Сансара

Розанов определённо не хотел возвращаться сюда. Олимпийская арена навевала противные воспоминания о собственном проигрыше в 2014-м. Пускай это другая страна, пускай другой менталитет и совершенно другая арена — он чувствовал то же самое напряжение в воздухе. Шейн сумел уговорить его приехать только при условии, что они не пойдут на хоккей. Илья не думал, что смог бы выдержать вид собственного лица на трибунах. Тем более все вокруг всё равно знали, зачем конкретно он приехал. Илья Малинин был его кровным ребёнком. И вопреки популярному в интернете мнению о том, что он назвал сына в честь себя, это было не так. Это его сумасшедшая мамаша назвала сына в честь Ильи. Первые два года Розанов даже не знал о том, что у него есть ребёнок, — пока Татьяна Малинина не появилась прямо у него на пороге. В результате Таня оказалась неплохой женщиной. Она, как любая порядочная мать в разводе (в котором они не были), делила с ним опеку, забирала Илью на выходные вместе с её мужем Романом, а потом ещё и решила тренировать его, когда Малинин этого захотел. Татьяна работала тренером по фигурному катанию, и поначалу Илья-старший воспринял выбор сына крайне собственнически. Он был талантливейшим хоккеистом и вообще-то тоже тренировал детей. Как, к слову, и его муж — второй отец Ильи. Не так уж и сложно было выбрать их спорт. Розанову вообще постоянно казалось, что он невероятно далёк от собственного ребёнка. Сначала Малинин ушёл к матери на фигурное катание, потом решил взять её фамилию. Ещё немного — и переедет к ней с концами. Шейн говорил, что Илья воспринимает всё слишком близко к сердцу. Ну не мог Илья-младший взять ту же фамилию, что и старший — это звучало бы глупо. Увы, для ревнивого отца аргументом это не было. На самом деле он неплохо относился к ребёнку. По крайней мере, очень старался быть лучше, чем его собственный отец. Он поощрял увлечение катанием и почти не шутил, что хоккей был бы лучше. Они с Шейном ходили на все соревнования. Опять-таки проблемой было то, что тренировала Илью родная мать — с её новым парнем. Но что поделать, семья у них была крайне необычная. По сути у Ильи было трое отцов и одна мать. Причём всех их он так и начал называть сразу. Главное, чтобы ребёнка любили, разве нет? И сейчас его младший наследник выходил на лёд. Ну, не прямо сейчас — скорее завтра. Поначалу Илье понравилось, что его ребёнок выбрал другой вид спорта. Всё-таки хоккей жесток, невероятные травмы неизбежны. Он был абсолютно рад, что его сын избежал такой участи. Ровно до первого соревнования. Когда Илья упал с невероятной высоты прыжка, до Розанова дошло, где именно он ошибся. Фигурное катание оказалось гораздо страшнее. Оказывается, здесь нужно было не впечатываться в бортик, чего боялся для сына сам Илья, а убиваться об лёд каждым новым падением. А их было много. Илья падал и снова вставал так часто, что Розанов просто не мог перестать восхищаться. Он бы так не смог. Он бы не встал. Его сын был сильным настолько, что не ныл о собственной боли, терпя сквозь зубы. И пусть Розанов и был в восхищении силой воли Ильи младшего, но это ведь был его сын. Старшему и смотреть то больно было. Причём возражать против этого убийственного спорта уже было поздно. Илья увлёкся так сильно, что останавливать его было бы смертельной ошибкой. Весь в отца, упрямый идиот. Вопреки всему, Илья-младший привлёк внимание прессы довольно быстро. Оказалось, что быть ребёнком великих фигуристов, а также ребёнком великих хоккеистов — гиблое дело. С малых лет журналисты следили за ним на каждых стартах. Там, где не снимали других детей, снимали его. Олимпийскую медаль на его ребёнка повесили с самого рождения. И Илья знал, что Малинин старается оправдать всё доверие. Он возвращался со льда, когда каток уже закрывался. Он убивался об элементы, которые того не стоили. Он делал всё, чтобы войти в историю. Все худшие качества каждого из спортсменов их семьи вылились в его крови: самоуверенность Ильи, воля к победе Татьяны. Чёрт, Шейн и Роман даже не были ему отцами по крови. Но, видимо, их воспитание повлияло не меньше. Делить опеку было несложно. То, что поначалу показалось Илье проклятием, оказалось благословением. Малинин так часто видел свою биологическую мать и её мужа на катке, что обычно выбирал жить с теми родителями, которые не убивают его днём. То есть с крутыми родителями. С ними — с Шейном. Поначалу Татьяне это не нравилось. Кому понравится быть тренером собственного ребёнка? Но в межсезонье Илья останавливался чаще у них, плюс они и правда виделись регулярно, так что скоро это перестало быть проблемой и для неё. И всё же Розанов не хвастался, но любимым домом его сын считал его собственный. И вот теперь — Олимпиада. Важнейший старт в жизни любого спортсмена. Илья ненавидел Олимпиаду. Между прочим, так думал не только он. Шейн и Татьяна тоже считали свои Олимпийские игры неудачными. И всё это добивалось ужасным, девятнадцатым местом Романа Скорнякова. В общем, Олимпийские игры не сильно любили их семью. И это было взаимно. Илья правда не хотел сюда ехать. Шейн убеждал его, что их ребёнку нужна поддержка, что Малинин хотел бы видеть их на трибунах. Но только вот сам Розанов чётко помнил, как сильно не хотел, чтобы его семья вообще включала телевизор в тот день. Да, Илья Малинин не должен был проиграть. Он был на пике своей формы, бог четверных, сильнейший в сборной. Только вот всё это до жути напоминало Розанову его самого. От него ждали медали для российской сборной в 2014-м. Он должен был совершить революцию. Он её не совершил. Что, если теперь не получится у его ребёнка? Если бы тогда, когда Илье было три года и он впервые встал на коньки, Розанов мог бы остановить это, вероятно, он бы сделал именно этот шаг. Потому что спорт убивает. Нет здесь ничего хорошего. Единственное хорошее, что получил от спорта Илья, — его муж. Но бросьте, что теперь его сыну тоже искать любовь среди своих? Больше ничего хорошего это несчастное фигурное катание принести не могло. Они с Шейном арендовали квартиру недалеко от катка и Олимпийской деревни. Илья-младший остро хотел остаться там. Там была жизнь, куча его друзей, веселье. Розанов помнил это, так что не смел осуждать. Только вот сам появляться там он не хотел. На самом деле ему бы позволили. В конце концов, они с Шейном были спортсменами высшего класса. Новые хоккеисты, которые теперь представляли сборную их страны, учились, глядя на них. Это было приятно, чёрт, разумеется, было. И всё же им не стоило этого делать. Во-первых, центром внимания должен был быть их сын. Илья не хотел снова перетягивать на себя одеяло. Малинина только перестали представлять именами его знаменитых родителей. Он выгрыз себе право на собственное имя в статьях глупых журналистов и наконец-то избавился от этой приписки: «Сын Татьяны Малининой и Ильи Розанова», заменив ее на «quadgod». О других его родителях, не кровных, журналисты иногда забывали. Ничего, сложно привыкнуть. Розанов сам пока не уверен, что привык. Поэтому Илья-старший не хотел становиться инфоповодом. Он придёт на арену вместе с мужем, поболеет за сына и уйдёт. Всё. Ничего больше. До произвольной программы остался один день. По итогам короткой их сын стал первым, поэтому теперь его ждала тренировка в сильнейшей разминке. Простое расписание, простая математика. Розанов планировал посещать все тренировки своего ребёнка. Первая из них должна была состояться через несколько часов. Но это совсем не означало, что у него были силы встать с чёртового дивана. Помните, он не хотел здесь быть? Похоже, он правда терпеть не мог Олимпиаду. Похоже, вернулись его демоны. Илья боялся за собственного сына, боялся за себя. Что, если Малинин боится разочаровать их? Все вокруг только и говорили что о четверном акселе и семиквадке. Постоянно болтали о мировом рекорде. Никто даже не думал о том, что что-то может пойти не так. И снова Илье это напоминало его самого. Он боялся. Он даже не мог объяснить, чего именно, — просто вокруг происходили события, которые словно повторяли то, что было с ним. Никто вокруг не сомневался в победе его сына. Включая его мужа, Татьяну, Романа, журналистов и самого Илью-младшего. Розанов просто не мог быть тем единственным, кто сомневается в собственном ребёнке. Почему ему было так страшно? Илья поднялся с дивана. Шейн где-то там собирался на выход. Их, вероятно, будут фотографировать. Их уже поймали в аэропорту, ведь было абсолютно очевидно, куда именно они едут. Их будут ждать на арене. Илья накинул на себя серую футболку, не желая как-то выделяться. Это странная Олимпиада. В этом году здесь не будет русских. Илья до сих пор не решил, что именно чувствует по этому поводу. Он сам был на их месте. Если бы в Сочи его не допустили до Игр, он бы сошёл с ума. С другой стороны, почти все соотечественники разбежались кто куда. Сменили федерации, флаги — прямо как он. Хотя его в своё время за это осудили. Вот лицемеры. При этом в России остались те, с кем он играл. Так же как и те, кто после публичного каминг-аута не стеснялся в выражениях в директе. Илья был рад, что их здесь нет. Он отчаянно не хотел столкнуться с кем-то из прошлой жизни. И всё же… так странно, что сборной русских не будет. Так не должно быть. Какая к чертям политика? Они спортсмены. Половина наверняка даже не знает, как принимаются законы. Илье не нравилось не знать, что он чувствует. Ему не нравилось испытывать эту противную горечь вкупе с противным злорадством. — Илья? — на Холландере свитшот с мишками, который подарил ему Малинин, и вытянутые джинсы. Он заходит в комнату, недовольно цокая: — Ты ещё не одет? Мы опаздываем. Илья, блять, знает это. Они опаздывают смотреть на то, как их сын бьёт себя о лёд. Как на это вообще можно опоздать? — Я одет, — голос Ильи хриплый, словно он не разговаривал пару дней. Противный. Шейн тут же хмурится: за много лет брака он успел выучить все состояния Ильи. И сейчас точно знает, что Розанов напряжён. Холландер чуть вздыхает, протягивая руку к его плечу: — Я так не думаю. На арене холодно будет. Возьмёшь толстовку? Этот противный тон, словно Илье пять. Розанов ненавидит эту глупую заботу. — Отъебись, Шейн. Я знаю, как на арене, я хоккеист. Шейн хмурится, недовольно сужая глаза: — Илья, что происходит? Розанов делает шаг вперёд. Ему не нужен этот разговор. Только не сейчас. Только, блять, не сейчас. Он должен собраться, обнять ребёнка, поддержать его перед прокатом. Он должен быть хорошим отцом. Шейн перекрывает ему выход из комнаты: — Ты не можешь выйти так. Ребенку не нужна твоя паника, стоп. Илья, ты ведёшь себя пугающе. Что, если это и чувствовал его отец? Шейн прав: в таком состоянии он не сможет поговорить с сыном. Максимум — наорать. Может, он всё же дерьмовый отец. Илья глубоко вздыхает: — Шейн, это просто… Олимпиада. Я не хотел лететь. Он сказал пару слов, но, конечно, всемогущий Шейн сразу все понимает. Холландер поджимает губы, задумываясь о чём-то, прежде чем тихо спросить: — Ты жалеешь, что не взял золото? — Я боюсь, что его не возьмёт и он. Шейн замирает. Только сейчас Илья понимает, что наконец-то сказал это вслух. Холландер молчит несколько секунд: — Этого не будет. Илья готов. Он… не должен проиграть. Розанов поджимает губы: — Я тоже не должен был. От меня этого не ждали. — Хоккей — командный спорт. И твоя команда, прости, была дерьмовой. Фигурное катание — одиночный, по крайней мере в его случае. Если бы ты был там один, ты смог бы. Он один. Никто не подставит его, он справится. Наш ребёнок — феномен. Все вокруг в него верят. Мы с тобой тоже должны. — Ты этого не боишься? Его проигрыша? — Если честно, мне давно не было так страшно. В последний раз, в день перед той травмой, после которой ты остался. — Так давно. Почему? — Когда я заполучил тебя по-настоящему, спорт перестал иметь такое огромное значение. Илья смеётся, чуть ударяя Шейна в плечо: — Прекращай. Ты не должен говорить мне это перед выходом, Шейн. Мы опаздываем. Холландер хмыкает. Илья молчит несколько секунд, прежде чем спросить: — Но теперь тебе страшно. За него. — Конечно. Ты думаешь, только ты боишься его проигрыша? Мне не страшно, если Илья останется без медали. Мне страшно, что он подумает об этом. Кажется, тебе тогда было дерьмово. — Мне было. Я не хочу этого для него. — Всё будет хорошо. Илья не проигрывал последние четырнадцать соревнований. Каков шанс, что проиграет именно сейчас? Розанов вздыхает: — Статистика — дерьмовая штука. Но ты прав. Всё будет хорошо. Хоть кто-то из нашей семьи уйдёт отсюда с золотом. Fuck you, Olympics. — Да, пожалуйста. Повесим его поверх моей позорной. Илья фыркает, забирая с кресла толстовку и накидывая её на себя: — Если серебро — это позор, то как низко опустился я? — О, Илья, не заставляй меня напоминать, как низко ты можешь опуститься. Они выходят из дома. Илья всё же делает это. Шейн прав, всё будет хорошо. Не может эта Олимпиада так сильно ненавидеть их семью. Олимпиада вообще не может ненавидеть. Илья справится. Всё будет хорошо.