Леденцовый лёд

Тэхён проснулся оттого, что на лицо упала капля. Сначала он подумал, что это сон. Что мама зашла проведать и коснулась его лба прохладной ладонью. Но вторая капля — холодная, настоящая — упала на веко, и он открыл глаза. Над головой, на старом деревянном потолке, расплывалось тёмное мокрое пятно. Из него медленно, с противной методичностью, падали капли. — Твою ж... — выдохнул Тэхён, садясь. Рядом завозился Соджун, но не проснулся — только перевернулся на другой бок, поджав ноги к животу. Он спал в позе эмбриона, как всегда после смерти мамы. Один большой палец засунут в рот — привычка, от которой Тэхён пытался его отучить, но бросил. Пусть. Если это помогает ему чувствовать себя в безопасности. Тэхён сполз с футона и нашарил в темноте тазик, который стоял в углу. Поставил прямо под капель. Металлическое дно отозвалось звонким «кап-кап-кап». — Долбаный дом, — прошептал он, потирая лицо. За окном было серо. Не просто пасмурно, а по-особенному мрачно, когда не поймёшь — то ли утро, то ли вечер, то ли конец света. Дождь барабанил по черепичной крыше, стекал по мутному стеклу мутными ручьями. Сквозь них едва виднелся двор — глиняные горшки, накрытые плёнкой, мокрая верёвка с забытым бельём, которое разбухло от воды. Сосед, дед Хосок, уже суетился во дворе — Тэхён видел его сгорбленную фигуру в прорезиненном плаще. Старик накрывал свои драгоценные ондатжи с кимчи, матерясь в усы. Тэхён постоял у окна, глядя на эту картину. Потом перевёл взгляд на Соджуна. Брат свернулся калачиком под грудой одеял. Из-под вороха торчала только макушка с вихрами и кончик носа. Во сне он причмокивал, сосущая палец, и что-то бормотал. У Тэхёна сжалось сердце. Он подошёл, поправил одеяло, убрал волосы с лица брата. Тот даже не пошевелился. — Всё будет хорошо, — прошептал Тэхён. — Я справлюсь. Слова, которые он повторял себе каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда хотелось лечь и не вставать. Он пошёл в ванную. Холод ударил в лицо. Здесь было ещё холоднее, чем в комнате — окно в ванной не закрывалось до конца, и щель постоянно свистела. Раковина была в ржавых подтёках, зеркало — мутное, в разводах. Тэхён умылся ледяной водой. Кожа сразу покрылась мурашками. Он поднял голову, посмотрел на своё отражение. Синяки под глазами залегли глубже обычного. Кожа бледная, почти серая. Родинка на нижнем веке — тёмная точка на фоне усталости. — Красавец, — усмехнулся он себе. Потом открыл аптечку. Пустая упаковка блокираторов лежала на том же месте. Он вытряхнул её в ладонь — пусто. Абсолютно пусто. Денег на новые не было — последние ушли на рамен и проездной Соджуну. Тэхён закрыл глаза и выдохнул. Без блокираторов его запах будет слышен всем. Каждому альфе в школе. Каждому, кто окажется рядом. Он будет как открытая рана в мире, где омеги должны быть невидимками. — Один день, — сказал он себе. — Просто один день. Ничего не случится. Он вышел из ванной, быстро оделся — те же джоггеры, та же серая толстовка, те же кеды. Другой одежды всё равно не было. На кухне было пусто. Бабушка уже ушла на рынок — в такой дождь торговать тяжело, но надо. Кому-то же надо кормить семью. На столе стояли две миски с рисом и маленькая тарелка с кимчи. Рядом — записка, прижатая солонкой. Почерк у бабушки был корявый, старый, буквы прыгали: «Рамен сварите. Не болейте». Тэхён долго смотрел на эту записку. Два слова. «Не болейте». В них было больше любви, чем в тысяче нежных фраз. Бабушка не умела обнимать, не умела гладить по голове, не умела говорить ласковых слов. Она умела только это — встать в четыре утра, сварить рис, оставить записку и уйти под дождь торговать овощами, чтобы у внуков была еда. Тэхён сглотнул ком в горле. — Спасибо, — прошептал он в пустоту. И пошёл будить Соджуна. --- Соджун ныл всю дорогу. — Холодно! — кричал он, прыгая через лужи. — У меня ноги мокрые! Почему у нас нет зонта нормального? — Заткнись и иди, — Тэхён натянул капюшон брата глубже, хотя сам мок под дождём. Старый зонт с погнутой спицей еле прикрывал их двоих, и Тэхён сознательно держал его так, чтобы большая часть приходилась на Соджуна. Улицы старого района в дождь превращались в реки. Вода текла прямо по дороге, неся мусор и окурки. Приходилось прыгать через огромные лужи, искать островки сухого асфальта. Пахло мокрым бетоном, выхлопными газами от стареньких машин и жареной рыбой из закусочной на углу — там уже жарили завтрак для рабочих. Звуки города смешивались с шумом дождя: визг тормозов, крики торговцев, которые спешно укрывали товар брезентом, лай собак, детский плач из открытого окна. Из подворотни внезапно вылетела чёрная кошка. Соджун взвизгнул и вцепился в руку брата мёртвой хваткой. — Это всего лишь кошка! — Тэхён дёрнулся. — А вдруг она бешеная?! — В Сеуле нет бешеных кошек. — А откуда ты знаешь?! — Знаю. Иди давай. Они прошли ещё немного. Соджун вдруг затих, а потом спросил: — Хён, а почему мы не можем жить в таком доме, как у того дяди с чёрной машиной? Тэхён споткнулся. — Какого дяди? — Ну того, который на тебя смотрит всё время. С татуировками. У него машина красивая и дом, наверное, большой. Чонгук. Тэхён усмехнулся. Криво, горько. — Потому что тот дядя — богатый придурок, а мы — бедные придурки. Разница в кошельке. Соджун задумался, перепрыгивая через особенно глубокую лужу. — А я вырасту и куплю тебе самый большой дом, — сказал он серьёзно. — И бабушке. И маме бы купил, но мама... она теперь на небе. Ей дом не нужен, наверное. Тэхён остановился. Дождь хлестал по лицу, вода затекала за шиворот, но он не чувствовал холода. Он смотрел на брата — на его мокрую чёлку, прилипшую ко лбу, на серьёзные глаза, в которых не было детской наивности, а была какая-то взрослая, страшная правда. Он присел перед ним на корточки, вытер мокрую чёлку с его лба. — Мама и так всё видит, — сказал он тихо. — И гордится тобой. А дом... нам и так хорошо. Главное, что мы вместе. Понял? Соджун шмыгнул носом. — Понял. — Пошли, а то опоздаем. Он взял брата за руку, и они пошли дальше под серым, плачущим небом. --- Проводив Соджуна до класса младшей школы, Тэхён направился в главное здание. Он был мокрый насквозь. С куртки текла вода, оставляя на полу мокрую дорожку. Кеды хлюпали при каждом шаге. Волосы облепили лицо мокрыми прядями. Ученики шарахались от него, как от прокажённого. — Фу, смотри, мокрица, — фыркнула какая-то девчонка из параллельного. — Воняет, наверное, — подхватила её подружка. Тэхён даже не повернул головы. Он шёл к своему шкафчику, чувствуя, как вода стекает по спине под толстовку. Холодно. Мерзко. Но хуже всего было другое. Без блокираторов его запах усилился во влажном воздухе. Смородина — терпкая, свежая, насыщенная — плыла за ним шлейфом, въедалась в мокрую одежду, пропитывала воздух. Альфы оборачивались. Он чувствовал их взгляды на своей спине, как физическое прикосновение. Кто-то принюхивался открыто, кто-то шептался с друзьями. Один парень из 10 класса — здоровый, с бычьей шеей — даже остановился и сказал достаточно громко, чтобы все слышали: — Нифига себе запах. Это омега? Почему он без блоков? Тэхён вжал голову в плечи и ускорил шаг. Уши горели. Не от стыда — от злости. От бессильной, дикой злости на свою природу, на своё тело, которое выдавало его каждому встречному. Он влетел в класс, рухнул на своё место и уткнулся лицом в сложенные руки. Хёнджун, сосед по парте, покосился на него, но ничего не сказал. Даже он, вечно сонный, почувствовал этот запах. Тэхён сидел, не поднимая головы, и слушал, как стучит сердце. И дождь за окном. И шепотки за спиной. — Это тот новенький? — Омега, да? Без блоков ходит... — С ума сошёл? Тут же альф полно... — Может, он хочет, чтобы его... Дальше Тэхён не слушал. Он просто закрыл глаза и считал до ста. Потом до двухсот. Потом до тех пор, пока не пришла учительница и не начался урок. --- Последний урок закончился, и Тэхён вылетел из класса первым. Ему нужно было забрать Соджуна и как можно быстрее убраться из этой школы, где каждый взгляд альфы казался приговором. Дождь кончился. Но небо осталось таким же серым, тяжёлым, низким, будто вот-вот рухнет на землю. Воздух был влажным, холод пробирал до костей, несмотря на то, что куртка почти высохла за день. Тэхён забрал Соджуна, и они пошли домой короткой дорогой — через парк. В парке было пусто. Мокрые скамейки, мокрые деревья, с которых всё ещё капало. Где-то вдалеке лаяла собака. Пахло прелой листвой и сыростью. — Быстрей давай, — Тэхён подтолкнул брата. — Замёрзнешь. — Я уже замёрз, — Соджун шмыгнул носом. Они почти дошли до выхода, когда Тэхён увидел их. Компания старшеклассников на лавочке. Человек пять. Они курили, громко смеялись, пинали пустые банки из-под энергетиков. Тэхён узнал некоторых — это были друзья Кан Дэ Хёна. Те самые, которые шныряли по школе в поисках слабых. — Хён... — Соджун вцепился в его руку. — Иди тихо, не смотри на них, — шепнул Тэхён. Но было поздно. Один из парней — длинный, тощий, с наглой рожей — поднял голову и увидел их. Принюхался. Ухмыльнулся. — О, смотрите, кто идёт, — сказал он достаточно громко. — Это же тот мелкий из девятого. Компания оживилась. Все головы повернулись в их сторону. Тэхён сжал руку Соджуна и пошёл быстрее. — Эй, мелкий! — парень встал, перегородил дорогу. — Чего бежишь? Поговорить надо. — Нам не о чем говорить, — Тэхён остановился, загораживая Соджуна спиной. — Отойди. Парень шагнул ближе. Нюхнул воздух, довольно зажмурился. — Ого, а запах у тебя... Смородина, да? — он обернулся к друзьям. — Слышали, парни? Омежка без блоков ходит. Совсем страх потерял? Тэхён молчал. Внутри всё кипело, но он знал — нельзя показывать слабость. Нельзя реагировать. — А то что? — продолжал парень, наслаждаясь ситуацией. — Плакать будешь? Попросишь своего альфу, чтобы защитил? — У него нет альфы, — подал голос кто-то из компании. — Он сирота, живёт с бабкой. — О, даже так? — парень изобразил фальшивое сочувствие. — Бедненький. Может, тебе альфу найти? Я, например, могу... Он шагнул совсем близко, навис над Тэхёном. От него разило перегаром и дешёвым табаком. — Не трогай его! — вдруг выкрикнул Соджун, выскакивая из-за спины брата. — Уйди от него! — Соджун, назад! — Тэхён рванул брата за руку. Но парень уже заржал: — О, у него ещё и щенок есть! Милота. Слышь, щенок, а ты знаешь, что твой брат — омега? Что он течёт, когда альфы рядом? Что он хочет, чтобы его... — ЗАТКНИСЬ! — заорал Тэхён. Всё. Контроль сорвало. Он шагнул вперёд, готовый вцепиться в эту наглую рожу, плевать на последствия, плевать на то, что их больше, что они сильнее... — Пошёл вон. Голос раздался сзади. Низкий, холодный, с металлическими нотками. Все замерли. Тэхён обернулся. Из-за поворота аллеи вышел Чонгук. Он был один. Без Чимина, без свиты. Чёрная кожаная куртка блестела от влаги, джинсы, тяжёлые ботинки. В руке он крутил зажигалку — нервное движение, которое выдавало, что он не так спокоен, как хочет казаться. Волосы его были мокрыми — видимо, тоже попал под дождь. Несколько капель блестели на проколотой губе. Он подошёл ближе. Медленно. Внимательно. Как хищник, который выбирает жертву. — Я сказал, — повторил он, глядя прямо на парня, — пошёл вон. Все. Компания замялась. Они явно не ожидали такого поворота. — Чонгук-сси... — начал длинный, пытаясь сохранить лицо. — А мы тут с твоим... хм... знакомым болтаем. Ты же его знаешь? Он твою тетрадь спёр? Чонгук даже не взглянул на него. Он смотрел на Тэхёна. Взгляд был тяжёлый, непроницаемый. Чёрные глаза сканировали лицо, мокрую одежду, Соджуна, вцепившегося в руку брата. Потом он перевёл взгляд на парня. — Ты оглох? Голос упал на пол-октавы ниже. В нём явно слышалось рычание — альфа внутри требовал подчинения. Парень побледнел. — Да мы просто... — ВОН. Этого хватило. Компания схватила свои вещи и быстро ретировалась, бормоча что-то про «ненормального» и «придурка с тачками». Через минуту аллея опустела. Остались только трое. Чонгук, Тэхён и Соджун, который дрожал мелкой дрожью, вцепившись в брата. -- Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрые ветки деревьев. С деревьев всё ещё капало. Где-то вдалеке каркнула ворона. Пахло сыростью и табаком от сигарет, которые курила компания. Тэхён смотрел на Чонгука. Тот смотрел на него. Соджун переводил взгляд с одного на другого, сжимая руку брата так, что косточки побелели. — Хён... — прошептал он. — Пошли домой... Тэхён не двигался. — Спасибо, — выдавил он наконец. Голос звучал хрипло, неблагодарно. — Но я не просил тебя вмешиваться. Сам бы справился. Чонгук усмехнулся. Усмешка вышла злой, кривой. — Справился бы? — он шагнул ближе. — Ты весишь пятьдесят килограммов с мокрыми кедами. Они бы тебя в асфальт закатали. Вместе с твоим щенком. — Не смей так называть моего брата! — Тэхён дёрнулся вперёд, но Соджун повис на нём, не пуская. Чонгук даже не пошевелился. — А что, не так? — он кивнул на Соджуна. — Щенок и есть. Маленький, беззащитный. Ты его защитить не можешь, а лезешь на рожон. — Это не твоё дело! — Тэхёна трясло. От злости, от унижения, от того, что Чонгук прав. — Что ты вообще здесь делаешь? Следишь за мной? — Слежу? — Чонгук сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. Тэхён чувствовал его запах — табак, древесина, что-то остро-мужское. — За тобой? Ты себе слишком много позволяешь, мелкий. Я шёл мимо. У меня здесь гараж неподалёку. — Ага, конечно. — Тэхён задрал голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты везде ходишь мимо. Чонгук прищурился. — А ты ходишь без блоков и провоцируешь всех подряд. Тебе жить надоело? — он говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину. — Ты хоть понимаешь, что бы с тобой сделали, если бы я не подошёл? — Я не просил тебя подходить! — взорвался Тэхён. Всё, что копилось днями, неделями, выплеснулось наружу. Страх, унижение, бессилие, злость на этого богатого придурка, который считает, что имеет право лезть в его жизнь. — Ты думаешь, если у тебя тачки дорогие и папаша крутой, ты можешь всеми командовать? — голос Тэхёна срывался, но он не останавливался. — Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, я буду тебе благодарен, что ты спас мою жалкую омежью задницу? НЕТ! Соджун захныкал: — Хён, не надо... пойдём домой... пожалуйста... Но Тэхён не мог остановиться. — Я не твой подчинённый! — кричал он, и слёзы злости блестели в его глазах, но не падали. — И не твоя игрушка! И запах мой — не твоё дело! Ты слышишь?! НЕ ТВОЁ! Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Соджун вцепился в него, плача навзрыд. Чонгук молчал. Он стоял и смотрел на этого мокрого, дрожащего, злого омегу, который только что наорал на него, плюнул ему в лицо и не сломался. В его глазах что-то изменилось. Усмешка исчезла. Осталось только внимание. Острое, цепкое, изучающее. — Пошли, — Тэхён развернулся, потянул за собой Соджуна. — Пошли отсюда. Они сделали несколько шагов. — Тэхён, — окликнул Чонгук. Тэхён замер. Не обернулся. — Что? Пауза. — Ничего, — сказал Чонгук тихо. — Просто... будь осторожен. Тэхён дёрнул плечом и пошёл дальше, уводя рыдающего брата. Чонгук смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом достал сигарету, прикурил той самой зажигалкой, которую крутил в пальцах. Затянулся глубоко, до кашля. В голове крутилось одно: «Не твоя игрушка». А в носу всё ещё стоял запах смородины. --- В доме бабушки пахло жареным луком и сыростью. Тэхён сидел на кухне, глядя, как в кастрюле закипает вода для рамена. Соджун притих — после истерики в парке он замолчал и теперь сидел рядом, положив голову брату на плечо. — Хён, — тихо спросил он. — А этот дядя плохой? Он тебя обижает? Тэхён погладил его по голове. — Нет. Он просто... другой. Не думай о нём. Ешь давай. Он поставил перед Соджуном миску с раменом, сам есть не хотел. Кусок в горло не лез. Заскрипела входная дверь. Вернулась бабушка. Она вошла на кухню, мокрая, уставшая, с тяжёлыми сумками в руках. Увидела их, молча поставила сумки на пол, скинула плащ. Потом достала из пакета свёрток, развернула — горячие пирожки с капустой. Поставила на стол. — Ешьте, — сказала коротко. — Завтра похолодает, оденьтесь теплее. Она села напротив, взяла головку чеснока и начала чистить. Медленно, методично, поглядывая на внуков. В её взгляде была тревога. Она видела — что-то случилось. Но не спрашивала. Знала — если надо, расскажут сами. Тэхён взял пирожок. Горячий, мягкий, пахнет бабушкиной заботой. — Спасибо, — сказал он. Бабушка кивнула и продолжила чистить чеснок. --- Ночью Тэхён не спал. Он лежал на спине, глядя в тёмный потолок. Рядом сопел Соджун, успокоившись после ужасного дня. Из угла доносилось мерное «кап-кап-кап» — тазик продолжал собирать воду с протекающей крыши. Тэхён думал о Чонгуке. О том, как тот смотрел на него. О том, что сказал — «будь осторожен». О том, что внутри, когда Чонгук приблизился, что-то ёкнуло. Глупое, ненужное, опасное. — Идиот, — прошептал он в темноту. — Думай о деле. О Соджуне. О бабушке. А не о богатых придурках. Но запах — древесный, табачный — всё ещё стоял в носу, смешиваясь с запахом сырости. --- В пентхаусе Чонгука было тихо. Он сидел в кресле перед панорамным окном, за которым сиял ночной Сеул. Миллионы огней, небоскрёбы, мосты — город, который принадлежал его отцу. В руке — бокал с виски. На столе — мотоциклетный шлем. Чонгук смотрел на город, но видел перед собой другое. Злые, блестящие глаза. Дрожащие губы. Слова, которые резали больнее ножа: «Я не твоя игрушка». — Почему меня это бесит? — спросил он вслух. — Почему я не могу просто забить? Никто не ответил. Он допил виски одним глотком, резко встал. Прошёлся по комнате. Сел на кровать. Встал снова. Запах смородины не выходил из головы. Чонгук лёг, уставился в потолок. Сон не шёл. За окном снова начался дождь. Капли били по стеклу, стекали вниз мутными ручьями. Два совершенно разных мира. Два парня, которые не спали. И оба думали друг о друге, хотя оба ненавидели это признавать.