график. Он бы не удивился, узнав, что и на свой собственный тоже. Во всяком случае, звонит она в привычной манере – не извиняясь, не заботясь ни о чьём времени и вообще ни о чём, кроме своего желания слить хоть куда-то желчь, усталость и обиды на этот мир. Видимо, все остальные уже послали. Толя послать не может. Проигнорировать вызов – тоже, она всё равно ещё полдня названивать будет. Приходится нажать кнопку ответа, и, плотнее прижав трубку к уху, пулей выскочить из буфета прочь в обречённой надежде, что запала родительницы ненадолго хватит. Сегодня хватает на пятнадцать минут. И хоть бы темы для разговора поменяла, что ли. Но нет, всё то же самое – «твой отец – кобель и чудовище, а я, вся такая благородная, его терплю». Вот только он никакого благородства в материнском поведении не видит. Видит мазохизм, привычку цепляться за штаны в доме и повод упиваться собственной святостью. Ничто из вышеперечисленного не способствовало здоровой и безопасной атмосфере дома, пока он был ребёнком. Напротив, привело к тому, что в шестнадцать он сбежал куда глаза глядят, роняя тапки. А теперь эта женщина ещё и обвиняет его в чёрствости, эгоизме и неумении поддержать. Интересно, а его кто-нибудь поддерживал в восемь лет, когда она же говорила, что из-за его астмы скоро карьеру себе загубит, из больничных не вылезая? И на него смотрела не как на ребёнка, а как на бесконечный источник проблем. Или в его одиннадцать, когда у него отобрали на большой перемене ингалятор, он чуть не задохнулся с перепугу, а отец вечером ещё и наорал, что «нефиг всем показывать, какой ты слабак, мужик должен оставаться мужиком»? Или в пятнадцать, когда про него распустили слух, что в ингаляторе он тайком проносит в школу наркоту и занимается дилерством среди более младших ребят, а классная дама только руками развела: «вечно эти подростки что-нибудь придумывают»? Слов поддержки для него у неё не находилось ни разу. Вот пусть и сама сейчас не требует невозможного и скажет спасибо хотя бы за то, что он в силу не то остатков воспитания, не то излишней мягкости, не то слабости характера не занёс её номер в чёрный список… В буфет Толя возвращается бледным и вымотанным, будто с опасным подозреваемым пятнадцать минут разговаривал, а не с родной матерью. Оксана как-то чересчур понимающе на него поглядывает (ещё чего не хватало!), но не задаёт никаких вопросов. А вот при одном только взгляде на горячие бутерброды с сыром, которые она достаёт из микроволновки и ставит посреди стола, показывая, что делится порцией, к горлу подкатывает уже знакомая тошнота. Нет, он даже смотреть ни на что съедобное сейчас не может – не то что в себя засунуть. Но Амелину как будто даже это не слишком шокирует. -Толь, - произносит она мягко, доброжелательно, заметив его бледный вид и явно ухудшившееся самочувствие, - О важности своевременного питания не просто так говорят и пишут, - с этими словами она наливает в стакан прохладной воды из кулера и ставит перед Ломовым, - Выпей вот. Потом попытаешься что-нибудь съесть, когда полегчает. Несчастный программист натуральным образом теряет дар речи от шока и даже подумать боится о том, почему, собственно, эта девушка так хорошо его понимает. Сам он пока что понимает лишь то, что с такими назваными сёстрами, как у него, о спокойной жизни можно забыть напрочь.