Красная зона

      Спонсор оказался именно таким, как я и предполагала, — скользким, как только что выловленная рыба.       Его автомастерская занимала целый ангар в промзоне, но внутри пахло не маслом и железом, как должно, а дешёвым освежителем воздуха и ещё более дешёвым кофе. Сам хозяин, мужчина лет пятидесяти с тяжёлым взглядом и золотой цепью на шее, встретил нас с ленивой улыбкой сытого удава. — Ветрова, — протянул он, разглядывая меня с ног до головы. — Давно не видел. Слышал, ты влипла в историю с Авдеевым? — Я не влипла, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Просто оказалась не в то время не в том месте. — Ну-ну, — он усмехнулся и перевёл взгляд на Руслана. — А это кто? Телохранитель? Богатенький папик? — Штурман, — отрезала я. — Мы по делу.       Кабинет спонсора — Семёна — напоминал музей дурного вкуса. Тяжёлые кожаные кресла, на стенах — фотографии с гонок, где он стоял рядом с известными гонщиками, на полках — кубки, которые явно куплены, а не выиграны. Я всё это видела насквозь, но выбора не было. В нашем мире деньги не пахнут. Они просто есть, или их нет. — Сколько? — спросил Семён, развалившись в кресле.       Я назвала сумму. Он присвистнул, но не удивился — значит, знал расклады. — Дорого, Ветрова. Что ты можешь предложить кроме надежды, что выиграешь? — Рекламу, — ответила я. — Наклейки с твоей мастерской на моей машине. Упоминания в соцсетях. Если выиграю — интервью, где скажу, кто меня спонсировал. — А если проиграешь? — Не проиграю.       Он засмеялся — неприятно, с хрипотцой. — Самонадеянно. Мне это нравится. Но знаешь, Ветрова, я старый бизнесмен. Мне нужны гарантии. — Какие гарантии могут быть в гонках? — вмешался Руслан.       Голос у него был спокойный, но я почувствовала напряжение. Семён перевёл на него взгляд, и в этом взгляде мелькнуло что-то нехорошее. Он учуял в Соболеве что-то чужеродное. Что-то такое, что нашим чуждо. — Мальчик не местный, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Откуда такой чистенький? — Из университета, — ответила я, перехватывая инициативу. — Он со мной. Если тебе нужны гарантии — я дам расписку. Проиграю — отработаю в твоей мастерской. Умею руки прикладывать.       Семён посмотрел на меня долго, изучающе. Я выдержала взгляд — научилась за эти годы. Когда ты одна, главное оружие — не показывать слабость. — Ладно, — сказал он наконец. — Деньги дам. Но с условием. — Каким? — В субботу у меня вечеринка для своих. Приедешь, посидишь, пообщаешься с партнёрами. Создашь имидж. Люди должны видеть, что я вкладываюсь в перспективных гонщиков. И мальчика своего привози — пусть тоже посмотрят, что не только в книжках сидеть умеет.       Я покосилась на Руслана. Он едва заметно кивнул. — Договорились, — сказала я, протягивая руку. Рукопожатие Семёна было липким и слишком долгим.       Мы вышли из ангара, и я наконец выдохнула. Воздух на улице показался невероятно свежим после духоты его кабинета. — Он тебе не нравится, — сказал Руслан, когда мы сели в машину. — А кому бы понравился? — я завела двигатель и вырулила со стоянки. — Такие, как он, живут за счёт таких, как мы. Дают деньги, а потом требуют душу. — Зачем тогда соглашаться? — Затем, что выбора нет. — Я резко выкрутила руль, выезжая на трассу. — Ты думаешь, я не понимаю, что он меня использует? Понимаю. Но мне нужны эти деньги. Без них я не попаду на «Красную зону». А без «Красной зоны» Матвей меня всё равно достанет. Так что выбор прост: или рискнуть с Семёном, или точно проиграть Авдееву.       Руслан молчал. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. — Ты всегда так живёшь? — спросил он наконец. — Между плохим и очень плохим? — Всегда, — ответила я. — С тех пор как отца не стало. Привыкла. — К этому нельзя привыкнуть. — Можно. Просто перестаёшь замечать.       Мы ехали молча. Город проплывал за окном — серые многоэтажки, рекламные щиты, вечно спешащие люди. Я смотрела на них и думала о том, как сильно мы отличаемся. У них есть дома, семьи, работа с девяти до шести. А у меня — только трасса, только скорость и одиночество, которое я день ото дня пытаюсь отрицать.       Конечно же, я люблю и свою машину, и гонки, но живого человека, рядом с которым тебе хочется улыбаться и жить дальше это не заменит. — Марго, — тихо сказал Соболев. — Останови здесь.       Я посмотрела — мы проезжали мимо набережной. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но я свернула к реке и припарковалась у парапета.       Мы вышли. Ветер с воды был холодным, колючим — настоящий, живой. Я оперлась на ограждение и смотрела на тёмную воду, в которой отражались огни города. — Знаешь, — сказал Руслан, вставая рядом. — Я раньше думал, что жизнь — это прямая линия. Родился, вырос, выучился, работаешь, создаёшь семью, стареешь, умираешь. И всё предсказуемо, всё понятно. А теперь… — А теперь? — А теперь я не знаю, — он повернулся ко мне. — Ты показываешь мне мир, где всё иначе. Где нет гарантий, где каждый день может стать последним. И знаешь, что странно? — Что? — Мне это нравится.       Я посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, и в свете фонарей он казался почти мальчишкой — растерянным, но решительным. Будто за его плечами нет богатеньких родителей, которые готовы помочь, нет толпы фанаток, создающих целые клубы в его честь и нет пропасти, которая разделяет наши жизни. — Это пройдёт, — сказала я. — Когда первый раз придётся реально рискнуть жизнью, а не просто смотреть со стороны, желание быстро улетучится. — А ты? Ты каждый раз рискуешь. И ничего. — Я — другое дело. Я выросла в этом. Для меня это так же естественно, как и дышать. — Научишь? Я усмехнулась. — Дышать? — Рисковать. Жить по-настоящему.       Я долго смотрела на него. На его глаза, в которых не было страха. На его руки, сжатые на парапете. На его профиль, чёткий, как на старых монетах. — Ты странный, Руслан, — сказала я наконец. — Очень странный. — Знаю.       Мы вернулись в машину, и я повезла его в университет. Всю дорогу молчали, но молчание было другим — не тяжёлым, не напряжённым. Таким, когда можно просто быть рядом и ничего не объяснять.       Он вышел у главного входа, задержался на секунду. — Заехать за тобой в субботу? На вечеринку к Семёну? — Я сама, — ответила я. — Встретимся там. В девять. — Хорошо. — Он кивнул и пошёл к дверям.       Я смотрела, как он уходит — ровная спина, уверенная походка, человек, который знает, куда идёт. Или думает, что знает.       Только когда он скрылся внутри, я тронулась с места.       Вечером, в гараже, я долго сидела за рулём «Субару» и просто слушала, как тикает остывающий двигатель. Это был мой вид медитации -после каждой важной встречи, после каждого сложного разговора я приходила сюда и сидела в тишине. Машина слушала, не перебивала, не задавала вопросов. Просто была рядом. — Ну что, девочка, — прошептала я, поглаживая руль. — Влезли мы с тобой в очередную историю. Спонсор — козёл, Матвей на хвост уселся и слезать не хочет, а тут ещё этот… Руслан.       Имя отозвалось где-то внутри теплом. — Не знаю, что с ним делать, — призналась я вслух. — Слишком правильный, слишком хороший. Такие долго не живут в нашем мире. Его либо сломают, либо он сбежит, когда осознает все то, во что ввязался.       Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове крутились события дня — липкое рукопожатие Семёна, холодный ветер на набережной, взгляд Руслана, когда он говорил о жизни по-настоящему.       Может, он прав. Может, я действительно живу по-настоящему. Только цена этого «настоящего» иногда слишком высока.       Зазвонил телефон. Я посмотрела на экран — Коля. — Привет, — сказала я устало. — Ветерок, есть новости, — голос у него был странный. — Плохие. — Что случилось? — Авдеев знает, что ты будешь на «Красной зоне». И знает, кто твой штурман.       Я села ровнее. — Откуда? — Понятия не имею. Но в тусовке уже третий день шепчутся. Что Вихрь нашла себе мальчика из универа, и что Матвей обещал с вами обоими разобраться после гонки.       Я выругалась сквозь зубы. — Коль, ты уверен? — На сто процентов. Ветерок, будь осторожна. Этот Руслан… он не для наших игр. Он сломается. — Это не твоё дело, — отрезала я резче, чем нужно было. — Я разберусь. — Как знаешь. Но я предупредил.       Он отключился. Я сидела в темноте гаража и смотрела на приборную панель. Красные огоньки горели, как глаза зверя.       Матвей знает. Матвей ждёт. И Руслан теперь в его списке. И к нему нельзя подпускать эту бешеную зверюгу.       Я набрала его номер раньше, чем успела подумать. — Марго? — голос у него был удивлённым. — Ты чего? — Слушай внимательно, — сказала я. — Авдеев знает про тебя. Если хочешь выйти из игры — выходи сейчас. Я не обижусь. Это не твоя война.       В трубке повисла тишина. Я слышала его дыхание, слышала, как где-то на фоне играет музыка — наверное, в его комнате. — Я не выйду, — сказал он наконец. — Включи голову! Руслан, ты не понимаешь, к чему это может привести. Это не шутки. Матвей реально опасен. Он псих. У него люди, связи и горы денег. Он может сделать так, что ты просто исчезнешь. — Я понимаю. — Да ничерта ты не понимаешь! — крикнула я. — Ты живёшь в своём безопасном мире, где всё по полочкам. А здесь другие правила. Здесь убивают не только на трассе. — Ветрова, успокойся, — перебил он, и в его голосе появилась твёрдость, которой я раньше не слышала. — Я сказал: я с тобой. До конца. Что бы ни случилось. Если хочешь меня выгнать — выгоняй. Но я не уйду сам.       Я молчала. Слова застряли в горле. — Ты сумасшедший, — выдохнула я наконец, тихо и невесело посмеиваясь. — Знаю. Спокойной ночи, Марго.       Он отключился.       Я сидела в машине и смотрела на телефон. Экран погас, и гараж погрузился в темноту, только слабый свет с улицы пробивался сквозь щели в воротах.       Внутри что-то дрожало — не от страха, нет. От другого. От того, что кто-то чужой, из другого мира, вдруг сказал: «Я с тобой до конца». И сказал так, что я поверила. — Дурак, — прошептала я в темноту. — Какой же ты дурак, Руслан.       Но губы против воли растянулись в улыбке.       Я завела двигатель и выехала из гаража. Ночной город встретил огнями и пустыми улицами. Я гнала по проспекту, не думая о скорости, не думая о полиции, не думая ни о чём. Просто летела вперёд, рассекая темноту фарами.       И впервые за долгое время мне не хотелось убегать от себя.       Хотелось жить как тогда — когда папа еще был жив.