Четвёртый лишний?

Квартира Оксаны и Андрея определённо чудесным образом выдерживает пятерых человек, вымотанных этим жутким делом настолько, что сейчас радуются буквально любой возможности выплеснуть эмоции. Этим и занимаются, не отходя друг от друга, шутя откровенно дурацкие шутки на уровне детского сада и неся первую приходящую в их вроде как серьёзные взрослые головы чушь. Ольга, понятное дело, перво-наперво успокаивает самих хозяев квартиры: всё хорошо, всё путём, маньяк пойман, им скорее всего займутся психиатры, Тусе больше ничего не угрожает, а следственный комитет может утереться своей тупой привычкой хватать без разбора каждого первого и записывать в подозреваемые. Разумеется, она оказывается чудом не задушена в двойных объятиях, даже не успев договорить. -Но если хоть одна наглая очкастая капитанская физиономия, - доносится до Толи её неприкрытый ехидный намёк, - что-то мне ляпнет по поводу Гранина, то прости, Амели, но тебе придётся раньше свадьбы овдоветь. -Понял-понял, - с видом уличённого в прогуле школьника отзывается Андрей, пытаясь состроить максимально невинное лицо, - Отставить лезть в твою личную жизнь. -Я за этим прослежу, Оль, не переживай, - смеётся Амелина, - А если что, кто-то опять части гардероба лишится, прогневав кофейную ведьму, да? – припоминает тот самый устроенный Холодову розыгрыш. Толя тихонько фыркает в рукав, тоже вспомнив, как этот очень важный и солидный руководитель лаборатории бегал, как оглашенный, туда-сюда, пытаясь оттереть со штанов пятна от кофе и бормоча то и дело «колдунья! Дунаева точно колдунья!». Толе в кои-то веки легче дышится – во всех смыслах этого слова. Вот только кое-что всё-таки не даёт ему покоя. А именно, нескончаемый круговорот мыслей о шестнадцати годах в семейном дурдоме, последствиях вышеупомянутого дурдома для психики и необходимости обратиться в связи с этим к соответствующему специалисту. А помочь с этим может только один человек. Который и без того устал тащить на себе слишком тяжкий груз профессионального и дружеского долга и которого они с Олей вообще-то пригласили сюда выдохнуть и расслабиться, а не выслушивать сопливое нытьё травмированного нытика-программиста. -О чём задумался? Увязнувший в привычном самокопании Ломов, услышав внезапно вторгнувшийся в сей процесс знакомый голос, думает, что, наверное, сегодня обнаружит у себя первую седину – в двадцать семь-то лет! А всё потому, что врачи в общем и целом и отдельно взятый Артём Тукаев в частности определённо имеют сверхспособности. Как минимум, могут читать мысли, передвигаться абсолютно бесшумно и материализовываться буквально из ниоткуда. Вот и сейчас Артём возникает рядом так неожиданно, что впору позорно ретироваться с перепугу. -Да так, о смысле жизни, - отмахивается Толя, сам себя не понимая. Буквально секунду назад хотел с ним поговорить – а теперь опять в себе замыкается, трус несчастный! И всё по той же треклятой причине. Снова боится быть непонятым, обесцененным, услышать столь типичное для старшего поколения «зажрался» и «ох уж эти уникальные снежинки!», которым они так любят бросаться в Толиных ровесников, едва услышав о проблемах с родителями, необходимости психотерапии или тем более обо всём этом вместе. Здравый смысл подсказывает, что это полный бред. Потому что, во-первых, Тукаев хоть и старше его, но не в отцы же, в конце концов, годится, чтобы по-родительски на «изнеженную избалованную молодёжь» фыркать. А во-вторых, он же сам всегда подчёркивал важность заботы не только о физическом здоровье, но и о психике. Вот только он военный врач. И видел реальные травмы, страдания и трагедии. А не глупые обидки так и не повзрослевшего двадцатисемилетнего мальчика на своих родителей, из-за которых этот великовозрастный мальчик так и не научился озвучивать проблемы со здоровьем, мониторить своё состояние и вообще комфортно ощущать себя в обществе. Так что скорее всего, Тёма просто пошлёт его с его высосанными из пальца проблемами в детский сад – там ему самое место. -Смысл жизни – это крайне важно, - его очередной мазохистский диалог с самим собой в очередной раз прерывается мягким и немного насмешливым голосом судмедэксперта, - Но если вдруг захочется разобраться в таких важных вещах не в одиночку – ты же знаешь, что можешь поговорить с нами, да? Конечно, Толя знает. Вот только – хоть убей – не понимает, зачем вешать пусть даже на друзей своё горе от ума (хотя тут скорее от его отсутствия). Поэтому серьёзного разговора не продолжает, переведя тему на какую-то ничего не значащую ерунду. Артём, кажется, прекрасно понимает, что на душе у него неспокойно, но в очередной раз проявляет чудеса тактичности и дипломатии, не влезая туда без спроса. Тем более, в самом деле, ну что он, друзьям настроение будет портить, что ли, своим нытьём? Да ищите другого дурака! Расходятся раскрывшие «блондинистое» дело гении уже почти заполночь, наговорившись обо всём на свете, нахлебавшись чаю и чуть ли не наполовину опустошив холодильник. Оля спохватывается, что у неё дома некормленый Катет и вообще шаром покати, да и доставать своим слишком долгим присутствием даже самых гостеприимных хозяев – то ещё свинство. Она ещё раз обнимает всех и каждого, клятвенно обещает больше не таскать в себе молча «всякую следственную дрянь» и, подойдя к окну, щёлкает кнопкой на брелоке дистанционного управления – пора заводить всю ту же старую верную «Тойоту Камри». -Ребят, мне тоже пора, - поняв, что его присутствие здесь скоро будет не слишком-то желательно, Толя принимается суетиться, - Я на метро, так что… -Толь, какое метро? – но развести в квартире друзей вселенский хаос ему снова мешает Артём, - Половина маршрутов уже остановлена до завтра. Так что не выдумывай, подвезу. Ломову в очередной раз хочется провалиться сквозь землю от досады и отчаяния. Мог бы тихо слинять по-английски, никто бы не заметил. Так нет, опять шум на пустом месте поднял! -Отпишитесь оба, когда по домам доберётесь, - тоном строгой сестры велит Оксана, - Мы беспокоимся. -Всенепременно, - ехидно подмигивает Тукаев и снова кивает младшему товарищу, - Толь, слышал? -Да куда уж я с подводной лодки, - машет рукой программист, но Оксану обнимает с искренней теплотой, - Не бойся. Конечно, мы не будем заставлять вас переживать. И вообще всё плохое уже закончилось, слышишь? Амелина снова тихонько смеётся, трепля его по и без того лохматой голове: -Да ну вас... Вот нас с Олей дурищами обзываете всё время, а сами-то? -Это не я! – тут же с видом святой невинности откликается Толя, даже забыв на какой-то миг о своих горестях, - Это вообще из Тёминого лексикона словечко, я ни при чём. -Да все мы дурищи, - миролюбиво соглашается Артём, - кроме тех случаев, когда спим зубами к стенке. Несмотря на все возражения Ломова, этот совершенно непрошибаемый судмедэксперт всё-таки подвозит его домой. Нельзя сказать, чтобы сие обстоятельство так уж пугало или раздражало Толю, но от ощущения, что он в очередной раз превратился во всеобщую обузу, отделаться крайне сложно. Окончательно увязнуть в очередном приступе самобичевания не даёт только выражение лица Тукаева за рулём – совершенно спокойное и не злое, разве что крайне сосредоточенное на особенно ответственных поворотах. -Тём, - всё-таки решается спросить программист, кое-как убедивший самого себя не костерить себя же на все лады, - Скажи, пожалуйста, как человеку впервые обратиться за психотерапевтической помощью? И как понять, кто вообще нужен – психотерапевт, психиатр или кто-нибудь ещё там, я в этих спецах совершенно не разбираюсь, уж извини… Артём оборачивается, нахмурившись – сосредоточенно, но совершенно не зло. Правда, Толина привычка делать из мухи слона и тут играет против него – он видит совершенно обратное. Прекрасно. Теперь Тукаев будет думать, что у него или не все дома, или что он вообще забыл в ФЭС, если задаётся подобными вопросами. -Ну вообще это очень индивидуальный вопрос, - вдумчиво и даже несколько настороженно произносит наконец судмедэксперт, явно подбирая слова, - Так сразу сложно сказать, смотря о какой проблеме речь и о том, насколько она срочная. «Очень срочная,» - проносится в растрёпанной Толиной голове, - «Иначе я так и буду постоянно обижать близких людей походя только потому, что мне позвонили из дома или что-то о доме напомнило». Вслух он ничего, понятное дело, не говорит, что Тёма тоже истолковывает по-своему: -А что такое? Ты же явно не просто так спросил. Ломов чувствует себя попавшим в смертельную ловушку. Что вот ему сейчас сказать? «Да всё в порядке, просто я шестнадцать лет жил с бесперебойными производителями отборнейшего яда, а теперь внутри меня его столько, что хоть вешайся»? Так, что ли? Или выдумать типичную банальную отговорку про якобы «друга, который спрашивал»? Так ведь Артём не поверит. Даже он, заточенный на одни компьютерные программы дурень, и то бы не поверил – что уж говорить о Тукаеве с его прирождённым чутьём психолога? На Толино счастье, они уже подъезжают к его дому. Тёма, конечно, беспокойно на друга оглядывается, понимая, что не зря он в беседе такую серьёзную и, судя по всему, болезненную для себя тему поднял. Но не приставать же к нему с дулом у виска, вынуждая взрослого дееспособного человека продолжать разговор, который ему явно неприятен и трудно даётся… Патологоанатому остаётся лишь тяжело вздохнуть и мысленно пообещать себе приглядеть за этим чудом в перьях, пока не успел вляпаться в какую-нибудь вредную и опасную в первую очередь для самого себя чехарду. -Приехали, - комментирует очевидный факт программист, - Спасибо, Тём. И, это, извини, что побеспокоил тебя своими глупостями. Ты и так меня отвёз, хотя не обязан был, а тут ещё я ахинею какую-то несу. Не бери в голову. -Толь, - в который раз за вечер с обречёнными интонациями повторяет Тукаев, - Во-первых, прекрати, я тебя прошу, заниматься самобичеванием, оно никому не сделает лучше. А во-вторых, я не собираюсь стоять у тебя над душой, не волнуйся – но если вдруг тебе всё-таки нужна какая-то помощь, обращайся ко мне в любой момент. Ломов затравленно кивает, как китайский болванчик и, испуганно бормоча благодарности вперемешку с извинениями, буквально вываливается из старенького авто Артёма и незамедлительно даёт дёру в направлении подъезда. Он хреновый друг и последняя свинья, раз не ценит такого отношения. Но всё-таки он свои силы переоценил и сегодня говорить хоть с кем-то о психотерапии пока не готов.