Сансара

Илья не помнит, как он докатывает прокат. В голове — обрывки воспоминаний о сорванном прыжке. Почему-то именно аксель напоминает о себе больше всего. Всю программу Илья боролся именно с воспоминанием об этой ошибке. Он знает, что упал ещё и с лутца, и с сальхова, но за аксель где-то в душе особенно обидно. Он заканчивает программу, не думая о том, что делает. Впервые он благодарен маме за то, что она заставляла его повторять эти движения до автоматизма так, что он может проехать дорожку и вращения с закрытыми глазами, даже без музыки и в любом состоянии. Всё равно эту самую музыку он не слышит. В ушах дикий звон и громкий звук стука собственного сердца. Он всё проебал. В финальную позу Илья встаёт, как на эшафот. Если бы он мог, если бы не глупый регламент и правила, то он обязательно бы сбежал. Он спортсмен, они должны быть научены вести себя правильно в случае провала, но, боже, Илья так давно не проигрывал. Хочется закрыться от всего мира прямо сейчас, упасть и никогда не вставать. Может, если бы он разбил голову о лёд, ему бы разрешили просто уйти. Но уже поздно: на него смотрят, ему хлопают, и в него летят глупые игрушки. Илья не заслужил этого. Они все точно смотрели то, что он катал? Они все видели одно и то же? Потому что Илья точно знает: ни в одном из миров за этот позор хлопать ему не должны. Илья не может сбежать. Он закрывает лицо руками и старается отдышаться. Сделать вдох после элементов, исполняемых на бешеной скорости, и в обычные дни — та ещё задача, но когда его дыхание ещё и сбивается паникой… Его жизнь закончена? Илья хотел бы уйти, исчезнуть, сбежать так же сильно, как и остаться на этом льду навсегда. Если он не будет двигаться, то они не смогут огласить его баллы и показать то, как низко он пал. Но он не может сделать ничего — он чёртов спортсмен. Он обязан поклониться публике, сесть в КиКе и терпеливо слушать, как заканчивается его жизнь. Сейчас он со всем разберётся. Илья поворачивается к первой трибуне и делает быстрый поклон, потом снова и снова. Он делал это сотни раз, он любит публику, любит выступать. Он ни за что не променял бы свой спорт на любой другой. На варварский хоккей, например. Илья уверен: нигде больше не будет такой безусловной любви аудитории и самовыражения. Илья любит лёд, он обожает передавать образы, вживаться в них, проживать свой прокат так, как актёры — чужую жизнь. Для него это не просто прыжки и вращения, он любит цеплять публику своими эмоциями, любит свои костюмы и движения. Но сегодня у него не осталось сил на эту безусловную любовь. На большом экране в центре катка показывают трибуны. Люди машут американским флагом, который Илья хотел бы затянуть на себе петлёй, хлопают и кричат. Он подвёл свою страну. Америка ждала от него проката жизни, ждала медали или пьедестала. Его прокат был больше похож на что-то смертельное. На экране мелькают лица фанатов, пока Илья едет к бортику, пока камера не задерживается на двух конкретных людях. Чёрт, его родители. Папа говорил, что их обязательно покажут, он предупреждал, чтобы Илья был к этому готов. Но Илья не планировал падать, так какая разница? Ну похлопают ему ещё и они, к чему быть готовым? Оказалось — к этому. Dad встаёт с места и показательно хлопает, как и вся остальная арена, но Илья видит, что к чему, и что именно от камеры пытается спрятать Шейн. Его папа рядом уронил голову в руки, даже не пытаясь её поднять. Его папа им разочарован. Илья вспоминает все их последние разговоры. Папа ждал от него этой медали, он мечтал о ней ради их семьи. Он постоянно сокрушался, что не забрал в своё время золотую, потому что его победа зависела от команды. От чего она зависела у Ильи, а? Потому что он не имел права пропускать тренировки, не имел права тратить время на то, чтобы смотреть чужие. Илья должен был сжать зубы и сражаться до последнего. Он сам взял на себя эту ответственность перед фанатами, он обещал им четверной аксель, обещал им мировой рекорд. Он обещал это и своей семье, а теперь его отец даже взгляда поднять не может. Он опозорил их семью. Илья ненавидит это. Малинин утыкается взглядом в лёд, катясь к бортику. Папа перед выходом на лёд попросил его просто расслабиться. «Тебе нужно просто быть собой, ты умеешь удивлять, ты не сдаёшься. Я верю в тебя. Ты справишься, и я уже горжусь тобой», — сказал ему Розанов час назад. Ну, в одном папа был прав. Удивлять он умеет. Под его кофтой — папин крестик, который раньше носила его бабушка. Видимо, эта женщина на небесах теперь тоже им разочарована. Господи, как же ему стыдно перед ними. Смотреть в глаза отца, Романа Скорнякова, теперь тоже кажется преступлением. Он наконец понимает главный минус большой семьи, которую раньше так любил. Они все им разочарованы, и он совершенно ничего с этим сделать не может. Роман тянет к нему свои руки, но Илья почти отпрыгивает от отца, словно загнанный зверь. Ему не нужно утешение, он не хочет утешения. Всё, что ему нужно сейчас — уйти как можно дальше от фанатов, камер, родителей и мира. Но не раньше, чем он узнает оценки. Он молча надевает на лезвия чехлы и накидывает на себя форму сборной, которую теперь даже не считает достойным носить. От него ждали другого результата. Он ждал другого результата. Взгляд снова падает на трибуны, Илья ищет на них своих родителей. Он не хочет утыкаться в разочарование своего отца, но отчаянно нуждается в утешении. Жаль, он не может получить одно, не пережив другое. В толпе найти родителей — невозможно, с его-то зрением так точно. Отец рядом тоже что-то ему говорит, но Илья не может слушать. Он не может сконцентрироваться на чужом голосе, он сходит с ума от яркого света, криков и звуков вокруг. Он ждёт оценок, как приговора в суде. Сколько там? Может быть, он всё же дотянул до бронзы? Илья сомневается. Он нервно теребит кончик своей толстовки, не в силах смотреть куда-то кроме собственных колен. Ему так страшно. Что теперь будет? Как он вообще сможет выйти на лёд ещё раз? Он правда мог бы закончить. Илья думает, что родители позволили бы ему уйти и заниматься чем-то ещё. Но он обожает фигурное катание, он любит покорять горизонты, которых не знал раньше, он не хотел бы уходить. Ему даже нравится эта противная боль во всём теле после каждой тренировки. Ему нравится падать и снова вставать. Но что делать, если сегодня он упал так низко, что подняться уже просто не сможет? Это самый важный старт в его карьере. Он мечтал быть здесь, он так долго мучал себя. Он почти собрал золотой шлем, последней победой должна была стать Олимпиада. И что ему делать теперь? Что он может вне льда? Наконец судейская коллегия заканчивает подсчёт баллов. Этот момент раньше всегда казался ему самым лучшим. Он уже отдышался после проката, и теперь оставалось только получить тот самый триумф в баллах и порадоваться за себя. Но не сегодня. Господи, какое же он разочарование. У него была всего одна цель — не упустить эту медаль. Он обещал фанатам четверной аксель, он обещал им выиграть. Ужасно. Илья вспоминает каждую пропущенную тренировку, каждый раз, когда выбирал повеселиться с друзьями вместо того, чтобы снова идти на лёд. Ему тогда казалось, что этот маленький выбор ничего не изменит. Он заслужил немного веселья в своей жизни, разве нет? Ему хотелось научиться жить чем-то кроме медалей. Но, видимо, ему этого не дано. Табло загорается противным восьмым местом. Восьмым? Он даже не в первой пятёрке? Для мальчика, повесившего на себя звание Бога, — это непростительно. Его любили за его самовлюблённость на интервью. Говорили, что он продолжение своего отца, такой же дерзкий и талантливый. Только вот его отец не был неудачником, а Илья стал им. Наверняка они снова вспомнят пап. В ошибках будут винить не только его, но и всё окружение. Он ненавидит это. Он так сильно устал. Взгляд Ильи падает на сидящего рядом Мишу Шайдорова. Миша в шоке, он не верил в свою победу. Никто здесь не верил в него. Абсолютно очевидно: все думали, что золото заберёт Малинин. Илья изучает чужой взгляд несколько секунд, прежде чем приходит к выводу — Миша не знает, что ему чувствовать. Шайдорову неловко, что он победил просто потому, что упал Малинин. Илья знает это, и в любой другой день он ненавидел бы Мишу и его медаль так сильно, что скрежетали бы зубы. Но не сегодня. Перед выходом на арену папа сказал ему, что хотел бы, чтобы Илья был хорошим человеком. Глупо, но, кажется, это была попытка его успокоить. Шейн пытался сказать ему, что медали не определяют его как профессионала — это делает честная игра. Он уже разочаровал всех своим выступлением, так что он хотя бы может попробовать не расстраивать их и вести себя достойно. Проигрывать тоже нужно уметь, и если папа хотел бы видеть, что он хороший человек, то хотя бы в этом Илья должен не облажаться. Он должен попробовать быть лучше, чем в прошлом, тем более что Миша это заслужил. Он помнит медаль Ани Щербаковой, помнит, как стыдно ей было из-за проигрыша Саши, на которую Илья, если честно, всегда равнялся в прошлом. Да уж. Выбрал себе в кумира неудачника — вот и поплатился. Илья не хочет повторять. Миша заслужил радость победы, он не должен думать о нём. Илья попробует стать хорошим человеком. Он подходит к Шайдорову и поздравляет Мишу с победой. Если честно, его язык еле двигается, ему сложно говорить, сложно смотреть по сторонам и видеть сотни камер. Он обнимает Мишу, тратит ещё несколько секунд на слова поддержки и отпускает его. Мише всё ещё неловко, но Илья правда сделал всё, что мог. На негнущихся ногах он выходит в микс-зону. Журналисты… господи, как он их ненавидит. Даже после хороших прокатов журналисты способны добить своими вопросами и глупыми фразами. Быть ребёнком двух открытых геев — не лучшее, что может быть в спорте, даже в таком, как у них. Они наверняка вспомнят пап и их Олимпиаду. Господи, как сильно он всех здесь подвёл. Илья воспринимает беседу с журналистами как наказание. Он заслужил быть распятым сегодня. Пускай они и дальше делают свою работу. Он справится, он ответит на каждый вопрос. Пускай они втаптывают его в землю. Ниже, чем Илья втоптал себя сам, всё равно будет сложно. Но, конечно, сегодня всё по-другому. Даже эта мелочь. Сегодня эти люди, которые обычно вытряхивают из него последние остатки сил, максимально лояльны. И боже, Илья ненавидит это. Лучше бы его здесь кто-нибудь ударил. Жалость журналистов? Нет, нет, к этому он не готов. Он вообще не достоин жалости. Почему эти люди не видят, что Илья уничтожил всё собственноручно? «Что сегодня в вашем прокате не удалось?» А ты, тупая курица, что, не видела? Все видели, а ты нет? Ни хрена сегодня не удалось. Илья злится. Теперь в нём так много злости, что она сжигает всё остальное на своём пути. Он вышел со льда опустошённым, так что, наверное, лучше пускай будет это. Он не хочет думать о сегодняшнем дне. Почему ему просто нельзя сбежать? Наконец он выходит в пустой коридор, полностью измотанный беседой с этими падальщиками. Илья опирается на стену и дышит, дышит, дышит. Ему словно не хватает воздуха, хотя вокруг никого нет. Илье нужно собраться, ему нужно уйти, пока кто-то из его родителей не решил его искать. Илья не может представить, как посмотрит в глаза своей семье. Только не сегодня. Он видел позу Розанова, он знает, что папа им разочарован. Илья продолжает бороться за каждый вздох, когда слышит рядом открывающуюся дверь. Перед ним вырастает тот, кто точно не должен был застать его в таком состоянии. Илья определяет, кто это, по приятному мятно-бирюзовому цвету кофты. — Илья? — Петя чуть наклоняется, заглядывая ему в глаза. — Ты в порядке? И Малинин должен огрызнуться, вырваться, уйти как можно дальше, но у него нет сил. Он просто не может сделать несколько шагов, он настолько жалок, что даже вдохнуть не может. За дверью журналисты, готовые ловить сенсацию в каждом его действии, а он здесь, в таком состоянии. Поэтому Илья просто мотает головой. Сейчас ему нужна любая помощь. Петя молчит несколько секунд и, видимо, хмурится, но его лица Илья не видит. В конце концов он тихо произносит: — Так, хорошо, давай уведём тебя отсюда. Он кладёт руки на плечи Малинина и ведёт его куда-то вперёд. Да, их новую встречу Илья представлял не так. Совсем не так. Технически, они не были знакомы до недавнего времени. Петя соревновался среди россиян, в закрытой и санкционной стране, пока Илья блистал на международном льду. Впервые это имя он услышал от своего тренера, Рафаэля Владимировича. Вообще он скорее был консультантом спортсмена, его официальными тренерами считались родители. Рафаэль Владимирович работал за идею и никогда не брал денег. Но только с талантливыми людьми. И однажды он просто сказал, что есть талантливый мальчик в России. И, возможно, он поедет на Олимпиаду. Илье не нравилось, что он не знает, о ком речь. Он привык знать всех своих соперников, и не любил котов в мешке. Тем же вечером он нашёл программы Пети за несколько сезонов и посмотрел их все. И немножко подзапал. Не на спортсмена — нет, до этого ещё было далеко. У Пети было феноменальное катание. Его прыжки были высокими, а передача образа — невероятной. Илье самому регулярно говорили, что он хорош в прыжковых элементах, но вот эту театральную часть спорта совершенно не умеет передавать. У Пети получалось сделать и то и другое. Илья просто не мог оторвать взгляда от его программ. С такими соперниками нужно было считаться. Поэтому Илья решил за ним следить. Российская школа фигурного катания в целом была одной из сильнейших в мире. В конце концов, его мать была выходцем из Союза. Илья обязан был бояться, что с Олимпа его сместят русские. Было бы глупо недооценивать их, только не после феноменальных успехов Трусовой, Загитовой и остальных. В конце концов, Илья вставал на коньки, любуясь программами Плющенко и Ягудина, а его отец тренировался в России, пусть и был хоккеистом. В общем, за Петей нужно было присмотреть. Илья стал присматривать. И в какой-то момент, Малинин не может сказать когда конкретно, это стало одержимостью. Просто в один из дней вместо программы он включил интервью, а потом другое и ещё одно. Потом подписался в Instagram, с фейкового аккаунта, разумеется. Илья убеждал себя, что просто интересуется конкурентом. Только вот никого из своих реальных соперников он так сильно не сталкерил. А потом Рафаэль Владимирович пригласил Петю на сборы, в свою группу. Илья принял решение не пересекаться с Гуменником. Тогда Пётр уже забрал золото квалификационного турнира в Пекине и точно ехал на Олимпиаду. Илья не хотел создавать прецедентов. Он просто продолжил наблюдать со стороны. Плохо было то, что уже в Милане оказалось, что все его друзья, исключая сборную Америки, также друзья Пети. Это легко объяснялось тем, что они все говорили по-русски, но теперь он просто не мог общаться с Никой Егадзе или Стефаном Гоголевым. Поэтому он стал их избегать, лишь бы не столкнуться с Петей. Что-то ему подсказывало, что, когда это произойдёт, обратного пути не будет. А потом случился первый день их соревнования. Судейство Гуменника в короткой программе отрезвило Илью. Петя не был ему соперником — но не потому, что был слабее или хуже, а потому, что самый честный спорт впервые подвёл Илью. Золотому мальчику Америки никогда не приходилось сталкиваться с несправедливостью такого масштаба. Интересно, его отец, выходец из России, тоже получал несправедливое судейство? Потому что это было нечестно. На следующий день Илья даже нашёл в себе силы для разговора. Удивительно, но до обсуждения оценок они так и не дошли. Случилось что-то другое. Илья до сих пор не мог понять, что именно. Малинин не планировал флиртовать с соперником, но, кажется, он сделал это. И, кажется, Петя был не против. И это сломало его мир. У Ильи никогда не было отношений. Довольно сложно завести что-то похожее на стабильность, когда по восемь часов в сутки тратишь на тренировки, а оставшееся время залечиваешь раны, которые эти тренировки оставляют. У него не всегда было время на друзей и семью, что уж говорить о чём-то большем. Илье даже почти никогда не хотелось. В детстве он представлял себя крутым спортсменом, по которому вздыхают миллиарды фанаток. Потом, посмотрев на родителей, понял, что не против, чтобы вздыхали ещё и фанаты. Илья не любил рамки — он их разрушал, как в спорте, так и в жизни. Никто не прикажет ему, в кого влюбляться. И никто не скажет ему не смотреть на пресс Донована, например. В любом случае, ничего даже похожего на близость с другим человеком у него не было. Поэтому так странно было ощущать, что сердце как будто колотится чуть быстрее, когда он разговаривает с Петей. Неправильно. Он так и не смог собраться на той тренировке после их разговора. Могла ли эта одержимость стоить ему золотой медали? Илья очень сильно хотел бы верить, что нет. И вот теперь этот самый Петя ведёт его куда-то подальше. Никому в жизни Илья не был так благодарен. Там, за стеночкой, вручают золотую медаль. Там звучит гимн другой страны. Там происходит то, к чему он шёл годами. А он здесь. Это отвратительное чувство. Петя заводит его в какое-то пустое помещение, похоже на складское, и закрывает дверь на щеколду. — Дыши, — произносит он тихо. — Сюда никто не зайдёт. Илья тратит почти пять минут на то, чтобы наконец успокоиться. Он чувствует так много — эти эмоции раздавят его. Зол, разочарован, расстроен так, что хочется реветь. При этом всё это притупляется жуткой пустотой внутри. А ещё ему неловко и обидно, что Петя увидел его именно сейчас. Он бог четверных, самый сильный спортсмен из ныне живущих. Он хотел бы предстать перед ним иначе. — Спасибо, — тихо бормочет он, садясь на пол и опираясь о стену. — Ты можешь идти. — Это попытка избавиться от меня или ты думаешь, что я хочу избавиться от тебя? Господи, какой же русский отвратительно сложный язык. Он не понял ни слова. Что Петя его спросил? В чём разница между этими двумя мыслями? — А? — ему даже не хватает сил на полноценное слово. Петя хмурится: — Да, извини. Ты хочешь, чтобы я ушёл? Потому что я не против остаться. Хочет ли он? Ему нравится разговаривать с Петей, но прямо сейчас внутри него раскалённое жерло вулкана. Илья не может себя контролировать. Он не знает, что с ним происходит, и ему не нравится этого не знать. Что он вообще должен ответить? — Мне плевать. Оставайся, если тебе нечем заняться. Петя просто кивает и падает рядом: — Ну, мне и правда нечем. На награждение тоже не позвали. Господи, Илья уже и забыл, что сегодня рушится не только его жизнь. Соревнования — это когда проигравших много, а победитель всего один. — Прости, они довольно жёстко судили тебя. Петя вздыхает, подбирая нужные слова: — Да нет, нормально. Я думал, что будет хуже. Его голос такой спокойный, словно он уже выпил несколько бутылок успокоительного. Илья завидует — он так не может. Теперь ему обидно ещё и за Петю. — Нет, ты не прав! У тебя был классный контент! Такой же сильный, как у Миши! При честном судействе… — Я не привык осуждать оценки судей. У нас в стране так не принято. Илья хмурится. Ну конечно, перед ним почти супергерой, сильный Петя, способный взять себя в руки и просто идти дальше. А он здесь развёл истерику, хотя никто, кроме него, не виноват в проигрыше. Илья молчит. Просто не знает, что говорить. Его жизнь разрушена. Наверное, он очень сильно драматизирует, но прямо сейчас кажется, что если он выйдет за эту дверь, то навсегда останется неудачником без права на исправление. — Прости, что… мы здесь, в общем. Из-за меня. Ты наверняка хочешь… подумать о своём? Илья извиняется за то, что не смог взять себя в руки. Он же спортсмен, он должен уметь проигрывать. Петя пожимает плечами: — Знаешь, я не ехал сюда за медалью. До начала игр я думал, что просто не смогу прыгнуть всё чисто. Я вообще-то не самый стабильный на льду. А после короткой просто понял, что даже если прыгну, ничего не получу. Знаешь, так даже проще. Выходить без ожиданий. Поэтому я понимаю тебя. Тебе не стоит извиняться. — Понимаешь? — Я выходил на лёд, чтобы просто развлечься. Сделать всё, что мог, и успокоить свою совесть. А ты ехал за медалью. И на лёд выходил с грузом ответственности. Обычно, когда кто-то правда надеется на меня, я постоянно падаю. Если бы после короткой программы я был чуть выше, то, скорее всего, никогда не откатал бы так же чисто. Илья молчит. Он с Петей не согласен. Он видел его домашние турниры и квалификационный, и там тот прекрасно справлялся с давлением. Конечно, признаваться в том, что он посмотрел всё про спортсмена, ему не стоит. Поэтому он молчит. Это приятная тишина. Она не давит и не заставляет действовать. В голове у Ильи словно совсем ничего не осталось. Он опустошён, его мысли совершенно нелогичны — их просто нет. У него так и не будет медали. Это так странно, что он просто не может в это поверить. Он так давно не проигрывал. Как он вообще… — Ты останешься? — Илья чуть склоняет голову в вопросительном жесте. Теоретически они могут уехать сразу, как закончится соревнование. Необязательно оставаться здесь ещё на неделю и смотреть на девочек. И ему отчаянно нужно знать, будет ли здесь Гуменник дальше. — Если они позволят, — тихо произносит Петя. — Да, конечно, останусь. А ты? Чёрт, это так странно, что ему вообще могут запретить. Но это Европа. У Пети наверняка ограниченная виза, а ещё олимпийская деревня может просто попросить его на выход. Технически он уже сделал то, ради чего приехал. Как же бесчеловечно это было бы. — А мне, наоборот, не дадут уйти, — Илья чуть хмыкает. — Впереди показательные, и меня точно хотят там видеть. Петя просто кивает. Илья не хочет катать показательный. Классно катать его, если ты абсолютно уверен, что заслужил это место. А он сегодня сорвал почти всё, что можно. — Мне нравятся твои показательные. Сделай что-нибудь новое. Илья замирает. Отчего-то мысль, что Петя вообще видел его другие прокаты, — дикая. Это логично: сам он видел чужие, но почему-то никогда не думал, что и Петя мог посмотреть. — Ты смотришь мои прокаты? — и вот он настолько удивлён, что Илья сам смущается. Ну да, разумеется, он смотрел. Наверняка они следят за международными соревнованиями. Петя кивает: — Ага, я вроде как равняюсь на тебя лет с пятнадцати. И снова Гуменник говорит ему невероятные вещи, но таким обыденным тоном. Равняется на него? Правда? Для Ильи не секрет, что он кумир многих в фигурном катании. Просто он никогда не думал, что кто-то вроде его кумира может считать его таковым. А, наверное, стоит признать, что Петя тоже пример для подражания Ильи. Не из-за прокатов — из-за всего остального. У него есть жизнь, друзья, он учится — в смысле действительно учится и ходит на пары — в каком-то крутом техническом вузе. И при этом он в топах. У него получается совмещать, а ещё передавать классные образы и вести себя так непринуждённо. Будь Илья на месте Гуменника, он бы закатил истерику из-за таких оценок судей. И да, он абсолютно восхищён тем, что Петя этого не делает: — Ого. Гуменник чуть фыркает: — Это так невероятно? Мне казалось, многие тебя воспевают, бог квадов. — Они лгут сами себе, ты сам знаешь. Мы не голливудские звёзды, мы обычные люди. Мне до сих пор странно, что кто-то вообще может узнать меня на улице. Петя кивает. Вероятно, его тоже узнают. — О чём ты думаешь? — Гуменник чуть поворачивает голову на Илью. — Можешь не отвечать, если хочешь. Просто если тебе нужно с кем-то поговорить… я всё равно скоро уеду, и мы вряд ли встретимся ещё. Это довольно прямо. Но, кажется, Петя прав. Что бы они ни сделали сегодня, о чём бы ни поговорили, они всё равно вряд ли пересекутся в скором времени. У них не будет одной компании и, тем более, не будет новых ближайших соревнований. Наверное, Илья может с ним поговорить. — Я не знаю. Наверное, мне должно быть обидно, что всё так получилось, но я знаю, что заслужил. Тот же Миша действительно работал гораздо больше. Я просто думаю… я всех здесь разочаровал. Петя хмурится: — Это совсем не так. У всех случаются дерьмовые прокаты. То, что у тебя их не было давно, не значит, что ты особенный. Удивишься, но проигрывать — это нормально. — Да, я удивлён, — он чуть усмехается, но совсем грустно и без настоящей улыбки. — Я не умею проигрывать. — Мне показалось, что умеешь. Твоё поведение было одним из самых достойных, что я видел в карьере. На щеках Ильи появляется румянец. Он не заслуживает похвалы за это. Это просто человеческая вежливость. Она не делает его особенным. — Я пробую быть хорошим человеком. — А сейчас ты плохой? Илья вспоминает разочарованную позу папы, думает о маме, которая ждала от него победы. Он прокручивает в своей голове клятву папы на мизинце и обещание ему, что он выиграет. Они должны были пойти в пиццерию и праздновать. Да, он ужасный человек. — Я не знаю, — лжёт Илья. — Хорошие люди не ошибаются так сильно. — Все ошибаются, — Петя молчит несколько секунд, прежде чем добавить тихо: — Ты говоришь, что разочаровал всех. Но меня — нет. Я говорил, что ты мой кумир. Не думай, что это изменилось. Это странно, но Илье становится легче дышать. Хоть кто-то здесь всё ещё считает его сильным. И не просто кто-то, а Петя. — Спасибо, — Илья хмыкает. — Мне важно твоё признание. Гуменник чуть шутливо ударяет плечом о плечо Ильи: — Ой, да не лги. До вчерашнего дня ты наверняка и не знал, кто я. В этой фразе Илья нащупывает какую-то невероятную горечь. И ему эта горечь совсем не нравится. Он принимается горячо оспаривать: — Нет, это не так! Я вообще-то тоже… мне тоже нравятся все твои прокаты. Петя замирает. Кажется, для него это настолько невероятно, что он просто не может поверить. Илья не замолкает: — Я видел «Парфюмера» с оригинальной музыкой, видел твою программу под Rammstein, «Дюну» и другие. Петя чуть сужает глаза, словно не понимает, что сейчас слышит: — Чёрт, ты правда видел их все? Прям все? — Ну, может быть, не юниорские, но… — И ты назвал меня красивым вчера. Да? Это здесь при чём? Илья чуть рвано вздыхает. У него какое-то странное ощущение, что сейчас решается что-то важное. Если он солжёт или уведёт всё в шутку, то упустит что-то важное. Но он сегодня уже так много упустил. Так что будь что будет. — Да. Я и правда так думаю. У тебя… острые скулы. Это звучит невероятно глупо. Илья хочет ударить себя. Какой ужас. Наверное, не только в тренировках была проблема. Может, ему просто сложно разговаривать с людьми, которые ему нравятся. Может, у него в голове какая-то часть мозга отключается? — Острые скулы? — со смешком переспрашивает Петя, как будто просто издеваясь. — Это всё? — И аккуратный нос, — буркает Малинин невпопад. — Почему мы вообще это обсуждаем? — Потому что мне нужно понять, стоит ли тебя целовать. Блядь. Как ему на это отреагировать? Посмеяться? Это была шутка? Почему его сердце перестало работать? Оно ужасно громко бьётся в груди, но как будто бы одновременно с этим просто остановилось. Что сделать Илье? То, что происходит здесь, определённо глупость. Ужасная, непроходимая ошибка, которую ему придётся исправлять потом. Но, с другой стороны… Из них двоих меньше всего рискует ребёнок двух открытых геев. Как будто бы мальчику из России гораздо хуже. Как будто бы он правда думает, стоит ли ему перейти эту грань. Может быть, Петя правда сомневается. Только вот он уже сказал об этом вслух… Илья просто не может упустить единственный в его жизни шанс. Ну хоть что-то хорошее должно случиться на этой грёбаной Олимпиаде. Поэтому он целует Петю первым. Просто подаётся вперёд и неловко прижимается к его губам своими. Он никогда этого не делал, поэтому повезло, что у Гуменника, кажется, больше опыта. Мир вокруг снова обретает краски, а земля снова перестаёт дрожать. Петя ощущается личным успокоительным для Ильи, потому что впервые за день Малинин чувствует что-то без отвратительного чувства опустошённости. Нет, внутри него всё горит. Его губы горят огнём, а его пальцы сами по себе вплетаются в чужие волосы. Роскошные, шикарные волосы. О, он определённо сходит с ума. И он хочет утонуть в этом сумасшествии. Это самое приятное, что Илья испытывал за последний день, месяц, год. Вот бы это не останавливалось. Их прерывает звонок телефона. Это Петин. Гуменник с разочарованным тоном отрывается от Ильи, и берёт телефон в руки. — Не бери, — почти моляще произносит Малинин. — Они что, не могут подождать? Но Петя разочарованно цокает и хмурится, показывая Илье контакт: — Это тренер. Я просто не могу её сбросить. Я хочу пережить следующую тренировку, извини. Иначе вдруг я умру, и мы не сможем это повторить? Аргумент. Илья даже возразить не может. Ему отчаянно нужно, чтобы Петя жил. Ему точно нужно это повторить. — Вероника Анатольевна? — хрипло произносит он в трубку. — Что? Потеряли? Сбежал? Нет, подождите, я здесь, на арене. Камеры? Он испуганно оглядывает комнату и, не найдя ни в одном из углов камеры, вздыхает: — Подождите, не надо… Я… — он вперяет в Илью извиняющийся взгляд. — Я знаю, где он. Просто… подходите к северному выходу, мы будем там. Чёрт, речь о нём? О, должно быть, его потеряли. Господи, его семья решила, что он сбежал? Только этого ему и не хватало. Чёртова вишенка на торте. Илья моментально поднимается на ноги, когда Петя заканчивает говорить: — Меня ищут, да? Петя чуть сводит брови: — Да, прости. Они планировали смотреть камеры. Похоже, там паника. Они решили, что ты сбежал или… что похуже. Похуже. Господи, его родители решили, что он повесился? У него даже медали нет, на что ему вешаться? Илья вздыхает. Казалось бы, нельзя стать ещё большим разочарованием. Он справляется, как может. Теперь ему смотреть в глаза родителей. От этого не убежать. — Я сказал, что мы подойдём к северному выходу, — Петя протягивает Илье телефон. — Но перед этим… вот. Введёшь свой номер? Я обязательно позвоню. Ну, Малинин знает историю своей семьи. Он помнит, как его родители познакомились, и ему рассказывали, как они пронесли свои отношения через все виды гомофобии. Поэтому, вбивая свой номер в чужой телефон, Илья записывает новый контакт: «Lily» и добавляет смайлик малины. В конце концов, Пете ещё в Россию возвращаться. Гуменник никак это не комментирует, лишь открывая дверь на выход. И обратного пути нет.