На языке

      Пятница. Начало седьмого.       Я стоял у кофемашины и слушал, как офис выдыхает — хлопают двери, смолкают голоса, лифт уходит и не возвращается. К вечеру пятницы в этом здании всегда оставалось что-то тихое и чуть разрешённое, как будто правила тоже расходились по домам.       Запах её духов я почувствовал раньше, чем она вошла. Цитрус и белый чай — лёгкое, почти дерзкое сочетание для конца рабочей недели. Полгода я знал этот запах так же хорошо, как знал её привычку поправлять очки — указательным пальцем правой руки, медленно, когда уже приняла решение.       Ирина появилась в дверях без стука.       Тёмно-синее платье, ряд пуговиц по центру, рыжеватые пряди у висков выбились из пучка — к концу дня они всегда выбивались. Очки поправила сразу, с порога. Именно так, именно этим движением.       Я поставил стакан.       — Все ушли, — сказала она.       Не спросила. Просто сказала — и закрыла дверь за собой.       Поздний свет падал косо через жалюзи, ложился узкими полосами на пол между нами. Я стоял у стола. Она стояла у двери. Расстояние между нами было ровно таким, каким бывает между людьми, которые давно уже не просто коллеги.       Одна из полос света легла ей на плечо и на часть щеки. Рыжеватая прядь блестела.       — Угу, — ответил я.       Она подошла.       Ирина остановилась вплотную — я почувствовал тепло раньше, чем она успела коснуться. Потом взялась за мой галстук двумя пальцами, потянула вниз — не резко, а медленно, с усилием, как будто проверяла, удержу ли я равновесие.       Не удержал.       Она опустилась на колени. Тёмно-синее платье расправилось вокруг неё на полу. Подняла взгляд — и я увидел в нём именно то, чего ждал полгода: спокойную, осознанную уверенность человека, который давно всё решил.       Её пальцы нашли ремень. Точные, без колебания. Расстегнула, потянула молнию — и замерла на секунду.       Я заметил это. Половина секунды, не больше — когда её рука остановилась и она смотрела перед собой, не на меня. Что-то решалось в этой паузе. Что-то, что никаким образом не имело отношения ко мне, потому что это был её выбор и только её.       Потом она подняла взгляд, нашла мой взгляд.       Взяла меня в руку.       Выдохнула через нос — коротко, тихо — когда пальцы едва сошлись у основания. Ладонь двигалась медленно по всей длине, изучая, привыкая. Большой палец нашёл вену, провёл по ней от основания до края — и я почувствовал, как что-то натянулось в пояснице, будто там натянули тетиву.       Когда она взяла меня в рот, я инстинктивно оперся ладонью о стол за спиной.       Первое: жар. Потом влажность — обволакивающая, равномерная, от края до основания за один плавный ход. Язык прошёлся по нижней стороне — не торопясь, запоминая. Я смотрел на неё сверху: ровная спина, затылок, тёмно-синие плечи. Одна полоса света от жалюзи легла ей поперёк плеча и чуть зацепила волосы у виска — рыжеватые нити горели в ней по-другому, теплее, чем днём.       Ирина поправила очки — тыльной стороной запястья, обе руки были заняты. Не останавливаясь.       Ритм начался медленно. Губы плотно, движение вниз — до середины, чуть дальше — и обратно. Рука держала основание, двигалась следом. Я слышал тихие влажные звуки и собственное дыхание, которое уже не было ровным. За дверью — ничего. Тишина пустого этажа. Только это.       Она взяла глубже.       Я почувствовал горло — сжимается, принимает, отпускает. Мои пальцы потянулись к её волосам, легли, не давя. Пряди были тёплые, чуть влажные у корней.       — Ирина.       Она не ответила. Взяла ещё глубже — до конца, до основания, где пальцы уже не оставалось места, — и горло сжало меня плотно, держало. Выдох через нос — горячий, прямо в кожу. Её ресницы опустились.       Вот тогда я перестал притворяться, что контролирую что-либо.       Ритм сломался — стал резче, короче, злее. Она работала уже не медленно: губы скользили быстро, рука шла следом, горло принимало каждый раз и сжималось. Жар поднимался от поясницы вверх по позвоночнику. Пальцы сами сжались у неё в волосах. Очки съехали — она не поправляла. Голова чуть запрокинулась, когда она ушла на глубину, и я услышал звук, который она не успела сдержать, — низкий, сдавленный — и этот звук прошёл сквозь меня так, что колени у меня почти поехали.       Жар. Напряжение. Её дыхание — горячее в основание.       — Я...       Она всё поняла. Не отстранилась — осталась, взяла глубоко, горло сжалось и не отпускало, и я отпустил всё разом.       Тишина.       Ирина досидела до конца — до последнего сокращения, пока пальцы в её волосах не разжались сами. Потом медленно отстранилась. Подняла взгляд на меня — ровный, спокойный. Провела языком по губам. Без театра. Просто проглотила.       За жалюзи темнело. Полосы света на полу стали длиннее, холоднее. Где-то в здании хлопнула дверь — далеко, на другом этаже, совсем в другом мире.       Ирина встала, оправила платье. Поправила очки — указательным пальцем правой руки, привычным движением. Убрала рыжеватую прядь за ухо. Посмотрела на меня так, как смотрит человек, который сделал именно то, что собирался сделать.       — Хорошей пятницы, — сказала она.       И вышла.       Я ещё долго стоял у стола, не двигаясь. Запах её духов остался в комнате — цитрус и белый чай, только теперь под ними было что-то другое: тепло, влажность, что-то совсем личное, что не выветривается сразу. Это осело на коже, на галстуке, в воздухе между жалюзи.       Слова, которые я так и не сказал, вертелись где-то на языке. Вертятся до сих пор.