Леденцовый лёд

Тэхёну снилось что-то тёплое. Кажется, мама. Её руки, пахнущие корицей. Её голос: "Тэхён-а, вставай, завтрак готов". Он тянулся к этому голосу, хотел утонуть в нём, забыться... И проснулся от того, что чья-то рука трясла его за плечо. — Вставай. Голос бабушки был хриплым со сна, но твёрдым, как всегда. Тэхён открыл глаза. За окном было черно. Абсолютно. Только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь мутное стекло. — Сколько времени? — прошептал он. — Пять. Вставай, говорю. Сегодня поможешь. Рук не хватает. Тэхён сел на футоне. Тело ломило — за ночь он так и не нашёл удобного положения на тонком матрасе. Шея затекла, ноги гудели от вчерашних танцев у Юнги. Рядом, свернувшись калачиком, спал Соджун. Он обнимал старого плюшевого динозавра — игрушку, которую привёз ещё из Тэджона. Во сне брат что-то жевал и причмокивал. Тэхён осторожно, чтобы не разбудить, выбрался из-под одеяла. Холод тут же впился в кожу. В комнате было градусов десять, не больше. Он натянул самую старую одежду — чёрные джинсы, протёртые на коленях почти до дыр, свитер с катышками, который давно потерял форму. Сверху бабушкина старая куртка — великая, тёплая, пахнущая нафталином и её заботой. На ноги — разношенные кеды, которым уже ничего не страшно. На кухне бабушка уже собралась. Она стояла у плиты, заворачивая в пакет два варёных яйца и рисовые колобки. — На, перекусишь позже, — сунула она ему свёрток. — Идём. Они вышли из дома, когда город ещё спал. Улица была пуста. Фонари горели тусклым жёлтым светом, освещая мокрый после ночного дождя асфальт. Из подворотни шарахнулась чёрная кошка, зыркнула зелёными глазами и исчезла в темноте. Пахло сыростью, прелыми листьями и где-то далеко — свежим хлебом из пекарни. Этот запах плыл над улицей, дразнил, обещал тепло. Бабушка шла быстро, не оборачиваясь. Тэхён едва поспевал за ней. Шаги гулко отдавались в тишине. Над головой висели провода, на которых сушилось забытое чьё-то одеяло — чёрное пятно на сером небе. Где-то залаяла собака. Потом другая. Началась перекличка. Тэхён зевнул, прикрывая рот ладонью. Глаза слипались, но он держался. Бабушка не любила, когда ныли. Они свернули в переулок, потом ещё в один. Дома становились ниже, заборы кривее. В воздухе появился новый запах — рыбы, кимчи, соевого соуса. Рынок был рядом. — Не отставай, — бросила бабушка. Тэхён ускорил шаг. Они вошли под старую арку с облупившейся краской. Надпись "북문시장" почти стёрлась, буквы едва угадывались. И Тэхёна накрыло. Запах ударил в лицо такой силы, что на секунду закружилась голова. Кимчи — тысячи тонн, казалось, квашеной капусты, острой, чесночной. Жареный тофу с луком. Рыба — свежая, пахнущая морем, и не очень — с душком. Соевый соус, зелень, мокрые деревянные ящики, бензин от грузовиков, которые разгружали товар, прелые овощи, мыло из соседней хозяйственной лавки — всё смешалось в один мощный, густой, живой коктейль. Звуки обрушились следом. — Помидоры, помидоры, сладкие как мёд! — орал толстый мужчина в синем фартуке. — Рыба, свежая рыба, только с лодки! — вторила ему сухонькая старуха с прокуренным голосом. — Скидка, скидка, последние ящики! — А ну подвинься, кому сказал! Гул генераторов, плеск воды, лейками поливали зелень, лязг металлических тележек, гул ранних покупателей, которые уже бродили между рядами с хозяйственными сумками. Краски били по глазам. Серое утреннее небо нависало сверху, а внизу всё горело — ярко-красные помидоры, изумрудная кинза, синие пластиковые пакеты, жёлтые резиновые перчатки торговок, серебристый блеск рыбы на прилавках. Тэхён замер на секунду, впитывая этот хаос. — Чего встал? — бабушка дёрнула его за рукав. — Пошли. Лавка бабушки была в самом углу, между продавцом тофу и старухой, торгующей носками. Маленькое место, заваленное ящиками. Деревянный прилавок, накрытый старой клеёнкой в цветочек — пионы на выцветшем фоне. Бабушка кинула ему фартук. — Надевай. Будешь таскать ящики и подавать. И не сиди как статуя — если видишь, что покупатель подходит, улыбайся. Хотя бы рот криви. Тэхён надел фартук. Он был грязный, с пятнами от помидоров, от чего-то бурово, от зелени. Но Тэхёну почему-то было всё равно. Это была работа. Это помогало. Это было настоящее. Ящики были тяжёлыми. Тэхён таскал их из грузовика к прилавку, с прилавка — в подсобку, из подсобки — обратно. Руки быстро испачкались в земле, под ногти набилась грязь. Пот стекал по спине, хотя на улице было холодно, пар шёл изо рта. Покупатели подходили один за другим. В основном старушки — с хозяйственными сумками на колёсиках, в платках, с цепкими глазами. Они щупали каждый помидор, нюхали перец, торговались до хрипоты. — Дорого! — Сама дорогая! Это же помидоры, а не золото! — А вон у тех дешевле! — Так и иди к тем, кто тебя ждёт! Тэхён учился взвешивать на старых весах с гирями. Сначала путал килограммы, клал не те гирьки. Бабушка молча поправляла, но не ругала. Только смотрела тяжёлым взглядом. Она стояла за прилавком — спина прямая, голос громкий. Не улыбалась, но с каждым покупателем разговаривала уважительно. Иногда кидала на Тэхёна короткий взгляд — проверяла, не сбежал ли, не ленится ли. Соседи по рынку оказались шумными. Тётка с тофу — полная, громкая, в цветастом переднике — увидела Тэхёна и сразу заголосила на весь ряд: — Гым Сун-и, это твой внук? Красивый парень! Жениха уже ищешь? Она засмеялась, довольная своей шуткой. Тэхён покраснел до корней волос. Бабушка буркнула, не поднимая головы: — Иди тофу свой продавай. Ему учиться надо, а не женихов искать. — А я ничего, я просто так! — тётка продолжала улыбаться, подмигнула Тэхёну. — Заходи, если что, тофу свежий! Потом мимо прошёл дед Хосок. Тот самый сосед, который вечно приносил рыбу. Сегодня он тоже был с ведром — из него торчали хвосты. Увидел Тэхёна, остановился. — О, помощник! — довольно крякнул он. — Держи. Он сунул Тэхёну свёрток, завёрнутый в старую газету. Изнутри пахло морем. — Камбала. Бабке отнеси. Скажи, от ухаживателя. Дед Хосок подмигнул и пошёл дальше, насвистывая что-то из старого. Тэхён улыбнулся. Впервые за это утро. — Спасибо, дедушка, — сказал он вслед. Из-за спины донеслось бабушкино ворчание: — Опять этот старый дурак со своей рыбой... Выбрось в помойку. — Не выброшу, — сказал Тэхён. — Пожарю. Бабушка фыркнула, но ничего не ответила. --- Часов около девяти рынок ожил по-настоящему. Солнце наконец пробилось сквозь тучи — робкое, бледное, но тёплое. Оно осветило прилавки, заиграло на помидорах, заставило заблестеть мокрую рыбу. Тэхён вытер пот рукавом. Остановился на секунду, огляделся. Вокруг кипела жизнь. Люди спешили, торговались, смеялись, ругались. Пахло едой — где-то жарили хотток, где-то варили суп. Гомон стоял такой, что закладывало уши. Он посмотрел на свои руки — грязные, в царапинах от ящиков. Потом на бабушку — она ловко управлялась с тремя покупателями сразу, взвешивала, заворачивала, считала деньги. В груди что-то ёкнуло. Тёплое. Странное. Он был здесь нужен. — Эй, — бабушка помахала ему. — Иди сюда. Он подошёл. Она сунула ему в руку мятую пятитысячную купюру. — Сходи, купи себе поесть. И мне принеси кофе, подогретый, из автомата вон там, у входа. Чёрный, без сахара. Тэхён кивнул и пошёл. Он лавировал между тележками, коробками, покупателями. Кто-то толкнул его, кто-то крикнул вслед — он не обижался. Он был частью этого хаоса. Частью этой живой, дышащей массы. Автомат с кофе стоял у самого входа, рядом с лотком, где жарили сладкие блинчики. Тэхён бросил монеты, нажал кнопку. Пластиковый стаканчик наполнился чёрной жидкостью, запахло дешёвым кофе и цикорием. Он ждал, смотрел, как струйка льётся в стакан. И вдруг почувствовал взгляд. Обжигающий. Тяжёлый. Чужой. Он поднял глаза. Напротив рынка, через узкую дорогу, стоял старый ресторан корейской кухни. «Ханок» — гласила деревянная вывеска с золотыми буквами. Дорогое место. Элитное. Скрытое за резными деревянными ставнями, с чёрными машинами у входа. Там обедали те, кто хотел «аутентичности», но с комфортом. Бизнесмены. Политики. Богатые иностранцы. У окна, за большим столом, сидел Чонгук. Тэхён замер. Картина была как из журнала. Чонгук в идеальном чёрном костюме — пиджак сидел безупречно, рубашка белоснежная, запонки блестели. Волосы зачёсаны назад, открывали высокий лоб, резкие брови. На шее — тонкая платиновая цепочка, единственное украшение, если не считать пирсинга в губе, который сейчас был едва заметен. Рядом с ним — мужчина. Лет пятидесяти, с седыми висками, тяжёлой челюстью, взглядом хищника. Чон Ын Сок. Отец. Тэхён узнал его по фотографиям в новостях, которые иногда мелькали по телевизору в бабушкиной кухне. Напротив — ещё двое мужчин в дорогих костюмах. Китайцы, судя по чертам лица. На столе — бутылка дорогого соджу, изысканные закуски, которые стоили больше, чем бабушкин дневной заработок. Чонгук смотрел в окно. Сначала — сквозь Тэхёна. Не видя. Потом их взгляды встретились. И время остановилось. Тэхён стоял у автомата с кофе. В грязном фартуке, с мятой купюрой, зажатой в кулаке, с пластиковым стаканчиком в руке. На фоне обшарпанной стены рынка, среди ящиков и мусора. Чонгук сидел в дорогом ресторане. В окружении денег, власти, будущего, которое было расписано на годы вперёд. Два мира. Одна секунда. В глазах Чонгука что-то мелькнуло. Сначала равнодушие — он не узнал. Потом узнавание — зрачки расширились, брови чуть дрогнули. Потом что-то сложное, что Тэхён не смог прочитать. Удивление? Интерес? Раздражение? Чонгук смотрел на его грязный фартук. На уставшее лицо. На руки, испачканные в земле. На этот дешёвый кофе в пластике. Тэхёну захотелось провалиться сквозь землю. Спрятаться. Исчезнуть. Но он стоял. Как вкопанный. Уши горели огнём. Стыд? Злость? Он не знал. Он чувствовал только, как колотится сердце. Он первый отвёл взгляд. Отвернулся, схватил стаканчик с кофе и быстро пошёл обратно, в толпу, в спасительный хаос рынка. Краем глаза он видел, как Чонгук чуть скривил губы — непонятно, усмешка или что-то другое. И отвернулся к столу — отец что-то говорил ему, разговор продолжался. Тэхён вернулся к прилавку. Руки тряслись. Он поставил кофе перед бабушкой. Она подняла на него глаза — подозрительные, цепкие. — Чего трясёшься? Замёрз? Ешь давай. Она кивнула на пирожок, который он купил по пути. Тэхён кивнул, откусил. Не почувствовал вкуса. В голове крутилось одно — образ Чонгука в окне. Как в рамке. Отрезанный от мира дорогим стеклом. Бабушка вдруг сказала, не поворачивая головы: — Парень вон в том ресторане... на тебя смотрел. Знаешь его? Тэхён поперхнулся. — Нет, — закашлялся он. — То есть... да. Из школы. Он старшеклассник. Бабушка хмыкнула. — Богатый. Таких не бывает бедных. С такими не водись. Они сломают и не заметят. Тэхён молчал. Она была права. Как всегда. В ресторане «Ханок» Чонгук сидел за столом и не слышал ни слова. Китайский партнёр говорил что-то о поставках, о новых контрактах, о совместных проектах. Отец кивал, улыбался, в нужных местах вставлял реплики. Чонгук тоже кивал — автоматически, глядя в одну точку. Но мыслями он был там. За окном. У автомата с кофе. — Ты с какой планеты? — раздался тихий, злой голос отца по-корейски, сквозь улыбку. — Я тебе говорю, а ты в окно пялишься. Что там интересного? Чонгук моргнул. — Ничего. Просто рынок. — Вот и смотри на стол. Улыбайся, идиот. Чонгук улыбнулся. Идеально. Тренированно. Но глаза остались пустыми. Внутри крутилось: «Что он там делает? Работает? Помогает бабушке? Почему он такой... живой там, среди этой грязи? Он таскает ящики, у него руки в земле, но он смотрел на меня так, будто я — пустое место. Почему я не могу перестать о нём думать?» — За успешное сотрудничество! — китайский партнёр поднял рюмку. Чонгук поднял свою. Соджу обжёг горло. Он снова посмотрел в окно. Тэхёна у автомата уже не было. Он нашёл его взглядом у маленького прилавка в углу — тот таскал ящики с помидорами. Рядом стояла пожилая женщина, командовала. «Он сирота. Он живёт с бабушкой. Он встал в пять утра, чтобы таскать ящики. А я сижу здесь и пью за миллиарды вон. Мы в одном городе. В одной стране. Но в разных вселенных». Отец толкнул его ногой под столом. Чонгук улыбнулся китайцам. _____ Рынок затихал только к обеду. Тэхён закончил работу. Руки гудели, спина болела, но внутри было странное удовлетворение. Он заработал эти деньги. Сам. Впервые в жизни. Бабушка пересчитывала выручку — быстро, ловко, шевеля губами. Потом протянула ему две мятые купюры. — Твоя доля. Заработал. Тэхён посмотрел на деньги. Потом на бабушку. Она стояла перед ним — сутулая, морщинистая, с натруженными руками, в которых каждая жилка была видна. Вся её жизнь была в этих руках. В этих ящиках. В этом рынке. Она делала это каждый день. Годами. Ради него. Ради Соджуна. Ради памяти своей погибшей дочери. У Тэхёна перехватило горло. — Бабушка... спасибо. — Чего разнюнился? — она даже не посмотрела на него. — Иди домой, брат ждёт. Я позже приду. — Я помогу убрать... — Иди, сказала. Завтра в школу. Тэхён кивнул, снял фартук, повесил на гвоздь. На выходе с рынка он невольно посмотрел на ресторан «Ханок». Окно, где сидел Чонгук, было пусто. Стол убрали. Чёрных машин у входа уже не было. Они уехали. Тэхён выдохнул. Сжал в руке купюры. На них можно купить блокираторы на месяц. И ещё останется на молоко. Он пошёл домой. --- Вечером Тэхён стоял в старой ванной и смывал с себя пот и грязь. Вода была холодной — бойлер сломался, бабушка говорила, что починят на следующей неделе. Он дрожал, но тёрся мочалкой, пока кожа не покраснела. Смотрел на свои руки. В мелких царапинах от ящиков. Под ногтями — чёрная земля, которую не отмыть. — Хён! — Соджун забежал в ванную без стука. — Ты видел? Бабушка принесла рыбу от того странного деда! Она говорит, зажарит! Ты любишь рыбу? — Люблю, — улыбнулся Тэхён. — А ну выйди, я моюсь. Соджун фыркнул и убежал. Ужин был тем, что Тэхён запомнит надолго. Бабушка жарила камбалу на старой чугунной сковороде. Пахло так, что слюнки текли у обоих внуков. Рыба шипела на масле, бабушка ловко переворачивала её лопаткой. Они сидели втроём за маленьким столом. Соджун уплетал за обе щёки, бабушка молча подкладывала Тэхёну лучшие куски — самые жирные, самые вкусные. Она ничего не говорила. Но он понимал. Это и была её любовь. В этом молчании. В этих кусках рыбы. В том, что она вставала в четыре утра, чтобы они не были голодны. Тэхён думал: «Может, здесь и правда можно жить. Может, мы справимся». --- За двадцать километров от старого района Чонгук стоял у панорамного окна своего пентхауса. Сеул сиял внизу миллионами огней — небоскрёбы, мосты, река Ханган, отражающая разноцветные блики. Город, который принадлежал его отцу. Который когда-нибудь будет принадлежать ему. На столе — ноутбук с отчётами, которые надо было прочесть. Рядом — бокал с виски. Лёд давно растаял. В кармане завибрировал телефон. Чимин. — Ну как переговоры? Уже миллиардер? — голос друга был весёлым, беззаботным. Чонгук помолчал. — Чимин. Тот мелкий... Ким Тэхён. Он работает на рынке? — Чего? — Чимин удивился. — Откуда я знаю? Наверное. Я слышал, его бабушка там торгует. За Северным рынком, в старом районе. А что? — Ничего. Просто видел его сегодня. Пауза. — Гук... — голос Чимина стал серьёзным. — Ты чего? Ты о нём думаешь? Чонгук молчал. — Не знаю. Забей. Он повесил трубку. Смотрел на свои руки. Идеальные. Ухоженные. Ни одной царапины, ни одной мозоли. Маникюр раз в неделю. Кремы, которые стоят как бабушкин дневной заработок. Вспомнил руки Тэхёна — грязные, в ссадинах, с чёрной землёй под ногтями. И его глаза. Живые. Настоящие. Смотрящие на него без страха, без заискивания. — Он там, в грязи, таскает ящики, — сказал Чонгук вслух. — А я здесь, в золотой клетке, задыхаюсь. И он хотя бы живой. А я... я просто функция. Он допил виски одним глотком, резко поставил бокал на стол. Вышел на балкон. Холодный ветер ударил в лицо. Ночной Сеул сиял внизу, жил своей жизнью. Где-то там, в старом районе, в маленьком доме с протекающей крышей, спал мальчик, который пах смородиной. --- Тэхён лежал на футоне и слушал, как капает вода в тазик. «Кап. Кап. Кап». Рядом сопел Соджун, причмокивал во сне. Из кухни доносилось тихое посапывание — бабушка тоже уснула, уставшая после рынка. Тэхён смотрел в потолок и вспоминал. Взгляд Чонгука через стекло. Как тот смотрел на его грязные руки. Как в его глазах мелькнуло что-то... непонятное. — Он чужой, — прошептал Тэхён в темноту. — Он из другого мира. И плевать. «Плевать» прозвучало неубедительно. Даже в его собственной голове.