Сансара

Это, блять, было абсолютно нечестно. Ужасно несправедливо. Как он вообще должен защищать свою страну, когда даже при чистом прокате его загоняют тринадцатым? Петя привык быть океаном спокойствия. Он должен был быть примером неподражаемой силы воли. Но он тоже сходит с ума. Глупая, противная Олимпиада. Надо было ехать Дикиджи. Вся страна смотрит на то, как он проигрывает. Не мог он оказаться ниже Кирилла Марсака. Не было у него недокрутов. Почти все элементы на пересмотр, глупый каскад. Всё из-за двойного тулупа. Он не ехал сюда за победой. Он знал, что место наверху занято. Он знал, что может попасть в сильнейшую разминку, только если не упадёт. И он не упал. Где он теперь? Глупо. Вероника Анатольевна за бортиком выглядит не сильно лучше его самого. Кажется, она поседела. Или медленно сходит с ума. Они все здесь сходят с ума. Она им разочарована. Должен был быть каскад 3–3, он же не в детском саду выступает. Вся страна знает, какой каскад там должен быть и как сильно Петя проебался. Дайнеко подзывает его пальцем. Петя скользит к ней. Похоже, она устала его отчитывать. Похоже, она просто устала. Петя понимает: он хотел бы домой. Куда приятнее выступать в родном Саранске, как бы это ни было грубо. Он чувствует себя здесь просто ужасно. Словно недостоин находиться даже рядом с этим местом. Пока все носят на куртках свои флаги, у него противный мятно-бирюзовый цвет. Он выделяется, и все вокруг знают, чем именно. Он, как будто вшивая дворняжка, случайно попавшая на выставку элитных собак. Они все знакомы между собой, они соревнуются друг с другом не первый год. А он здесь новичок. Кого он знает? Нику, Стефана, Мишу? Все всё равно продолжат смотреть на него как на отброса. Зачем он вообще старается? Потому что где-то там, в холодном Питере, в него верят. Где-то там сотни людей крестят экран перед тем, как он выходит на лёд. Один из этих людей — его отец. Вторая — его мать. Он обязан стараться ради них, если не может больше ради себя. Вероника Анатольевна машет рукой, мол, делай, что хочешь. Он делает. Заходит на четверной лутц, потом крутит тулуп, затем тройной аксель. Потом снова, затем каскад. Здесь много народу. Где-то здесь, на трибунах, его Лиза Туктамышева. Он поднимает взгляд, чтобы найти давнюю подругу, чтобы прийти в себя, заземлиться. Может, если он увидит Лизу, то сможет представить, что это Магнитогорск, а не Милан. Он отчаянно ищет её на трибунах. Вместо Лизы он замечает другого человека. Илья Малинин смотрит прямо на него. Не отрываясь. Это глупо, абсолютно глупо. Зачем Богу смотреть на него, смертного? Петя обрывает себя. Бог один, и это не чёртов Илья Малинин, возомнивший себя им. Так что всё в порядке. Он может смотреть, это Петю не собьёт. К тому же, здесь много других людей, предпоследняя разминка, тот же Максим Наумов. Они из одной сборной, наверняка Илья пришёл посмотреть именно на него. Но когда Петя делает ещё пару прыжков и снова поднимает взгляд на трибуны, ничего не меняется. Илья смотрит прямо на него. Вероника Анатольевна объясняет ему ошибки, а затем отпускает с тренировки. Всё равно время заканчивается. Они немного избегают друг друга. Он обожает своего тренера, она его вторая мать. Он просто не может видеть её сейчас. Пройдёт произвольная программа, и они обязательно поговорят. Но не сейчас, сейчас ему нужен воздух. В коридоре, падая на лавочку, Петя открывает ТикТок. Со своего старенького Сяоми, потому что никто ему не выдал новенький телефончик. Он даже почти не расстроился, это было ожидаемо. Конечно, здесь он тоже белая ворона. Точнее, нейтральная ворона, белой ему, наверняка, быть нельзя. Иногда это всё поднимает настроение. Люди в интернете внушают ему невероятную энергию. Он любит мемы про стратегию, обожает то, что фанаты видят только его уверенность. Он питается своей фальшивой уверенностью. Гуменник благодарен всему, даже шуткам про Малинина. Петя хорошо относится к такому. Ну, во-первых, он знает много геев. Фигурное катание, даже в России, не самый консервативный спорт. Во-вторых, любовь не может быть грехом. Ему это говорили с детства. Пусть родители вряд ли имели в виду такое, это ничего не меняет. Любовь не может быть греховной, любовь есть Бог. А эти шутки с Малининым — ну честно, это очень смешно! У него есть фейковый аккаунт, и он обожает лайкать всю эту ерунду. Парочку даже сохранил. Кто-то опускается на скамейку рядом. Петя поднимает взгляд, ожидая увидеть кого-то из своих друзей. Что бы он ни говорил прессе, здесь не так много тех, кто с ним общается. — Интересный у тебя ТикТок, — голос с акцентом. Это чёртов голос с акцентом. Конечно, из всех людей в мире это будет Илья Малинин. Прямо сейчас. Спасибо, Олимпиада, ты пробуждаешь лучшее в людях. На экране какая-то глупая ИИ-картинка, которую Петя счёл бы забавной в любой другой ситуации. Сейчас не забавно. Даже улыбаться не хочется. Только если чуть-чуть. Ну конечно, как он мог забыть расписание. Следом за ними сразу же сильнейшая разминка. И Илья уже был здесь, разумеется, он пришёл сюда первым. Стоило это предвидеть. Стоило уйти. Складывается ощущение, что уже поздно. Петя поднимает взгляд, запирая всю свою неуверенность под замок. Он умеет играть на публику, а Илья совершенно не хуже журналистов сразу после проката: — Россия не так гомофобна, как может показаться. Вот, стараются. Он правда не знает, что ещё сказать, но своих фанатов обязан защитить. Илья молчит несколько секунд: — Разве у вас за это не сажают? Петя ухмыляется: — Суровость российских законов нивелируется необязательностью их исполнения. Старая присказка, но с каждым годом всё актуальнее. Сложно жить в стране, где Инста без шуток — террористическая организация. Ничего страшного, они перестали воспринимать законы всерьёз много лет назад. Илья хмыкает, переводя тему и явно не поняв ни слова из его ответа: — Мне понравился твой прокат. Красиво было. Но я смотрел твой оригинальный, там, где музыка… другая. Петя морщится. Ему не нравилась новая музыка. Но вариантов не было, как и времени, так что нужно было катать под что дают, пока и это не отобрали. Почему-то мысль о том, что Малинин посмотрел правильный прокат, греет душу. Нужно тоже что-то сказать. — У тебя хорошие… прыжки? — он звучит отвратительно. Прыжки? Да Петя обожал программы Ильи, он вдохновлялся ими. Малинин — феномен, с которым Пете повезло поговорить. И он упомянул прыжки? Позор. Фанаты будут им разочарованы. Они наверняка придумают версию получше. Илья смеётся, доставая из сумки коньки: — Мне говорили что-то подобное несколько раз, но спасибо. Петя тоже смеётся. Это странно. Он не смеялся давно, в Милане нет на это времени. Ощущается хорошо, словно завтра им не выходить на эту смертельную арену. Отвратительно. Опять глупые мысли испортили всё настроение. — Я знаю, что в России не все гомофобы. Мой отец оттуда. Я просто думал, что либо гомофобы, либо геи. Третьего не дано. Это самый странный диалог в его жизни. Почему они обсуждают Илью Розанова? Ему нельзя обсуждать Илью Розанова, ему хочется вернуться домой живым. И желательно не распятым фанатами, церковью, правительством и всеми другими. Илья Розанов — персона нон грата. О нём стараются не вспоминать, хотя регулярно освещают достижения его сына. Правда, зачастую они всё же избегают упоминания Ильи, ограничиваясь Татьяной Малининой. Он не слишком долго молчит? Это не выглядит странно? — Вся Россия в курсе, что твой отец гей. Илья поднимает шокированный взгляд. Это не то, что он хотел сказать. Блять. Твою мать, Петя. Ты же умеешь нормально разговаривать, почему сейчас эта часть мозга атрофировалась? Гуменник вздыхает, торопясь исправить ситуацию: — Прости, я имел в виду… да, в общем, если честно, это и имел в виду. Но не в плохом смысле. Я не ненавижу твоего отца, если что. Илья хмыкает, надевая коньки. Кажется, он не чувствует неловкости Пети: — Ну спасибо, — хмыкает Малинин. — Ему точно будет приятно, что его ненавидит не вся Россия. Что они обсуждают? Они не должны обсуждать это. По-хорошему Пете встать и уйти. Он сидит. Илья зашнуровывает коньки, Петя не может оторвать взгляд. Эти яркие лимонные шнурки — он читал о том, откуда они у парня. Ему их передал тот самый отец, которого они сейчас и обсуждали. На удачу. Довольно стрёмный талисман, если вспомнить, чем для старшего Ильи закончилась его единственная Олимпиада. Не ему судить. — Ты чувствуешь себя словно в новой школе? — Илья поднимает взгляд, чуть склоняя голову в вопросительном жесте. — Знаешь, мы все здесь знакомы, у нас куча общих историй и шуток, а ты как будто новенький. Я думаю, что это жутко. Но ты втянешься. Пете хочется его ударить. Грёбаному американцу не понять того, как работает мир. Новенький? Скорее, проходящий мимо незнакомец. Олимпиада закончится, и он вернётся домой, в Саранск, на арену меньше этой в два раза. Он будет соревноваться за чемпиона России и никогда больше не вернётся куда-то на международку. Они так и продолжат дружить, и у них ещё будет много историй. А для него всё закончится завтра. Американцу не понять, как сильно ему нужна медаль. — Зачем? Я через неделю уеду, и втягиваться будет некуда. Илья замирает, не закончив шнуровать коньки. Он хмуро поднимает взгляд и пожимает плечами: — Прости, не подумал. Папа постоянно пытается вернуть вас на международные. Кажется, ИСУ его не очень слушает. Его вообще почти никто не слушает, даже dad. Петя не выдерживает и громко смеётся: — Ты называешь одного отца папой, а второго dad? Прости, прости, но это так странно. Илья тоже хмыкает: — Скажи! У меня ещё есть третий, если забыл? — Father? Малинин разражается хохотом, ударяя Петю в плечо: — Прекрати, у меня ненормальная семья, я и так это знаю! Отец русский, я имею в виду мужа мамы, так что… отец. — Это прямой перевод слова father. Ты же понимаешь это? Теперь Илья стукает своим коленом о его собственное. Малинин задерживает касание ровно на одну секунду. Петя не двигается. — Я бы хотел побывать в России. Папа говорит, что Москва очень красивая. Думаю, он всё ещё влюблён в свою страну. — Да, это называется общая травма. Мы все, увы, жуткие патриоты. Пете стоит закрыть свой рот. В который раз за сегодняшний вечер он говорит совершенно не то, что должен. — Ты говоришь прямо как он. Это почти пугает. — Почти? — Где-то в глубине души, я в восхищении. Они снова молчат. Это очень глупый диалог. Если бы Петю спросили, что они вообще обсудили, он не смог бы ответить точно. И это ужасно странно. Потому что ему бы знать, о чём он говорит со своим соперником. И не таращиться на чужие губы. О, вот это уже вообще плохо. Гуменник резко опускает взгляд вниз и тихо бормочет: — Москва, кстати, отстойный город. Стремиться нужно в Питер. Там очень красиво. — Я учту. Ты из Питера? — Да, я там родился, живу и учусь. А что? — Beautiful city, beautiful people. Петя не так хорош в английском, чтобы говорить на нём много. Но он может перевести пару слов или предложений. Он точно понимает, что ему сказали, он же не тупой. Илья Малинин сделал ему комплимент. И абсолютно неправильно, что Петя хочет улыбнуться. Малинин — его безусловный кумир, Гуменник его фанат в первую очередь. Невероятная высота прыжков, скорость, красота скольжения, руки, запястья, мышцы… Стоп. — От осинки не родятся апельсинки, — произносит Петя в ответ, тут же замирая. Твою мать. Это было ужасно гомофобно. Отвратительно. А ещё очень, очень плохо. — Что? — Илья поднимает на Петю взгляд. Ну вот, Малинин первый разыграл карту непонимания. Именно это Пете, как нормальному человеку, нужно было сделать, когда он услышал флирт от своего кумира. Переспросить. Вместо этого он выбрал жутко пошутить русской пословицей. Ещё не поздно встать и уйти? — Я имел в виду… ты флиртовал со мной? — Если я скажу да, то ты объяснишь мне концепцию шутки? — Я извинюсь? — Петя морщится. Ему завтра катать произвольную программу, он должен волноваться из-за этого, а не из-за шутки, сказанной вскользь. Ему всё равно неловко. — Не надо. Я не гей. Я просто… не люблю рамки. Любовь — есть любовь. Любая, вроде как. Ну блять. Петя считает так же. Просто абсолютно так же. Встать и уйти кажется всё более заманчивым вариантом. Он сидит. Даже коньки ещё не расшнуровал. — Ты не ответил на вопрос. — Я назвал тебя красивым, технически это не флирт. Моя мама тоже красивая. — Я не твоя мама. — Но ты красивый. Это диалог в никуда. Петя осознаёт это с кристально чистой ясностью. По-хорошему им прямо здесь лечь и умереть. Потому что завтра произвольная программа. Ему есть чем заняться ночью или утром. Поспать, пореветь в подушку, покричать. Что угодно, но не думать о чужих волосах. — Ты тоже, — Петя делает паузу, вглядываясь в чужой взгляд. Казалось, почва почти прощупана, но они спортсмены. Любой шаг — конец карьере: — Не моя мама, я имею в виду. Илья смеётся и уже открывает рот, чтобы ответить, как дверь раздевалки распахивается. В проходе — Миша Шайдоров. Точно, сейчас же сильнейшая разминка, наверняка кто-то ещё подойдёт. — Вы чего тут? — Шайдоров чуть хмурится. — Болтаем. О мужском, — Петя отвратительный лжец, просто ужасный. Кто на это поведётся вообще? Но Миша просто кивает. — Класс. Заканчивайте, нам пора на лёд. И Пете, по-хорошему, бы пойти спать. Или готовиться к программе — да что угодно. У него много дел, проблем и мыслей. Ему нужно вернуться в деревню и поспать, например. Он поднимается на трибуны и следит за чужой тренировкой.