Инферно

Следующая вылазка была совсем другой. Не праздничной, не учебной — настоящей, боевой. Предстоящая ночь висела в воздухе тяжёлым одеялом, и каждый в доме чувствовал это. — Нужна Искра, — объявил Сынмин на вечернем совете, когда все собрались за столом. Голос его звучал ровно, но Джисон научился улавливать оттенки: сейчас там была сталь. — Запасы на исходе, Чонин сказал, что без подпитки скоро начнутся проблемы. Пойдём сегодня ночью. За столом повисла тишина. Даже Минхо, вечно готовый вставить шпильку, молчал, только хвост его нервно подёргивался. — Кто идёт? — наконец спросил Чан, сжимая под столом руку Минхо. — Я, ты, Минхо, Чанбин и Джисон. — Джисон? — Минхо поднял бровь, и в глазах его мелькнуло сомнение. — Ты уверен? Он ещё… — Он готов, — перебил Сынмин, и его взгляд на секунду скользнул по Джисону. — И ему нужно учиться на деле. Не в тепличных условиях. Джисон внутри похолодел, но кивнул, стараясь не показывать страха. Если Сынмин считает, что он готов — значит, так и есть. Он заставил себя выпрямиться и встретить взгляды остальных. — Не подведу, — сказал он твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. — Ну, за этим дело не станет, — фыркнул Минхо, но в его фырканье слышалось скорее одобрение, чем насмешка. — А сейчас чего делать? Сидеть и трястись до ночи? — Предлагаешь погадать на костях? — усмехнулся Чанбин из своего угла. — Лучше в игру, — вдруг подал голос Феликс, который до этого тихо сидел рядом с Лией. Глаза его загорелись. — Давайте поиграем! Пока время есть. Чтобы отвлечься. — В какую игру? — настороженно спросил Хёнджин. — Ну… — Феликс задумался, смешно наморщив лоб. — В «Соллимун или Золотуху»! Один задаёт вопрос, другой выбирает: либо отвечать правду (соллимун), либо выпить золотухи (действие). — Думаешь хорошая идея напиться перед вылазкой? — уточнил Минхо. — Тогда выполняешь желание. Любое. — Феликс широко улыбнулся. — Но в пределах разумного, конечно. — Звучит как способ раздеть Джисона, — заметил Чан, и все рассмеялись — чуть натянуто, но смех был искренним. Джисон почувствовал, как напряжение чуть отпускает. Игра — это хорошо. Это отвлечёт от мыслей о том, что ждёт их через несколько звезд. — Давайте, — согласился он. — Только не слишком жестоко. — Обещать не могу, — оскалился Минхо. Они устроились прямо на полу кухни, на старых шкурах и подушках, которые Наён принесла из кладовки. Где-то в углу тихо переговаривались Рюджин с Чонином, колдуя над очередным зельем, но в целом дом затих, прислушиваясь к ним. Даже кошки на лежанке приоткрыли глаза. Первым «вопрошающим» выбрали Феликса — как инициатора. Он долго крутил в руках пустую кружку, делая серьёзное лицо, а потом выдал: — Джисон! Сол или Зол? — Сол, — быстро ответил Джисон, решив, что правда будет безопаснее. — Расскажи о самом глупом поступке, который ты совершил ради карьеры. Джисон задумался. Воспоминания хлынули потоком: бесконечные диеты, изнурительные тренировки, отказ от встреч с друзьями. Но самое глупое… — Однажды я согласился сниматься в рекламе жвачки, — сказал он, и несколько человек удивлённо приподняли брови. — Нет, подождите, это не всё. По сценарию я должен был изображать удивление и радость от того, что жвачка не теряет вкуса целых тридцать минут. А я ненавижу эту жвачку. У меня на неё аллергия, губы опухали. Но контракт был подписан, и я три дня жевал эту гадость, пока съёмочная группа искала нужный свет. А потом оказалось, что в кадр попал только мой затылок. — Хотя бы много монет отсыпали? — спросил Хёнджин. — Ну хватило только на то, чтобы купить эту жвачку. Якобы основной упор был на руки, которые достают жвачку изо рта и меня даже не видно толком. Кухня взорвалась смехом. Даже Сынмин, сидевший чуть поодаль, прислонившись к стене, чуть заметно улыбнулся. — Ладно, это действительно глупо. Теперь твоя очередь спрашивать. Джисон оглядел собравшихся. Вопросов было много, но один из них вертелся на языке с того самого дня, как он узнал историю с рогом Чана. — Чан, — начал он, и Чан, сидевший в обнимку с Минхо, напрягся. — Соллимун или Золотуха? — Сол, — вздохнул Чан, понимая, что отвертеться не выйдет. — Как вы с Минхо… ну… поняли, что вы — пара? Или это был просто… случай? Тишина стала тягучей, как мёд. Минхо поперхнулся воздухом. Чан открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это долгая история, — выдавил он. — Мы никуда не спешим, — парировал Джисон, чувствуя, как в груди разливается озорное тепло. Он мстил за свой позор, и это было приятно. — Ладно, — Чан сдался. — Мы… ну, это не было запланировано. Мы просто были рядом. Долго. Очень долго. А потом… — он запнулся, покосился на Минхо, ища поддержки. Тот молчал, но щёки его заметно порозовели. — Потом я понял, что не могу без него. Что если он не рядом, мне не хватает воздуха. А он… он просто однажды взял и поцеловал меня. Сказал: «Хватит медлить, тупой бычара». — Так я и сказал, — гордо подтвердил Минхо, хотя голос его подозрительно дрожал. — И всё? — удивился Феликс. — Всё, — кивнул Чан. — А дальше уже было… ну, вы знаете. Грохнул хохот. Джисон смеялся вместе со всеми, но краем глаза заметил, как Чан прижимает к себе Минхо, а тот, делая вид, что возмущается, на самом деле довольно мурлычет. Игра продолжалась. Феликса спросили, боялся ли он когда-нибудь по-настоящему. Он признался, что до сих пор боится темноты, потому что в детстве на Змеином острове его запирали в подвал без единого лучика света. Рассказывал он это с улыбкой, но улыбка выходила кривой, и все быстро перевели тему. Минхо пришлось отвечать, в кого он был влюблён до Чана. Он долго упирался, но под общим напором сдался и буркнул: «В Сынмина». Джисон почувствовал, как ревность кольнула где-то под рёбрами, но быстро затухла — слишком уж комично выглядело, как Минхо отводит взгляд, а Чан делает вид, что первый раз это слышит. — А ты, Джисон? — спросил вдруг Хёнджин, и его огненно-рыжие глаза блеснули в свете свечи. — Есть кто-то, кто тебе… ну… нравится? Краска медленно поползла от шеи к щекам. Он чувствовал, что Сынмин, сидящий в тени, смотрит на него. Смотрит неотрывно. — Соллимун или Золотуха? — выдохнул он, пытаясь выиграть время. — Ты уже отвечаешь, — усмехнулся Хёнджин. — Давай, не темни. Джисон глубоко вздохнул. Врать не хотелось. Тем более этим людям. — Есть, — сказал он тихо, но в тишине кухни его услышали все. — И, кажется, это взаимно. — О-о-о, — протянул Феликс, и глаза его стали размером с блюдце. — Это кто? Мы его знаем? — Соллимун, — выпалил Джисон, чувствуя, что ещё немного — и сгорит от стыда. — Я выбираю соллимун на следующий вопрос, но не сейчас. Пожалуйста. — Ладно, — сжалилась Лиа, — давайте оставим ему немного личного пространства. — У него крылья больше, чем это пространство, — фыркнул Минхо, но спорить не стал. Игра понемногу угасала. Шутки становились тише, смех — короче. Все краем уха прислушивались к тишине за окном, к вою ветра, к тому, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы. Ночь приближалась, и с ней — опасность. Когда последний вопрос был задан, наступила тишина. Тяжёлая, предгрозовая. — Пора, — сказал Сынмин, поднимаясь. Все разом засобирались. Джисон почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Страх, который игра помогла затолкать поглубже, снова поднял голову. — Вернитесь, — сказала Наён, провожая их взглядом. — Как всегда возвращаетесь. — Конечно, — эхом отозвался Чан, и в его голосе не было сомнений.

***

Ночь выдалась тёмной, беззвёздной. Джисон шёл третьим в цепочке, чувствуя, как каждый шорох заставляет сердце пропускать удар. Лес, днём казавшийся почти уютным, сейчас дышал угрозой. Ветви тянулись к нему, как скрюченные пальцы, корни норовили подставить подножку, а в кустах то и дело что-то шуршало — то ли зверьё, то ли его собственный страх. Минхо шёл впереди, ступая совершенно бесшумно, — даже ветка не хрустнула под его кошачьими лапами. Замыкал шествие Чанбин, чья массивная фигура внушала спокойствие, но Джисон знал: если до драки дойдёт, этот кролик будет страшнее любого хищника. Сынмин вёл их, ориентируясь по каким-то только ему ведомым приметам. Джисон смотрел на его широкую спину и пытался дышать ровно. Они вышли к шахте через час. Она зияла в скале чёрной дырой, из которой тянуло сыростью и тем самым сладковатым запахом, который Джисон уже запомнил. Искра. — Стойте, — прошептал Минхо, поднимая руку. — Там стража. Джисон выглянул из-за валуна, за которым они укрылись. У входа в шахту, перегораживая путь, лежали три огромные туши. Они напоминали помесь волка и ящерицы: тела покрывала грубая чешуя, горящие жёлтым огнём глаза с вертикальными зрачками обшаривали пространство, а из пастей, полных острых зубов, вырывалось сиплое дыхание, похожее на рычание. Когти на лапах оставляли в камне глубокие борозды, словно камень был для них глиной. — Стража, — одними губами произнёс Чанбин. — Император вывел эту породу специально для шахт. Чувствуют Искру за версту. Если мы войдём, они поймут. — Значит, сначала убираем их, — спокойно сказал Сынмин. — Чанбин, берёшь правого. Минхо — левого. Я — центрального. Чан как обычно прикрываешь. — А Джисон? — спросил Минхо, и в его голосе не было насмешки, только тревога. — Джисон, — Сынмин повернулся к нему, и даже в темноте Джисон увидел блеск его глаз, — твоя задача — стоять здесь и не высовываться. Если кто-то из них прорвётся, если мы не справимся — лети. Улетай что есть сил к дому и поднимай всех. Понял? — Я не побегу, — вырвалось у Джисона. — Я… — Понял? — повторил Сынмин, и в голосе его звякнула сталь. — Это не просьба, Джисон. Если мы погибнем, кто-то должен рассказать остальным. Иначе следующей ночью сюда придут остальные и тоже погибнут. Ты понял? Джисон сглотнул комок в горле. Кивнул. — Да. — Хорошо. — Сынмин чуть сжал его плечо. — Мы справимся. Просто жди. То, что произошло дальше, Джисон запомнил на всю жизнь, но в памяти это отложилось не связной картиной, а вспышками, как при свете молнии. Чанбин с рёвом, от которого, казалось, дрогнула земля, обрушился на свою тварь. Огромный кулак, покрытый шерстью и мышцами, впечатался в чешуйчатый бок. Тварь взвизгнула, развернулась и щёлкнула зубами у самого лица Чанбина. Он едва увернулся, и Джисон увидел, как когти распороли воздух в миллиметре от его горла. Минхо двигался иначе — гибко, стремительно, почти незаметно. Он уворачивался от ударов лап, проскальзывал под брюхо твари и вонзал кинжал в мягкое место. Кровь хлестала чёрной струёй, но зверь только разъярился, попытался прижать Минхо к земле. — Минхо! — крикнул Чан, рванувшись к нему. Центральная тварь, самая крупная, уже неслась на них, разинув пасть. Сынмин взмыл в воздух, и его чёрные крылья распахнулись, закрывая небо. На секунду он завис над зверем, а потом обрушился вниз, вкладывая в удар всю свою массу, всю магию, всю ярость. Хруст ломаемых костей прозвучал отвратительно громко. Тварь рухнула, но Сынмин не остановился — тут же рванул к Минхо, помогая Чану оттащить его от оскаленной пасти. Джисон смотрел, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Это был не тот спокойный, собранный Сынмин, которого он знал. Это был зверь. Хищник. Дракон. Когда последняя тварь затихла, наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием четверых. Минхо сидел на земле, прижимая руку к боку — сквозь пальцы сочилась кровь. Чан склонился над ним, что-то быстро шепча, перевязывая рану куском ткани. Чанбин вытирал лицо от крови — своей или чужой, Джисон не различал. Сынмин стоял в центре этого кошмара, тяжело дыша, и смотрел прямо на Джисона. Глаза его горели алым огнём, но когда он шагнул ближе, огонь погас, сменившись усталостью и… странной гордостью? — Чисто, — выдохнул он. — Заходим. Быстро. В шахте было темно, хоть глаз выколи. Свет давали только кристаллы Искры, росшие прямо из стен. Они пульсировали мягким голубоватым сиянием, от которого по коже бежали мурашки. Джисон, натянув толстые перчатки, которые дал ему Чанбин, начал срывать кристаллы и кидать в мешок, стараясь не думать о том, что там, снаружи, лежат три мёртвых чудовища. — Быстрее, — торопил Минхо, прижимая руку к боку и морщась от боли. — У нас мало времени. Ищейки могли учуять кровь. — Ещё немного, — отозвался Чанбин, набивая свой мешок. Внезапно шорох сзади заставил всех замереть. Джисон обернулся и в свете кристаллов увидел то, от чего кровь застыла в жилах. В проходе, откуда они пришли, стояла тень. Высокая, гибкая, с горящими красным глазами. Не человек. И не тварь вроде тех, снаружи. Это было что-то другое — более разумное, более опасное. — Колесо тебя раздави! — шепотом выругался Минхо. — Ищейка Императора. — Бежим! — рявкнул Сынмин, и они рванули вглубь шахты, петляя между сталактитами, слыша за спиной топот и шипение. Джисон бежал, спотыкаясь, чувствуя, как острые камни режут ноги даже сквозь ботинки. Сердце колотилось где-то в ушах, лёгкие горели. Рядом бежал Сынмин, сжимая его руку так, что кости трещали. — Сюда! — крикнул Чанбин, и они нырнули в боковой проход, такой узкий, что Чанбину пришлось протискиваться боком, сдирая кожу о стены. Тварь не отставала. Она двигалась быстрее, чем они, и Джисон чувствовал её дыхание за спиной. — Джисон, прыгай! — заорал Минхо, и Джисон, не думая, прыгнул в темноту, куда-то вниз, куда указала рука. Он упал, больно ударившись, покатился по каменному полу и замер, прислушиваясь. Сверху доносились крики, звуки борьбы, рычание. А потом тишина. — Сынмин, — прошептал он, вскакивая. — Сынмин! Тишина. Долгая. Минута — две — три. А потом сверху спрыгнул кто-то тяжёлый. Сынмин. Живой. Весь в крови, с расцарапанным лицом, но живой. — Жив, — выдохнул он, глядя на Джисона, и в голосе его слышалось такое облегчение, что у Джисона подкосились ноги. — Тварь… мы её… Чанбин добил. Сверху послышался шум, и через минуту к ним спустились остальные. Минхо — бледный, но на ногах. Чанбин — с глубокой царапиной через всю грудь. Чан — целый, кажется, только перепачканный кровью. — Живы, — констатировал Минхо и вдруг рассмеялся. Нервно, истерично, но это был смех. — Живы, черти! — Тихо ты, — шикнул Чан, но и сам не смог сдержать улыбки. — Надо выбираться, — напомнил Чанбин. — Другим ходом. Если тут была одна ищейка, скоро будут другие. Они выбрались через запасной выход, который знал только Сынмин. Петляли по лесу, обходили патрули, замирали при каждом шорохе. Джисон был так измотан, что к утру еле волочил ноги. Адреналин схлынул, и навалилась чудовищная усталость. Когда на горизонте показался знакомый холм, он чуть не расплакался.

***

Они ввалились в дом, когда солнца уже поднялись. Наён ахнула, увидев их, и бросилась к плите — греть воду, готовить мази. Чонин, сонный и взлохмаченный, уже тащил свои склянки. — Живы, — выдохнула Хваса, и в глазах её блеснули слёзы. — Слава Колесу, живы. Их отмывали, перевязывали, поили отварами. Джисон сидел в углу, прижимая к себе кружку с горячим питьём, и смотрел, как Чонин колдует над раной Минхо. Тот морщился, но терпел, только иногда шипел сквозь зубы. — Ничего, — успокаивал его Чан, сидя рядом и держа за руку. — Заживёт. Ты у меня живучий. Рядом Чанбин, уже перевязанный, сидел, привалившись к стене, и Хёнджин, забыв про свою обычную колкость, гладил его по голове, что-то тихо шепча. Феликс, проснувшийся от шума, метался между ними, предлагая то воду, то одеяла, то просто мешаясь под ногами, но никто не прогонял его. — Ну и ночка, — выдохнул Сынмин, опускаясь рядом с Джисоном. Он тоже был перевязан — глубокая царапина на плече, ссадина на скуле, но выглядел он… спокойным. — Ты как? — спросил он, глядя на Джисона. — Живой, — ответил тот. — Было страшно. — Знаю. Они ввалились в комнату, когда в доме уже всё стихло. Где-то внизу ещё возилась Рюджин, убирая склянки, слышались приглушённые голоса, но здесь, наверху, было тихо. Только ветер едва слышно шуршал за ставнями. Джисон рухнул на кровать, глядя в потолок. Тело гудело от усталости, адреналин ещё плескался в крови, но рядом с этим — странное, почти болезненное облегчение. Они вернулись. Все вернулись. Сынмин закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на него. В полумраке его глаза казались просто тёмными. Только усталость и что-то ещё, чему Джисон пока не мог подобрать названия. — Ты как? — спросил Сынмин, наконец отлепляясь от двери. — Нормально, — выдохнул Джисон. — Кажется. — Это радует. Сынмин подошёл, сел на край. Он молчал, просто смотрел куда-то в стену, и в этом молчании было столько всего, что Джисону вдруг стало тесно в собственной груди. — Сынмин, — позвал он тихо. — М? — Иди сюда. Сынмин повернул голову. Джисон чуть подвинулся, освобождая место, и похлопал по подушке рядом с собой. Приглашая. — Ты чего? — в голосе Сынмина проскользнула знакомая усмешка, но он всё же лёг. На самый край, как всегда, оставляя между ними приличное расстояние. — Ближе, — попросил Джисон. Сынмин подвинулся. Теперь они лежали почти вплотную. Джисон чувствовал жар его тела, слышал ровное дыхание. — Рука болит? — спросил Сынмин, кивая на замотанное предплечье Джисона. — Уже нет. Чонин хорошо заштопал. — А спина? Крылья? — Ноют. — Джисон чуть пошевелил лопатками, и крылья отозвались привычной ломотой. — Устал просто. Сынмин помолчал. А потом осторожно, словно спрашивая разрешения, положил ладонь ему на плечо. Тепло разлилось по коже, пробираясь глубже, расслабляя забитые мышцы. — Так лучше? — спросил он тихо. — Ага, — выдохнул Джисон и прикрыл глаза. — Как ты это делаешь? Научишь? — Обязательно, когда-нибудь. — Сынмин обнял его сильнее, притягивая ближе и укрывая своим крылом. — Постарайся поспать. Джисон устроился поудобнее, утыкаясь носом в его плечо. В комнате было тихо, только где-то за стеной едва слышно скрипела половица — дом жил своей ночной жизнью. Но Джисон не спал. Мысли ворочались тяжёлыми камнями, не давая покоя. — Сынмин? — позвал он шёпотом. — М? — А в вашем мире… — Джисон запнулся, подбирая слова. — Принцам можно иметь партнеров? Ну… парней? Одного пола, в общем. Сынмин чуть напрягся. Совсем чуть-чуть, но Джисон, прижатый к его груди, почувствовал это каждой клеточкой. — Вообще такое порицается, — ответил он наконец. Голос звучал ровно, но в нём появилась та особенная, металлическая нотка, которая появлялась, когда речь заходила о неприятных вещах. — Но я и не собираюсь править. — Почему? Ты же законный принц. Ты борешься за светлое будущее для людей, которые даже не знают об этом. Разве не ты должен занять трон? Сынмин молчал долго. Так долго, что Джисон уже решил, что ответа не будет. Но потом он заговорил — тихо, размеренно, словно читал вслух давно знакомую, но всё ещё больную книгу. — Я борюсь за свободу. За жизнь без страха. Но новый дракон у власти… — он покачал головой, и Джисон почувствовал это движение щекой. — Это ничего не изменит. Император, принц, наследник — для большинства это всё одни и те же рожи под разными масками. Им нужен кто-то другой. Кто-то, кто знает, каково это — быть на дне. — И кто это, по-твоему? — Чан. — в голосе Сынмина послышался тяжелый смешок. — Я всегда думал, что именно он примет на себя эту ношу. Покажет, что бык, которых веками сгоняли в шахты как скот, может править. Может быть мудрым, справедливым, сильным. — Он помолчал. — Чан сможет восстановить равенство. Искоренить страх. Он грубоват, да, упрям как тысяча быков вместе взятых, но в его случае это хорошее качество для правителя. Он не согнётся. Ни перед кем. — А Минхо будет при нём… — Джисон улыбнулся, представив эту картину. — Первым советником? Или просто будет сидеть на троне рядом и ворчать? — И то, и другое, — усмехнулся Сынмин. — Минхо — единственный, кто способен осадить Чана, когда тот закусит удила. И Чан — единственный, кто способен удержать Минхо от глупостей. Они балансируют друг друга. Как ни странно. — Красиво говоришь, — прошептал Джисон. И вдруг его кольнуло. — Только почему говоришь так, будто не собираешься дожить до этого момента. Тишина. Гулкая, страшная, вакуумная. — Мои шансы невелики, — сказал Сынмин после паузы. — Я слишком заметная фигура. Император хочет моей крови больше, чем чьей-либо ещё. И даже если мы победим, если я выживу в битве… — он запнулся. — Сын тирана подле трона? Даже если я буду самым лучшим советником, да пусть даже слугой, шутом, или затворником, тень отца будет висеть надо мной вечно. Люди будут бояться. Ждать подвоха. Сравнивать. И рано или поздно найдётся тот, кто решит, что яблоко от яблони недалеко падает. Начнётся новая смута. Новые смерти. — Поэтому ты готов умереть? — Джисон сел рывком, отстраняясь, чтобы видеть его лицо. В темноте глаза Сынмина блестели — отражали свет одинокой свечи. — Ты готов просто… исчезнуть? — Я готов сделать так, как будет лучше для всех, — спокойно ответил Сынмин. — А для себя? — Для себя… — он протянул руку, коснулся щеки Джисона. — Для себя я уже сделал выбор. Я с тобой. Столько, сколько получится. Джисон смотрел на него. На это спокойное, любимое лицо. На шрамы, на чешую, поблёскивающую при свете свечи. На глаза, в которых плескалась такая глубокая, такая безнадёжная нежность, что у него самого защипало в глазах. — Заткнись, — выдохнул он. Голос дрогнул, сорвался. — Заткнись, Сынмин. Как ты можешь такое говорить? — Джисон… — Нет! — Он прижал ладонь к его губам, не давая продолжить. — Ты не имеешь права. Слышишь? Не имеешь права решать за меня, за Чана, за Минхо, за всех нас, будешь ты жить или нет. Эти люди, все они тут готовы умереть за тебя, как и я. Не для того чтобы ты сейчас рассуждал о том, как было бы «лучше для всех» без тебя! Сынмин смотрел на него. Не отстранялся, не спорил. Просто смотрел. — Без тебя нет никакого «лучше», — выдохнул Джисон, чувствуя, как слёзы всё-таки потекли по щекам. — Для меня — точно. Ты думаешь, я ради Чана тут остался? Ради борьбы за светлое будущее? Да плевать я хотел на это будущее, если в нём не будет тебя! — Джисон… — Я люблю тебя, понятно? — Он почти кричал, но шёпотом, чтобы не разбудить весь дом. — Люблю. И если ты думаешь, что я позволю тебе просто взять и умереть ради красивой идеи, ты ничего не понял. Мы будем жить. Вместе. Ты, я, Чан, Минхо, Феликс, все эти сумасшедшие ушастые, хвостатые, чешуйчатые… Мы будем жить. И ты будешь править, если захочешь, или не будешь, если не захочешь, но ты будешь. Рядом со мной. Понял? Сынмин молчал. Долго. Очень долго. А потом его лицо дрогнуло. Маска, которую он носил годами, дала трещину. Он притянул Джисона к себе, зарылся лицом в его волосы, и Джисон почувствовал, как плечи Сынмина мелко дрожат. — Ты… — голос Сынмина прозвучал глухо, сдавленно. — Ты даже не представляешь, как я боюсь. Боюсь того, что ты исчезнешь. Что однажды я проснусь, а тебя нет. Вернулся в свой мир. Или… или убили. Что я не успею… — Я никуда не денусь, — прошептал Джисон, обнимая его в ответ. — Понял? Никуда. Ты застрял со мной навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался Сынмин. — Это долго. — А я никуда не спешу.