Пожираемый

Когда Алексис вышел из ванной, в кабинете уже не было следов недавнего хаоса. Стул стоял на месте, упавшие книги были возвращены на полки с той самой педантичностью, которая вызывала у Алексиса зуд под кожей. Ганнибал сидел в своем кресле, сложив руки в замок. Перед ним на низком столике стоял поднос, фарфоровый чайник, две чашки и едва уловимый аромат крепкого черного чая с чабрецом и медом. Никакого бренди и в целом никакого алкоголя. — Присядьте, Алексис, — негромко произнес Лектер. Это был не приказ, но тон не предполагал возражений. — Вашему организму сейчас нужна глюкоза и тепло, а не очередная попытка саморазрушения. Алексис замер в дверях. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая бледные предплечья с тонкими белыми полосами старых шрамов. Он чувствовал себя голым. Его ярость, которая только что была его броней, стекла в раковину вместе с кровью и водой. — Вы чертов святой, доктор, — ядовито бросил Алексис, но в кресло всё же опустился. Ноги слегка подкашивались. — Меняете гнев на милость и чаепитие. Это часть вашей программы реабилитации для бешеных псов? Ганнибал медленно налил чай, струйка воды падала в чашку без единого всплеска. — Вы не бешеный пес, Алексис. Вы человек, который одиннадцать лет назад в Елгаве обнаружил в себе бездну, и с тех пор пытается забросать её камнями, — Лектер протянул ему чашку. — Тот юноша в подворотне... Вы ведь не просто сломали его. Вы искали в его крике подтверждение собственной силы, которой боялись. Алексис замер с чашкой в руках. Тепло фарфора обжигало ладони, напоминая о том, что он всё еще жив, хотя внутри всё выгорело дотла. — Вы ничего не знаете о том, что я искал, — выцедил он, глядя в темную гладь чая. — Он был мусором. Он решил, что может распоряжаться мной, потому что я едва стоял на ногах. Я просто... я вернул ему его же намерения в десятикратном размере. Ганнибал чуть склонил голову набок, наблюдая за тем, как костяшки пальцев Алексиса побелели от напряжения. — Мы редко ищем справедливости в подворотнях, Алексис. — голос Лектера был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Вы не просто защищались. Вы пробовали на вкус власть над чужой жизнью и этот вкус оказался слаще любого бренди, не так ли? Лектер сделал глоток, его взгляд оставался невыносимо проницательным. Он уже не прятался за метафорами, он прямо признавал свою экспансию в психику Мелдериса. — Вы здесь, чтобы устранить проблему моего присутствия в вашей голове. Вы хотели доказать себе, что я такая же жертва обстоятельств, как тот человек в Елгаве. Что меня можно сломать, если достаточно сильно сжать руки на моем горле. Ганнибал поставил чашку на блюдце с едва слышным, сухим стуком. — Но вместо того чтобы избавиться от контроля, вы лишь подтвердили его необходимость. Ваша попытка бунта была... честной, но она провалилась. Мужчина почувствовал, как внутри всё сжимается от этой ледяной прямоты. Ганнибал не оправдывался, он подтвердил его худшие опасения, это была охота, и Алексис только что сам прыгнул в капкан, надеясь его сломать. — Вы злитесь, Алексис, потому что сегодня ваша природа оказалась быстрее ваших манер, — негромко произнес Ганнибал. Его взгляд был неподвижен, лишен осуждения, но полон той самой пугающей дисциплины, которой Алексису так не хватало. — Вы позволили хаосу взять верх. Это... неосмотрительно. Лектер на мгновение замолчал, изучая рваное дыхание Мелдериса, прежде чем добавить. — Пейте чай. Вам, вероятно, стоит подумать о структуре. Хаос плохо сочетается с вашим талантом. Ганнибал чуть склонил голову, наблюдая за тем, как Алексис медленно подносит чашку к губам. В этой тишине не было места для споров. Алексис проиграл не в драке , он проиграл в способности сохранять свою исключительность перед лицом этого человека. — Я не позволю вам быть небрежным, Алексис. Мужчина сделал глоток, чай был слишком горячим, он обжигал гортань, но эта физическая боль помогала сфокусироваться, не давая сознанию окончательно провалиться в серую мглу пост-адреналинового отката. Он смотрел на Ганнибала поверх края чашки. Лектер сидел в своем кресле расслабленный, безупречный, словно это не его только что пытались задушить, словно не он мгновение назад стальным весом вжимал человека в книжный шкаф. Эта невозмутимость бесила Алексиса сильнее любого ответного удара. — Вы говорите о дисциплине так, будто это лекарство, — хрипло произнес Алексис, и в его голосе снова прорезалась слабая искра сопротивления. — Но вы ведь просто хотите, чтобы я стал предсказуемым. Удобным. Чтобы ваш экспонат не брыкался в витрине. Ганнибал едва заметно улыбнулся. Этот жест не был теплым, он скорее был оценочным. — Предсказуемость скучна, Алексис. Я ценю вашу сложность, но хаос, в который вы погружаетесь, это не свобода, это энтропия. Она пожирает ваш талант, ваше изящество... и вашу жизнь. Лектер поднялся с кресла. Его движения были бесшумными. Он подошел к письменному столу, взял небольшую записную книжку в кожаном переплете и положил её перед Алексисом. — Попробуйте фиксировать свои сны. Не сюжеты, а ощущения. Холод, запах железа, вкус пепла. Мы найдем слова для вашего хаоса, чтобы он перестал нуждаться в крике. Алексис посмотрел на книжку, она пахла старой кожей и чем-то неуловимо спокойным. — Хотите, чтобы я поставлял вам материал для новой диссертации, доктор? — Алексис вскинул бровь, и в его голосе прорезался привычный, надломленный холод. — Боитесь, что я забуду детали своего безумия, если не зафиксирую их на бумаге? Ганнибал не отвел взгляда. Его лицо оставалось маской вежливого, но глубокого внимания. — Я хочу, чтобы вы научились владеть своей памятью так же искусно, как вы владеете скальпелем в морге, — негромко ответил он. — Не позволяйте хаосу распоряжаться вашим прошлым. Будьте его автором, а не заложником. Он чуть помолчал, давая словам осесть в сознании Алексиса, который всё еще сжимал чашку так сильно, что костяшки пальцев казались белыми пятнами в полумраке. — Идите домой, Алексис. Постарайтесь не замутнять свой разум алкоголем сегодня. Посмотрите, что останется от вашей ярости, когда она будет трезвой. Ганнибал подошел к двери и бесшумно открыл её, приглашая гостя в холодную реальность ночного Балтимора.