Пожираемый

В квартире Алексиса пахло старой бумагой и застоявшимся холодом. Он не включал свет. Оранжевый отсвет уличного фонаря разрезал комнату пополам, выхватывая из темноты угол стола и пустой стакан, в котором на самом дне застыла липкая капля вчерашнего виски. Алексис сидел на полу, прислонившись спиной к ледяной батарее. Перед ним лежала записная книжка, подаренная Ганнибалом. В этой темноте она казалась черным провалом, еще одной дырой, которую нужно чем-то заполнить. Рука машинально потянулась к ящику, где лежала запасная бутылка, но пальцы замерли в нескольких сантиметрах от ручки. Не из-за страха перед Лектером. И не из-за верности слову. Просто в голове, лишенной привычного гула спирта, воцарилась такая стерильная, абсолютная пустота, что даже глоток алкоголя казался слишком сложным действием. Секундная стрелка настенных часов двигалась с каким-то ожесточенным, сухим хрустом, точно перемалывая кости времени. Алексис не мигая смотрел в одну точку на стене, пока его зрачки не перестали реагировать на свет. В этой неподвижности не было покоя, только вязкое, как сырая глина, оцепенение. Ему казалось, что если он сейчас заговорит, из его рта посыплется серый пепел. Он медленно опустил взгляд на свои ладони. Они выглядели чужими, словно он взял их напрокат у трупа, который еще не успел окончательно остыть. Никакой дрожи. Никакого импульса. Только тяжесть. Такая невыносимая гравитация собственного существования, что само дыхание ощущалось как тяжелая, бессмысленная работа. Ганнибал не просто отобрал у него алкоголь, он содрал с него кожу, оставив его стоять голым на пронизывающем сквозняке реальности. Алексис коснулся пальцами корешка записной книжки. Кожа была гладкой, теплой, единственная живая вещь в этой мертвой комнате. Он не хотел писать. Он хотел исчезнуть, раствориться в этом оранжевом свете фонаря, стать частью пыли, осевшей на книжных полках. От выстрела в голову его удерживало не отсутствие оружия, а полное безразличие к конечному результату. Пуля казалась слишком быстрой, слишком суетливой. Смерть требовала волевого акта, а у него не осталось даже желания закрыть глаза. Он открыл книжку на первой странице. Бумага ослепила своей белизной, напомнив саван. "3:40 утра. Я слышу, как в стене шуршит штукатурка. Она осыпается, как и все остальное. Доктор, вы хотели, чтобы я увидел себя без прикрас, но какой в этом смысл?". Ручка выпала из его пальцев и с глухим стуком покатилась по паркету. Алексис не стал её поднимать. Он снова привалился затылком к батарее, чувствуя, как её ледяной металл вытягивает из него остатки тепла. Безысходность не была острой. Она была ровной и бесконечной, как горизонт в открытом море. Он понял, что Ганнибал не спасает его от бездны, он просто расставляет в этой бездне мебель, вешает тяжелые портьеры и приглашает Алексиса пожить там, в комфортном, безупречно оформленном нигде. Телефон в кармане брюк не вибрировал, но Алексису казалось, что он чувствует взгляд Лектера сквозь стены, сквозь мили ночного города, прямо сейчас. Взгляд энтомолога, который любуется редким экземпляром, приколотым булавкой к бархатной подложке. Экземпляр еще жив, он еще слабо шевелит лапками, но он уже часть коллекции. За стеной глухо вздохнули старые трубы, и этот звук показался Алексису чьим-то предсмертным хрипом, затерянным в лабиринтах дома. Он прикрыл веки, и в наступившей темноте очертания комнаты стерлись, оставив его один на один с ритмичным, едва уловимым пульсом в висках. Каждое биение сердца ощущалось как падение тяжелой капли в глубокий колодец, гулкое, бесполезное эхо в пустоте. Он подумал о том, что прямо сейчас тысячи людей спят, видят сны, ворочаются под одеялами, охваченные мелкими тревогами или мимолетным счастьем. Для него всё это стало недосягаемым, как свет далеких звезд, которые давно погибли, но их лучи всё еще по инерции пронзают пространство. Он был мертв не физически, он был исключен из самой ткани бытия. Сон не приходил. Вместо него пришло странное, пугающее оцепенение сознания, когда ты понимаешь всё, но не чувствуешь ничего. Он продолжал сидеть на полу, пока оранжевый свет фонаря не начал бледнеть, уступая место грязно-серому рассвету. В этом новом, беспощадном свете его квартира выглядела еще более чужой, а он сам случайным обломком, выброшенным на берег после кораблекрушения. Где-то там на утро, в другом доме, Ганнибал Лектер, вероятно, накрывал на стол или выбирал галстук, его движения были точны, а мысли кристально ясны. Алексис почувствовал, как невидимая нить, тянущаяся от этой кожаной книжки к рукам Лектера, натянулась до предела. Она не душила. Она просто не давала упасть, удерживая его в вертикальном положении, как марионетку, чьи нити теперь были единственным скелетом.