Сын шерифа

Дин совершенно не помнил того мгновения, когда уснул. Казалось, он просто присел на край кровати, чтобы переварить ворох новостей, — и в ту же секунду отключился. Впервые за долгое время его не мучили кошмары, не преследовали крики умирающих и не душил вездесущий запах свежей крови. Была лишь тишина. Проснулся он так же внезапно, как и отключился, от резкого стука в дверь, который эхом отозвался в висках. — Стаилз! — донеслось из коридора. Голос был низким, хрипловатым, но в нем чувствовалось странное, непривычное для Дина тепло. Прежде чем он успел осознать смысл сказанного, в голове возникла заминка. «Стаилз?» — Дин нахмурился, вспоминая права, которые изучал ночью. В документах четко значилось зубодробительное «Мечислав», и это несоответствие на секунду ввело его в ступор. — В школу через сорок минут, если ты вдруг забыл, что у тебя есть будущее! — снова подал голос невидимый гость. Дин резко сел, чувствуя мгновенную дезориентацию. Под пальцами был не жесткий матрас из дешевого мотеля, а мягкое постельное белье. Воздух не дрожал от скрипа старого кондиционера. Это всё еще была комната подростка. — Чёрт, — выдохнул он, глядя на свои руки. Те же тонкие пальцы, та же молодая, чужая кожа. Значит, это не было затянувшимся галлюциногенным трипом. Стук повторился, на этот раз чуть более требовательно. — Ты жив там вообще? Дин поспешно прочистил горло, пытаясь придать голосу уверенности, хотя тот всё еще звучал непривычно звонко: — Да! Иду! Кое-как справившись с оцепенением, он встал и распахнул дверь. На пороге стоял мужчина в форме шерифа. Он выглядел уставшим, на лице проступала щетина, а в руке он сжимал кружку, от которой поднимался пар крепкого кофе. В его взгляде читалась смесь родительской заботы и привычного раздражения, и Дин кожей почувствовал: перед ним человек, который знает этого «Стаилза-Мечислава» лучше, чем кто-либо другой. В этом взгляде не было ни оценки, ни подозрения, ни привычной Дину проверки на вшивость. На него смотрели просто так, по праву родства, и это заставило его на секунду оцепенеть. Весь его многолетний опыт Охотника, привыкший к жесткому контролю, командам и тяжелому, давящему взгляду отца, здесь оказался бесполезен. Мужчина лишь слегка прищурился, изучая его лицо с каким-то будничным беспокойством. — Ты что, заболел? — спросил он, прерывая затянувшуюся тишину. — Что? — быстро отозвался Дин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Нет, всё в порядке. — Ты вчера был какой-то дерганый, — шериф продолжал внимательно наблюдать за ним поверх кружки. Дин ответил на автомате, используя фразу из ночной переписки: — Я всегда такой. Шериф коротко хмыкнул, и в уголках его глаз пролегли глубокие морщинки. — Это верно, но обычно ты делаешь это с куда большим энтузиазмом. От этого замечания по телу Дина прошла странная волна. Это было... мягко. Слишком непривычно и обезоруживающе для человека, чьё утро обычно начиналось с проверки снаряжения или сухого приказа. — Спускайся давай, — бросил шериф, уже разворачиваясь к лестнице. — Я соорудил яичницу. Не заставляй меня пожалеть о моих скромных родительских усилиях. Дин так и остался стоять в дверном проеме, глядя в пустой коридор, где еще витал аромат свежего кофе. Словосочетание «родительские усилия» комом застряло в горле, вызывая ворох воспоминаний, которые он давно пытался похоронить. Медленно закрыв дверь, он прислонился к ней спиной и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь унять внезапную дрожь в руках. — Ладно, — пробормотал он в пустоту комнаты, настраиваясь на самый сложный «заказ» в своей жизни. — Просто не облажайся, Винчестер. То есть... Стилински.

---

Кухня была залита утренним светом, полосами ложащийся на обеденный стол, заставляя пылинки лениво кружиться в воздухе. В нос ударил густой аромат кофе и поджаренного хлеба — запахи, которые в прежней жизни у Дина редко ассоциировались с началом дня. Здесь не было привычного ритуала: никакой чистки стволов на коленке, никакой проверки запаса соляных патронов или серебра. Просто обычное, пугающе мирное утро. Шериф замер у плиты, не оборачиваясь, но Дин кожей чувствовал его присутствие. — Ты опять сидел до трех ночи? — спросил отец, и в его голосе усталость мешалась с привычным ворчанием. Дин отодвинул стул и сел за стол, стараясь не производить лишнего шума. — Возможно, — коротко бросил он, прикидывая, насколько честным стоит быть. — Стаилз, — тон шерифа мгновенно стал строже, но в нем по-прежнему не было той ледяной угрозы, к которой Дин привык в разговорах с собственным отцом. — Послушай меня. Ты вовсе не обязан совать нос в каждую странную историю, которая случается в этом городе. Дин поднял взгляд, и на мгновение в его глазах промелькнуло нечто гораздо более древнее и мрачное, чем любопытство подростка. — Это уже привычка, — произнес он тише, чем собирался. Шериф подошел к столу и с глухим стуком поставил перед ним тарелку с яичницей. — Ты не полицейский, парень, — напомнил он, задерживая взгляд на сыне. — Тебе не нужно нести этот груз. Дин почувствовал, как уголок его губ невольно дернулся в горькой, едва заметной усмешке. — Сюрприз… — выдохнул он, понимая, что в этой новой реальности его «привычки» могут стать опасным оружием. Шериф замер, и в этот момент в кухне повисло опасное, колючее напряжение. Его взгляд, до этого рассеянный, вдруг сфокусировался на Дине с пугающей четкостью, словно он пытался разглядеть под знакомой оболочкой что-то чужеродное. — Ты как-то… вырос за одну ночь, — медленно произнес он, не сводя глаз с сына. Внутри у Дина всё похолодело. Многолетний инстинкт выживания взвыл об опасности: его прикрытие трещало по швам. Он постарался придать лицу максимально безразличное выражение и небрежно пожал плечами. — Пубертат? — выдал он первое пришедшее на ум оправдание. Шериф фыркнул. — Если пубертат начал делать тебя молчаливым, я за. Он сел напротив. В кухне воцарилась тишина, но она была не тягостной, а какой-то пронзительно мирной. Шериф смотрел на него не как на солдата, нарушившего устав, и не как на подчиненного, провалившего задание. В этом взгляде была простая, безусловная любовь отца к сыну. — У тебя точно всё нормально? — спросил он тихо. И это был не допрос с пристрастием, а искренняя попытка пробиться сквозь стену. Дин почувствовал, как под ребрами неприятно, до боли сжалось сердце. Сэм обычно спрашивал об этом с надрывом, Джон — не спрашивал вовсе. — Да, — выпалил он слишком поспешно, чтобы это прозвучало убедительно. Шериф кивнул, хотя тень сомнения так и не покинула его лица. — Если что-то происходит… ты ведь знаешь, что можешь сказать мне? — Знаю, — отрезал Дин, привычно беря ответственность на себя. — Я справлюсь. Мужчина вдруг невесело усмехнулся: — Вообще-то, это я должен так говорить. Моя работа — разбираться с дерьмом в этом городе. Твоя — просто быть подростком. Эти слова повисли в воздухе солнечного утра тяжелым грузом. Дин медленно опустил взгляд в тарелку, разглядывая остывающую яичницу. Подростком. Он никогда им не был — его детство закончилось в огне пожара, а юность прошла с обрезом в руках и в дешевых мотелях. Снаружи по дороге с тихим шуршанием проехала машина. Обычный звук, но Дин машинально подобрался, плечи напряглись, а рука дернулась к воображаемому оружию. Шериф не пропустил это мимо ушей. — Ты чего? — в голосе отца снова прорезалась тревога. — Ничего, — Дин заставил себя расслабиться, хотя мышцы ныли от напряжения. — Просто показалось. Шериф еще секунду изучал его профиль, прежде чем подняться из-за стола. — После школы — сразу домой. И давай сегодня без приключений на твою неугомонную голову. — Никаких гарантий, — привычно съязвил Дин, копируя манеру Стилински. — Стилински! — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. Шериф уже направился к выходу, но у самого порога замер. — Кстати… Скотт звонил утром. Сказал, что вы вчера ошивались в лесу. Хочешь мне что-то рассказать? Дин посмотрел на него: на отутюженную форму, на тускло блестящий значок и на глубокие тени усталости под глазами. Он мог бы вывалить всё — и про тело, и про Дерека, и про то, что он вообще не его сын. Но вместо этого он произнес ровно: — Нет. Шериф еще мгновение буравил его взглядом, пытаясь распознать ложь, но затем просто кивнул. Это «хорошо» не означало конец темы, лишь временное перемирие. Когда входная дверь захлопнулась и звук мотора затих вдали, Дин остался в полной тишине. Он смотрел на залитый солнцем стол, на остатки завтрака, на этот уютный, жилой дом. И впервые за это время его прошила пугающая, ошеломляющая мысль: это настоящая жизнь. И если он здесь застрял, то теперь у него есть отец. Не командир, отдающий приказы. Не охотник, зацикленный на мести. Просто отец. Дин шумно выдохнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Отлично, — прошептал он в пустоту кухни. — Просто чертовски отлично!