Сансара

Розанов с кристальной ясностью осознаёт цену своей ошибки. У Ильи нет никаких сомнений насчёт того, что он — дерьмовый отец. Когда его ребёнок срывает первый элемент, именно Илья раньше всех понимает простую истину — золота не будет. Он довольно быстро понимает, что не будет ни серебра, ни бронзы, ничего. И ему плевать на этот кусок металла. Он хотел бы показать это ребёнку, ему стоило сделать это. Взять себя в руки, встать на ноги, хлопать вместе с Шейном. Но он просто не может. Илья видит глаза ребёнка и ему хватает ровно одной секунды, чтобы его захлестнуло. Он видит в глазах сына молодого себя. Арена превращается в его арену, и он снова проигрывает главный матч в своей жизни. У Ильи мелко дрожат руки, он знает, что чувствует его сын, он видит чужую злость и боль. Что-то внутри Ильи с треском ломается. Он надеялся. Прямо как тогда, в Сочи, сейчас он надеялся на победу Малинина. Все вокруг убеждали его в этом, ему нельзя было даже сомневаться, и вот к чему это привело. Он должен был подумать, должен был подготовить запасной план. Он должен был подготовить себя к тому, что сегодня увидит далеко не идеальный прокат ребёнка. Но он не подготовился. Все вокруг болтали о том, какой талантливый у него сын и как просто он заберёт медаль. Илья ведь знал, знал! Он уже слышал такое в собственной карьере. Илья правда не знает, что происходит. Он не помнит, как именно начал рыдать. Что-то с треском сломалось внутри, и Розанов был не в силах остановить это. Господи, как сильно ему стыдно. Илья помнит, как дерьмово ему было возвращаться домой, когда он не оправдал надежд семьи. Тогда, в Сочи, он, считай, проиграл на домашнем льду. Это был позор, величайший позор в его карьере. У него не было достойной семьи, не было тех, кто готов был поддержать его вопреки. Он должен был стать этим кем-то для своего ребёнка. Но вот, музыка Малинина заканчивается, а Розанов даже не может поднять головы. Никому нельзя видеть, как он ревёт. Ему что, пять лет? Когда он вообще плакал в последний раз? Илье кажется, что никогда, хотя, конечно, это невозможно. В любом случае ему нельзя показывать эмоции. Их учат этому с детства — никому за пределами катка нельзя знать, что происходит. Поэтому он не поднимает взгляд, и это правда, правда лучше, чем если бы его сын увидел ещё и его эмоции. Шейн держит его за руку, тихо на ухо убеждает попробовать прийти в себя. Его ребёнок восьмой. Это невозможная, далёкая от правды ерунда. Он видел прокат сына, видел, как тот сорвал почти каждый свой прыжок, но восьмой? Илья не знает, сколько проходит времени. Он держит мужа за руку, стараясь выключить свои эмоции, вернуться к жизни. Он спортсмен, он умеет восстанавливаться в кратчайшие сроки. Тяжёлая реальность начинает обваливаться на него, когда телефон в его руках взрывается от уведомлений. Пишет так много людей. Все они просят передать что-нибудь Илье или просто поддерживают. Он видит сообщение от Светланы, Юны, мамы Ильи, Татьяны и его сокомандников. Похоже, что все в его окружении смотрели на прокат Малинина. Это неудивительно, его ребёнок любим среди его друзей. Почти вся их команда обожала Илью — как приходящего на тренировки в детстве, так и сейчас. Его бабушка души не чает во внуке, а Светлана регулярно в детстве помогала с воспитанием и сидела с Ильёй, когда у них с Шейном были игры, а Татьяна с Романом были заняты. Все вокруг переживают одну и ту же трагедию. Илья не уникален, им всем хочется поддержать его ребёнка. Рядом сидит его муж, наверняка он тоже разбит, но он находит в себе силы собраться ради Малинина. Значит, Розанов тоже должен. Хоть раз в своей жизни он обязан запихнуть свои чувства как можно дальше. Для Ильи проигрыш — это трагедия, но это не должно повторяться в отношении его сына. Может быть, просто может быть, его сын не должен воспринимать проигрыш как конец света. Для этого нужно постараться самому Розанову. Он тратит ещё несколько секунд на то, чтобы спрятать следы собственной слабости и подняться с места. Шейн рядом мягко гладит его по локтю, выводя с трибун, и тихо шепчет: — Надо найти Илью. Он, наверное, вышел к журналистам. Розанов не хочет проверять, если честно. Если они пройдут через микст-зону, то их просто разберут по кусочкам. С другой стороны, им всё равно придётся объясняться. Какая разница когда. — Тогда найдём его там. Шейн пытается позвонить Роману, но тот не берёт. Это большая арена, здесь куча фанатов, и каждый из них хотел бы задержать их для фото или автографа. У них нет времени, поэтому они проходят через служебный ход, что неминуемо ведёт их к тем самым журналистам. Им повезло. Там, на арене, уже начинается награждение, и почти все разбежались. Здесь осталась лишь парочка человек, сворачивающих свои камеры, когда они заходят. Разумеется, процесс сбора оборудования тут же заканчивается. — Илья! Ваши комментарии, пожалуйста! Как вам прокат сына? Прокомментируйте, пожалуйста! Первое, что понимает Розанов кристально ясно, — девушка перед ним говорит по-русски. Без акцента. Здесь много русских спортсменов под чужими флагами, которых спрашивают именно на родном языке. Может быть, она журналистка любой другой страны? Но нет, это полная глупость. Потратив несколько секунд, он смутно узнаёт перед собой одну из спортсменок своей сборной. Он знает эту девушку, он точно с ней знаком. Он помнит её… маленькой? — Мы знакомы? — он чуть хмурится, пытаясь понять, не сошёл ли он с ума. — Мы были в сборной в одно время! — немного несдержанно улыбается ему девочка. — Я Лиза, Лиза Туктамышева. Удивительно, что вы вообще помните меня. Я была на Олимпиаде 2014-го, но больше как комментатор. Но жили мы в одних помещениях. Он помнит её. Она была кем-то вроде посла или запасной спортсменки, он не помнит. Но это не имеет значения, перед ним всё равно его прошлое, от которого он бежал. Илья кивает на камеру, которую включил оператор, стоящий рядом с ней: — Вы всё равно не сможете показать это в России. Зачем снимаете? В его голосе проскальзывает противная горечь, которую он хотел сдержать, но не может. Его муж стоит чуть за спиной, немного нахмурившись. Он не понимает ни слова, зато знает Илью. Он точно видит, как напряжены чужие плечи. Лиза пожимает плечами: — Поверьте, я попробую это согласовать. Я не задержу вас надолго. Пожалуйста? Илья вздыхает. Эта девушка вызывает у него доверие. Да и разве может он вправду отказать? — Валяйте. Но недолго, я ищу сына. — Я помогу. Удивитесь, но, возможно, я знаю, где он. Илья чуть хмурится. Это всё подозрительнее и подозрительнее. Он пожимает плечами, не выдавая эмоций. Елизавета что-то бормочет оператору и начинает съёмку. — Илья, добрый день. Думаю, для начала я выражу общее мнение и скажу, что, несмотря на сегодняшний прокат, мы всё равно считаем Илью неподражаемым. Так странно говорить по-русски с кем-то, кто делает это лучше, чем он. Илья почти отвык от родной речи, тем более он отвык от разговоров с журналистами на родном языке. Это приятно ровно настолько же, насколько страшно. — Спасибо, — тихо произносит он. Лиза кивает, продолжая: — И всё же… я не могу не спросить. После проката мы видели вашу с… — она делает паузу и тихо, словно на пробу, добавляет: — с Шейном Холландером реакцию. И Ваша была довольно противоречивой. Что вы чувствуете? А она храбрая. Даже журналисты европейских стран зачастую предпочитают умалчивать о Шейне, не акцентируя внимания на их союзе. Даже если они просто стоят вместе в кадре. Илья невольно восхищается. И всё же ему надо ответить. Объяснить, что это было. Удивительно, но разговаривать на родном языке с кем-то, прожившим в той же стране, что и он, полжизни, оказалось проще: — Я всегда буду гордиться своим ребёнком, и сегодняшний день ничего не изменил. Моя реакция… мне сложно было побороть своё прошлое, и моего сына это никак не касается. Это мои эмоции, связанные с моими ошибками. Я не хочу, чтобы вы взваливали и это на Илью. Лиза кивает, чуть ближе двигая микрофон: — Вы говорите о своей Олимпиаде? О Сочи? — Я говорю о том, что это моё прошлое. И ни вас, ни моего ребёнка это не касается. Лиза покорно даёт ему не отвечать на этот вопрос: — И всё же, возвращаясь к сегодняшнему дню… что вы чувствуете, увидев такой прокат от олимпийской надежды? Вашего сына. Илья хмурится. Он уверен: всё, что он скажет сейчас, в будущем разберут на цитаты. Это прочитает Илья. Он не должен ещё раз допустить ошибку. — Все спортсмены знают, что без падений не получится стать сильнее. Я знаю своего ребёнка. Сегодняшняя ошибка никак не определяет его как спортсмена. Мы все знаем, что Илья может быть гораздо сильнее. Я уверен, что он справится. И, как я уже сказал, я горжусь им, как и вся его семья. Не думаю, что я могу добавить что-то ещё. Лиза кивает и подаётся вперёд: — Я бы хотела обсудить с вами ещё одну тему. Это первая Олимпиада, на которой нет русских. Вы, как бывший представитель нашей сборной… что чувствуете по этому поводу? Илья должен был предположить, что это случится. Он должен был понять, что русская журналистка определённо спросит его об этом. Но что он должен сказать? Что он вообще должен чувствовать? — По определённым причинам, которые стали достоянием общественности, я не общаюсь со спортсменами, с которыми раньше занимался на одном льду. У нас разные пути и разные взгляды на жизнь. Но я уверен, что спорт должен оставаться спортом. Мне было бы сложно видеть русских на этой Олимпиаде по личным причинам, но без них… здесь не хватает конкурентности? — Без нас. Это всё ещё ваша страна. — Вы так в этом уверены? Я вот сомневаюсь. Она молчит несколько секунд, словно потеряв идею для следующего вопроса. Лиза смущена. Она ходит по тонкому льду и наверняка осознаёт это. Но ничего страшного — он ходит по тонкому льду гораздо дольше. В конце концов Туктамышева кивает: — И последний вопрос на сегодня, на который, я уверена, ваши русские фанаты хотели бы узнать ответ. Вы видели выступление нашего спортсмена? Петра Гуменника? Что вы можете сказать об этом? — Да, я смотрел его вместе с сыном и му… Шейном. Мне понравилось, очень красивые элементы. Разбирайся я в фигурном катании чуть больше, наверняка сказал бы что-то конкретное. Но пока всё, что я могу, — это процитировать своего ребёнка. Илья назвал его прокат хорошим, достойным высших оценок. А уж в этом спорте я доверяю мнению своего сына. Внезапно Лиза делает то, что сложно ожидать от человека её профессии. Она расплывается в яркой и хитрой улыбке: — Ясненько. Спасибо за интервью, — она машет рукой оператору и чуть отходит в сторону, кивая: — Гош, собери камеру и снимай награждение без меня. Я скоро освобожусь. Некий Гоша покорно кивает, пока Лиза отводит их прямо по коридору, что-то строча в телефоне и переходя на английский — видимо, чтобы Шейн тоже наконец смог её понять. Илья уважает то, что его мужа не игнорируют. — Я думаю, что Илья с Петей. Петя сразу побежал его искать, стоило Малинину выйти из кика. Сейчас найдём их, не переживайте. Илья переживает. Он хмурится, ускоряя шаг, чтобы сравняться с Лизой: — Разве они друзья? Чего он его вообще искал? Лиза кидает на Розанова нечитаемый взгляд, медленно пожимает плечами и произносит каким-то туманным голосом: — Они общались лишь однажды, насколько мне известно. Илья не понимает. Он почти открывает рот, чтобы уточнить, но Шейн опережает его: — У тебя есть подробности их разговора? Лиза останавливается. Она кидает заинтересованный взгляд на Шейна и чуть улыбается ему: — Не больше, чем у Вас, мистер Холландер. Я просто… вижу. А вы? Он медленно кивает. Илья решительно ничего не понимает. Они с этой Лизой словно точно знают, на что обратить внимание. Илья же даже не понимает, о чём они говорят. Его это злит: — Раз они разговаривали всего один раз, с чего Илье вообще подпускать этого Петю? — непонимающе хмурится он. Шейн рядом аккуратно берёт его за руку, обводя большим пальцем костяшки его пальцев, тяжело вздыхает и обращается к Лизе: — Ты наберёшь Петру? Это снова странно. Ему не ответили, но Илья доверяет своему мужу, и раз Шейн считает, что эта странная русская права, то так тому и быть. Лиза в ответ мотает головой: — Бесполезно. Он один из тех людей, что мьютят телефон. — Тогда как мы их найдём? Лиза трясёт телефоном перед собой: — Я написала той единственной, кого он никогда не поставит на беззвучный из соображений безопасности. О, вот и она! Вероника Анатольевна, здравствуйте. За очередным поворотом стоит женщина. Она чуть хмурится при виде них, но моментально берёт себя в руки: — Здравствуйте. Мистер Розанов, Холландер, Лиза, — последнее имя она произносит с напором, чуть вопросительно. — Ты писала, что я нужна тебе срочно. Лиза кивает: — Они потеряли Илью. Позвоните Пете, узнайте, пожалуйста, где они. Вдруг что-то случилось. Тренер перед ними хмурится, снова оглядывая их подозрительным взглядом: — С чего бы им быть вместе? Ну вот. Илья понимает её. Хоть кто-то тут, помимо него, сомневается в этой идее. Малинин ненавидел утешение — с чего бы ему болтать с малознакомым атлетом из России? Может, хоть ей Шейн и Лиза, которые молчаливо переглядываются, что-то объяснят. Но Туктамышева лишь вздыхает: — Просто позвоните, пожалуйста. Женщина кивает, достаёт телефон и отходит в сторону, чтобы тихо поговорить с Петром. Они втроём покорно ждут. Шейн всё ещё сжимает ладонь Ильи, успокаивая, и Розанова это устраивает. Тренер возвращается через несколько минут: — Они сейчас подойдут сюда. И снова Шейн кидает этот взгляд на Лизу. Но Илье уже не до этого. Встреча с сыном кажется ему последней попыткой что-то исправить. Илья знает: сейчас он вёл себя как собственный отец, и Розанов ненавидит это. Ему нужно быть лучше, показать Илье, как сильно ему плевать на этот кусок металла, как он любит сына без всяких дополнений. Потому что Илья боится, что его сын будет считать, что любовь отца нужно заслуживать. Как думал он сам в детстве, когда возвращался с неудачного матча, а отец даже не смотрел в его сторону. Илья помнит, как чувствовал сжигающую всё внутри вину, и потушить её он мог только победив в следующий раз. И только тогда его отец наконец улыбался ему. Илья помнит, как запоминал эти моменты, как считал, что так и должно быть. Ведь за что его любить, если он проигрывает? Он не заслужил. И Розанов не хочет такого же для сына. Он не хочет повторять ошибки отца. Его ребёнок останется для него самым талантливым на свете, даже если просто выйдет на лёд и кивнёт. Что уж говорить о программе. Поэтому, когда из-за поворота выходят два человека, один из которых — его сын, Розанов делает то, что его собственный отец не сделал бы никогда. Он сгребает Илью в объятия и целует в макушку, прижимая ближе. Он гордится им и хочет, чтобы Илья это понимал. *** Это странно. У Малинина нет проблем с отцом: он любит своего папу, но не помнит, когда в последний раз Розанов его так обнимал. Он не был тактильным человеком, в отличие от Шейна, и никогда не выражал чувства публично, как сейчас. Но это приятно. Илья чувствует, как внутри медленно развязывается тугой узел паники. По крайней мере, они вроде как не планируют выгонять его из дома. — Пап, — смущённо бормочет Илья, при этом не предпринимая попыток вырваться из объятий. — Тут же люди. — Прости, что не поддержал тебя и заставил сомневаться, — в ответ произносит Илья. — Я горжусь тобой, и ни в коем случае ничего другого. Я хочу, чтобы ты это знал. Илья вздыхает. Он молчит несколько секунд, прежде чем тихо ответить: — Я знаю. Я всегда знал. Он мог бояться этого, но его родители — самые поддерживающие в мире люди, и Илья помнил это. Он не имел права сомневаться, но слышать это всё равно приятно. Наконец отец отпускает его, но только чтобы передать в руки Шейна. Теперь его обнимает уже второй родитель: — Я убью тебя за чёртово сальто, — бормочет он тихо. — Я чуть сердечный приступ не получил. Ты хоть думал, как это отразится на моей карьере, а? Никогда больше так не делай. Я не позволю Розанову стать лучшим хоккеистом в семье. Илья фыркает, бормоча в ответ тихое: «извини». Наконец его отпускают, и Малинин смущённо оглядывается. Здесь всё ещё стоит Петя, который, кажется, уверенно пытается спрятать улыбку, а также две женщины. В одной Илья почти с ужасом узнаёт тренера Гуменника. Со второй девушкой он тоже знаком — они пересекались на чемпионате мира. Лиза Туктамышева машет им ручкой. Эмбер Гленн явно пожалеет, что её здесь нет. Нет человека, воспевающего технику Лизы больше, чем она. Петя неловко откашливается: — Мы… пришли? Его папа, Илья Розанов, вперяет в Петю какой-то задумчивый взгляд: — О, да. Где вы были, кстати? Илья не даёт парню ответить, поспешно влезая в разговор: — Петя помог мне спрятаться от журналистов. Я очень ему благодарен, — в его голосе сталь, буквально умоляющая с ним не спорить. Отец просто кивает Пете, улыбаясь: — В таком случае спасибо, что помог. Петя тоже кивает, чуть опуская взгляд: — Да без проблем, я бы мог вечно его прятать в подсобке. Чёрт. Илья обожает Петю. Он очень любит тот факт, что Гуменник всегда говорит ровно то, что думает. Он прямолинейный, а его ответы всегда невероятно смешные. Илья помнит их первый разговор, и он просто воспевает манеру речи Петра. Он не уверен, что родители разделят его мнение. Илья-старший чуть кашляет в кулак, явно не понимая, что ему ответить, зато dad просто хмыкает: — Ну, мы благодарны, что ты всё же вернул его нам. Петя, да? Классный прокат. Шейн тянет смущенному Пете руку. Тот принимает её. Это странное знакомство. Тренер Пети в стороне чуть щурится: — Ну, раз все нашлись, нам, наверное, стоит уйти. Петя? Гуменник отвечает, при этом не отрывая взгляда от Ильи: — Да, наверное, мы пойдём. Доброй ночи. Илья улыбается: — Она будет такой. Взаимно. Лиза рядом громко фыркает, цепляя Петю под локоть и почти нечленораздельно бормоча: — Я всё расскажу Дикиджи, ты никогда меня не переубедишь! Они удаляются. Папа закидывает руку на плечо Ильи и прижимает его ближе к себе. Малинину почти не жаль той медали. *** Шейн стучит в комнату, держа в руках кружку с чаем. Сегодня Илья не захотел возвращаться в деревню. Когда на арене они остались одни, он тихо спросил их с Розановым, могут ли они сегодня на ночь приютить и его. Конечно, они могли. Шейн понимал нежелание сына сегодня видеться с друзьями. Наверняка он боялся и их разочарования, несмотря на то, что отчаянно делал вид, что уже и не грустит. Розанов тоже решил, что им поможет режим оптимизма. Он словно пытался поддержать Илью смехом, ведя себя до конца вечера гораздо нелепее, чем обычно. Шейн ни за что бы ему не признался, но это была одна из самых милых вещей, что Холландер замечал за мужем. Сына они разместили в гостевой спальне. Эту квартиру они арендовывали с изначальной мыслью, что Илья может захотеть как-то остаться у них на ночь. Конечно, никто не предполагал, что при таких обстоятельствах. — Входи, — слышит он тихое из-за двери и чуть приоткрывает её. Илья лежит на кровати, прислонив телефон к уху, и тяжело вздыхает: — Да, мам. Я понял. Я тоже тебя люблю. Доброй ночи. Ясно, он разговаривает с Татьяной. Это хорошо — та им все трубки оборвала, пытаясь поговорить с сыном. Наконец Илья сбрасывает звонок и со стоном откидывает телефон в сторону: — Чёрт, это было долго. — Что она сказала? — Шейн ставит кружку с чаем на тумбочку у кровати, и садится на её краешек, заглядывая сыну в глаза. Илья вздыхает: — Сказала, чтобы я не расстраивался, и что мне самому решать, хочу ли я здесь остаться и выходить на тренировки. Она, если что, всё решит. И попросила завтра встретиться с папой, а то он переживает. Шейн кивает. Они предупредили Романа, что забирают Илью, но получилось всё равно неловко. Илья так и не смог нормально с ним поговорить. — И что? — хмурится Шейн. — Ты останешься? Илья молчит несколько секунд, неловко и смущённо пряча взгляд: — Пока не знаю. Этот мальчик — копия его мужа. И Шейн знает, с чем конкретно связаны его сомнения: — Петя остаётся, — замечает он вскользь. — Ну, если вдруг причина в этом. Илья округляет глаза так, что они становятся до ужаса смешными: — Что? Я не… Откуда ты…? — он сбивает собственную речь, чуть краснея, но наконец формулирует окончательный вопрос. — С чего ты взял? Он нейтральный, им могут и не разрешить. Шейн гордо ухмыляется: — Нашей бабушке сложно отказать, если она очень просит. А она просила. Мы записали вас завтра на одну тренировку. Илья расплывается в улыбке: — Бабушка это уладила? Его мама даже не спросила зачем. Она была лучшим из спортивных менеджеров и, конечно, теперь занималась и карьерой их сына. И, о, в МОК её определённо боялись. Так что стоило ей просто спросить — и проблема была улажена без лишних возражений. — Ага. Так что, пойдёшь на тренировку завтра со своим Петей? — Он не мой Петя, — хмурится Илья. — Прекрати. Шейн берёт с тумбочки кружку с чаем и протягивает её Илье. Пуэр — любимый из напитков его сына. Илья благодарно ему улыбается, и Шейн кивает: — Знаешь, я не твой папа, я хорошо умею видеть знаки. Не знаю, почему не научился он, но здесь, думаю, только смириться, увы.  Малинин испускает тихий смешок, пока Шейн продолжает: — В любом случае… ты можешь сказать мне. Или не говорить, но тогда я не смогу помочь. Это твоё дело. Если говоришь, что он не твой, то так тому и быть. Илья молчит несколько секунд, теребя в руках чашку, но так и не делая глоток: — Какая разница? Всё равно ничего серьёзного не выйдет. Шейн чуть ухмыляется, а затем пожимает плечами: — Знаешь, именно так я и решил, когда впервые встретил твоего отца. Но жизнь — штука совершенно неожиданная. Не попробуешь — не узнаешь. Илья закусывает губу и тихо произносит: — Ему всё равно возвращаться в Россию через неделю. Шейн готов вырвать себе уши, потому что это всё звучит так, до отвращения, знакомо. Он помнит время, когда Илья уезжал в Россию на целое лето, а Шейн, с его тревожностью, действительно искал статьи о том, как его могли арестовать. А ведь сейчас, насколько он знает, ситуация стала только хуже. — Ну… он разве не ездит на сборы Рафаэля Арутюняна? Он мог бы остановиться у нас. И задержаться. В межсезонье-то. Уверен, твоя мама не будет против, если вы проведёте вместе пару совместных тренировок и у неё. Илья молчит несколько секунд, обдумывая: — Он может отказать. Мы с ним пока даже не разговаривали, ну… нормально. Ты плохо себе представляешь, на каком мы уровне знакомства. Ну, Шейн отсосал Розанову, так и не поговорив до этого с ним дольше минуты, так что он вполне мог бы представить. Только вот похожей участи своему сыну он точно не хочет. — Никто не мешает тебе попробовать, Илья, — пожимает плечами Шейн. — Возможно, ты и разговаривать с ним через год не захочешь. Говорю же, жизнь — штука непостоянная. Я всего лишь о том… Ты должен знать, что твои проблемы решаемы. И что мы с отцом тебя поддержим в любом случае. — И папа пустит Петю в наш дом? Он ведь далеко не так внимателен, как ты. Шейн чуть хмыкает: — Не будь к нему так строг. Я тебя уверяю — это прогресс. Я беру Илью на себя. Всё, о чём нужно думать тебе, — хочешь ли ты рискнуть вообще. Илья делает глоток чая и кивает: — Я подумаю. Спасибо, пап. Это… так странно. — Что именно? — Не думать о медали. Я делал это весь вечер. Разве я не должен чувствовать себя ужасно из-за этого, вместо того чтобы загоняться по поводу Пети? Это неправильно. Я спортсмен. Шейн тяжело вздыхает: — Ты человек, Илья. И людям куда важнее другие люди, а не куски металла на шее. Я это точно знаю. И ты не должен хотеть чувствовать вину. Наоборот. Все великие свершения начинаются после провалов. Тебя ждёт новая эра. Илья чуть щурится, хитро улыбаясь: — То есть вы разрешите мне начать тренировать пятерные? Шейн вздрагивает: — Нет, ни за что! Ни при каких условиях! Вернись к мыслям о своём Пете, и даже не думай о чём-то столь самоубийственном! Я ещё сальто не пережил. Илья хрипло смеётся. Это не худший вечер в их жизни, хотя он явно далёк от хорошего. Но его сын может улыбаться, а значит, всё ещё можно исправить. И они с Розановым обязательно это сделают. И, может, им правда стоит сходить в пиццерию. *** Петя просыпается от громкого звонка телефона, который звенит, не переставая. Ужасный звук. Гуменник запустил бы телефон об стену, только вот новый ему не дадут. Так что он потягивается в постели и зевает, пытаясь нащупать смартфон на тумбочке. Он ужасно поздно лёг. До ночи Петя пересматривал программы Малинина и парочку его интервью, не в силах убрать телефон. В свете вчерашнего дня его одержимость заиграла новыми красками. Петя почти не жалеет упущенного сна. Почти, потому что глаза всё равно открываются с трудом. — Алё? — хрипит он в трубку. В динамике слышна возня, а затем знакомый голос хитро произносит: — Илья Малинин? Серьёзно? Вот это реально выход на международный уровень, брат! Конечно, так бессовестно разбудить его мог только чёртов Влад Дикиджи. Петя зевает, чуть отнимая трубку от лица и переводя звонок на громкую связь: — Ты звонишь мне узнать, как я чувствую себя после вчерашнего проката? Спасибо, я не выспался. Влад смеётся в трубку: — Мне стоит думать, что ты не выспался из-за определённых причин, или… Боже. Боже. Это звучит настолько ужасно, что, будь Дикиджи здесь, Петя обязательно бы его ударил. Гуменник закатывает глаза, ища футболку, брошенную ночью впопыхах: — Что ты от меня хочешь, а? — Пожеланий на победу. Ты обещал позвонить мне перед моим выходом на лёд. Чёрт. Влад прав, Петя забыл. У Дикиджи сегодня чемпионат Санкт-Петербурга, и Гуменник правда обещал набрать его до старта: — Прости, прости, я забыл. Влад смеётся: — Ничего, мне звонила Лиза. Она поведала, что ты был занят новыми крутыми друзьями. Хотя слово «друзья» она не использовала, заменив его на более подходящее, если быть совсем честным, но… — Ты хочешь меня о чём-то спросить? — устало вздыхает Петя в трубку. Влад смеётся: — Да, если честно. Почему Юна Холландер выступила в защиту нейтральных спортсменов и осудила МОК за попытку выставить их раньше церемонии закрытия? Пока все программы откатал только ты, так что вопрос вроде как к тебе. — Что? — Петя замирает. Юна Холландер — бабушка Ильи. Гуменник уверен: это не случайность, это очевидно не случайность. Он прокашливается и хмурится. Влад терпеливо повторяет: — Брат, почему Юна Холландер так резко решила поддержать нашу сборную? — Ты в журналисты заделался? — немного хрипло хмыкает Петя. — В какое издание сольют мой ответ? Влад фыркает: — А вот это оскорбительно. Я бы бросил трубку, не сгорай я от любопытства. Лиза сказала, что ты вчера украл Илью Малинина, и она вместе с его родителями искала вас по всей арене? Петя, не оставляй меня так, я нуждаюсь в подробностях. Гуменник что-то мычит в ответ и параллельно изучает в телефоне собственное расписание, которое высылают спортсменам каждое утро. Наконец, найдя в документе своё имя, он замирает, тихо произнося: — У меня тренерская через час. Влад явно не убеждён. Он ждёт ответа и хмыкает: — И что? Пропустишь разок, никто не умрёт. Ты всё равно уже откатал. — С Ильёй. Тренировка совместная с Ильёй. Влад молчит в трубке несколько секунд, а затем разражается громким хохотом: — Бля, брат, главное Россию не забывай. И без международных скандалов, а то нас никогда больше не пустят на ОИ. А так как Малинин не приземлил на олимпийском льду четверной аксель вчера, шанс сделать это первым будет у меня. — Это грубо. — Знаю. Передай своему парню, что это вызов. И спасибо, что пожелал мне удачи и настроил — я ценю это, — он смеётся в трубку. — Чао! И, не дав Пете возразить, Дикиджи заканчивает звонок. Это было странно. Но явно никак не страннее того, что ещё ждёт его дальше. Петя собирается в кратчайшие сроки, не желая опаздывать. Телефон разрывается от непрочитанных сообщений, звонков и новостей. И ничего сегодня не волнует Петю так сильно, как успеть вовремя. Он всё же успевает, забежав в раздевалку почти в последнюю минуту. Внутри сидит только один человек. Илья, чёртов Малинин, явно ждал его. Коньки парня зашнурованы, и он готов к выходу на лёд. У Ильи напряжены плечи и скулы, но стоит Пете зайти внутрь, как почти мгновенно чужая поза меняется, а губы Малинина трогает яркая улыбка: — Я решил, что ты не придёшь, — неловко бормочет он, подскакивая со скамейки. — Привет! Петя пожимает плечами, зеркаля чужую улыбку: — Как я мог упустить такой шанс? Тренировка с богом квадов. Это ты устроил? Илья чуть закусывает губу, уведя взгляд в сторону: — Dad. Кажется, что он… догадался. Это не проблема? — в голосе Ильи слышен страх. Петя сводит брови вместе, задумываясь: — Не думаю. Мне кажется, он умеет держать секреты. Илья Розанов переехал в Канаду, сменил гражданство, воспитывал там сына на протяжении четырёх лет, и лишь потом мир узнал о причинах этих действий — о Шейне Холландере. У Пети не было оснований полагать, что сейчас что-то изменилось и отец Ильи побежит рассказывать журналистам жуткие подробности. Малинин чуть выдыхает, явно гложимый этим вопросом: — Хорошо. Петя чуть склоняет голову набок: — То есть твои родители в курсе? Илья хмыкает, ярко улыбаясь: — Только dad. Они с бабушкой заключили пари, через сколько догадается и папа. Ну… то есть если… — Если? — Если ты не решишь всё забыть, разумеется. Забыть? Петя не уверен, что смог бы, даже если бы очень захотел. Илья перед ним — совершенство. У него мягкие волосы, красивая улыбка и невероятный голос, а губы Пети всё ещё горят огнём даже спустя много часов, сгорая от желания повторить. Так что вариант «забыть» даже не рассматривается. Петя чуть улыбается: — Я не решу, — улыбается он. — Так что пусть продолжают своё пари. Я только… нам будет сложно видеться. Я не знаю, когда в следующий раз… — Летом! — перебивает его Илья вспыльчиво. — Этим летом, на сборах у Рафаэля Владимировича! У тебя уже есть приглашение. И папа сказал, что ты мог бы остановиться у нас, так что… Петя замирает. Ему понравилось в Америке в прошлый раз, и он точно не будет против повторить. Тем более с новыми вводными. Но потом… потом их ждёт сезон, где Петя не сможет поехать на международные, а Илья не сможет приехать в Россию. Это будет сложно, жутко опасно и наверняка болезненно. Прямо как заход на четверной прыжок, но Гуменник никогда не отказывался от исполнения. Поэтому он и здесь. Он любит, когда сложно, опасно и больно. Он фигурист — это делает его сумасшедшим. — Класс. Летом, у тебя дома. Я планирую украсть твой секрет четверного акселя. Илья смеётся: — Планируй. Никто, кроме меня, его не прыгает. — О, только подожди, когда я познакомлю тебя с Дикиджи. Они молчат еще немного. В конце концов Илья оглядывается по сторонам и тихо, почти молчще произносит: — Раз у нас всё хорошо… может, они подождут ещё пару секунд? — Малинин кивает на выход из раздевалки. — Пару? — хмыкает Петя. — Ну, может, сорок. Или сто тридцать. Будем решать по обстановке. И Малинин целует Петю второй раз за сутки. О, у Гуменника это может войти в привычку. Ничего, это далеко не худшая зависимость, которую может предложить ему мир спорта. Может, это и не такая дерьмовая Олимпиада. Ему дадут диплом, а ещё чужие губы прямо сейчас накрывают его собственные. И Петя не уверен, что из этого ему нравится больше (он точно знает, но какая разница).