Вопреки гравитации.

После той прогулки в парке прошло три недели. Три недели, за которые Севен и Эллиот успели превратиться из «просто знакомых» в «друзей, которые постоянно зависают вместе». Это случилось как-то само собой. Сначала Эллиот написал через пару дней: «Севен, как насчёт кино?». Потом Севен предложил помочь с закрытием смены в пиццерии, потому что у Эллиота снова заболел курьер. Потом они начали вместе обедать в университетской столовой, и даже Тутайм перестал отпускать шуточки, просто молча уступал место рядом с Севеном. Для Севена это время было одновременно раем и адом. Раем — потому что он видел Эллиота почти каждый день. Слышал его смех, ловил его взгляды, чувствовал тепло его ладони, когда тот хлопал его по плечу или случайно касался рукой. Адом — потому что с каждым днём влюблялся всё сильнее, и с каждым днём понимал, что надежды нет. Эллиот был идеальным другом. Внимательным, заботливым, весёлым. Он помнил, что Севен не любит солёные огурцы в бургерах, и всегда заказывал без них. Он знал, что Севен лучше всего соображает поздно ночью, и иногда закидывал ему в личку мемы в два часа ночи, зная, что тот не спит. Он был рядом. Всегда. Но только как друг. И это убивало. Особенно тяжело стало после одного разговора. Они сидели в комнате Севена — Эллиот впервые пришёл к нему в гости. Севен переживал ужасно: убрался, зарядные устройства спрятал, провода под кровать засунул, даже окно протёр, на что обычно забивал. Эллиот развалился на его кресле, крутил в руках какую-то старую материнскую плату и слушал Севена, который рассказывал про свою новую программу для взлома кампусного вай-фая. — …и тогда я смогу заходить на закрытые сервера универа, — закончил Севен и тут же испугался: — Ты не подумай, я не для гадостей, просто интересно. — Да я знаю, — улыбнулся Эллиот, но улыбка вышла какой-то бледной. — Ты не способен на гадости, Семь. — Ты чего? — Севен сразу заметил, что с Эллиотом что-то не так. Тот был тише обычного, улыбался реже, и в глазах застыла какая-то странная тоска. — Да так, — Эллиот отложил плату и уставился в потолок. — День хреновый. — Расскажешь? Эллиот повернул голову и посмотрел на него долгим взглядом. Севен почувствовал, как под этим взглядом у него внутри всё переворачивается. — Ты правда хочешь слушать? Обычно люди не хотят. Им проще, когда я весёлый. — Я хочу, — твёрдо сказал Севен. — Какой есть. Эллиот вздохнул и сел прямо. — Сегодня Шедлетский снова подошёл. Сказал, что не может забыть, что готов на всё, что я просто не дал ему шанса, а если бы дал — то всё бы изменилось. — Эллиот говорил тихо, без обычной своей живости. — Я опять отказал. Опять смотрел в эти грустные глаза. Опять чувствовал себя мудаком. — Ты не мудак, — возразил Севен. — Ты не виноват, что не можешь ответить взаимностью. — В том-то и дело, что виноват! — Эллиот вдруг резко поднялся и заходил по комнате. — Я постоянно отказываю людям. Хорошим людям! Шед — он классный парень, правда. И Марина с первого курса, и Костя, и эта девочка с химфака… Им всем я нужен, а я им даю только от ворот поворот. И знаешь, что самое поганое? Севен молчал, боясь спугнуть этот момент откровения. — Самое поганое, что я даже не страдаю из-за этого, — голос Эллиота дрогнул. — Я не страдаю, что отказываю им. Я страдаю, что не могу быть нормальным. Что я какой-то... пустой внутри. Все вокруг любят, чувствуют это своё «бабочки в животе», а у меня — тишина. Как будто я робот. Как будто во мне деталь сломана. Он остановился у окна и упёрся лбом в стекло. — Иногда мне кажется, что я плохой человек. Что я просто пользуюсь тем, что люди ко мне тянутся, а сам ничего не отдаю взамен. Только дружбу. А дружба — это же не то, да? Им нужно другое. Севен встал и подошёл к нему. Встал рядом, тоже глядя в окно на ночной город. — Дружба — это то, — тихо сказал он. — Что не меньше, чем любовь. Просто по-другому. — Ты так думаешь? — Эллиот повернул голову. Они были так близко, что Севен чувствовал его дыхание. — Думаю. — Но им же мало, — Эллиот снова отвернулся. — И мне стыдно. За то, что я такой. За то, что не могу дать того, чего они хотят. Иногда мне кажется, что я никогда не смогу никого полюбить. Что так и проживу один. У Севена сжалось сердце. Эллиот — один? Невозможно. Эллиот, вокруг которого всегда люди, всегда смех, всегда тепло? Но в голосе его звучала такая неподдельная боль, такая глубокая тоска, что Севен поверил. Эллиот был один. В самой своей сути — один. — Эй, — осторожно сказал Севен. — Ты не один. У тебя есть друзья. Есть я. Эллиот посмотрел на него, и в глазах блеснули слёзы. Он быстро заморгал, отворачиваясь. — Знаю. Прости, что гружу. Забудь. Я просто устал. — Не забуду, — сказал Севен. — И ты не забывай: ты не плохой. Ты просто... другой. И это нормально. Эллиот слабо улыбнулся — впервые за вечер. — Спасибо, Семь. Ты реально лучший. Они ещё долго сидели в тишине. Эллиот пил чай, который Севен заварил, и понемногу оттаивал. А Севен смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается от любви и жалости. Любви — потому что Эллиот был прекрасен даже в своей боли. Жалости — потому что он не видел, как сильно его любят прямо сейчас, в эту секунду. Стоящий рядом человек готов был отдать всё, чтобы Эллиот почувствовал то самое «бабочки в животе». Хотя бы раз. И тогда в голову Севена пришла мысль. Безумная, страшная, невозможная мысль.

***

Эллиот ушёл около полуночи. Севен проводил его до остановки, дождался автобуса и вернулся в комнату. Спать не хотелось. Мысли роились в голове, как встревоженные пчёлы. Он сел за компьютер, открыл код, но строчки плыли перед глазами. Перед глазами стояло лицо Эллиота, его глаза с блестящими слезами, его голос: «Я никогда не смогу никого полюбить». А что, если попробовать? Что, если рискнуть? Севен знал, что это безумие. Что Эллиот не чувствует романтического влечения. Что он, Севен, просто друг. Что отказ разобьёт ему сердце. Но, может быть, дело не в нём? Может быть, дело в том, что Эллиот просто не встречал того, кто смог бы это чувство пробудить? Или не в том, чтобы пробудить, а в том, чтобы показать, что любовь — это не только бабочки? Что это ещё и тепло, и забота, и принятие, и тишина вдвоём? Севен не был уверен, что у него получится. Но он был уверен в одном: если не попробовать, он никогда себе этого не простит. Эллиот страдает. Эллиот считает себя плохим. Эллиот думает, что он пустой внутри. А Севен видел, что он полный. Полный света, тепла, доброты. Просто Эллиот не умеет замечать это в себе. Он открыл чат с Эллиотом. Пальцы дрожали. «Ты как? Добрался?» Ответ пришёл почти сразу. «Да, уже в кровати. Спасибо за сегодня. За то, что выслушал» «Спи» «И ты» Севен смотрел на экран и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он должен это сказать. Не сейчас, не ночью, но скоро. При встрече. Глядя в глаза. «Эллит, нам надо поговорить. Это важно. Можем встретиться завтра?» Пауза. Три точки. Сердце пропустило удар. «Конечно. В пиццерии после моей смены? В 9?» «Да» «Окей) Спокойной ночи, Семь» «Спокойной ночи» Севен закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. Он только что подписал себе приговор. Завтра он либо обретёт всё, либо потеряет единственное, что у него было — дружбу Эллиота.

***

Весь следующий день Севен провёл как в тумане. Лекции пролетали мимо, он не слышал ни слова. Тутайм заметил его состояние и пристал с расспросами. — Ты чего как варёный? Переписывался всю ночь? — А? — Севен вздрогнул. — Нет. Просто не выспался. — Ага, — Тутайм прищурился. — И глаза у тебя горят нездоровым блеском. Слушай, если проблемы какие — ты скажи. Мы с Азуром поможем. — Нет проблем, — отрезал Севен. — Всё нормально. — Ну-ну, — Тутайм явно не поверил, но отстал. К девяти вечера Севен стоял у входа в пиццерию. Внутри горел тёплый свет, за столиками сидели последние посетители. Эллиот за стойкой протирал стаканы и улыбался кому-то из клиентов. Севен вошёл. Колокольчик звякнул. Эллиот поднял голову и просиял той самой улыбкой, от которой у Севена подкашивались колени. — Семь! Заходи, я сейчас закрою кассу и будем свободны. Посиди пока. Севен кивнул и сел за их столик — тот самый, в углу, где они сидели в первую ночь. Тот самый, где всё началось. Минут через десять последние посетители ушли, Эллиот повесил табличку «Закрыто» и плюхнулся на стул напротив. — Фух, устал. Ну, рассказывай, что за важный разговор? — он смотрел на Севена с любопытством и лёгким беспокойством. — Ты меня напугал вчера. Севен глубоко вздохнул. Слова застревали в горле. Он смотрел на Эллиота — такого красивого, такого живого, такого родного — и не мог начать. — Эллиот, — голос дрогнул. — Я вчера думал о том, что ты сказал. — О чём? — Эллиот нахмурился. — О том, что ты никогда не чувствовал любви. Что считаешь себя плохим из-за отказов. Что думаешь, будто внутри пусто. Эллиот напрягся. Улыбка сползла с лица. — Семь, не надо. Я вчера просто расклеился. Всё нормально. — Не нормально, — твёрдо сказал Севен. — Я вижу, что тебе больно. И я не могу просто сидеть и смотреть. — И что ты предлагаешь? — в голосе Эллиота появились защитные нотки. — Запишешь меня к психологу? — Нет, — Севен сделал ещё один вдох. Самый глубокий в своей жизни. — Я предлагаю себя. Тишина. Абсолютная тишина. Даже холодильник на кухне перестал гудеть, показалось Севену. — Что? — переспросил Эллиот, и в его глазах отразилось полное непонимание. — Я предлагаю встречаться, — выпалил Севен, и сердце ухнуло куда-то в пятки. — Со мной. Эллиот замер. Смотрел на него широко раскрытыми глазами, и в них не было ничего — ни радости, ни отвращения, ни удивления. Пустота. — Семь, ты... — начал он тихо. — Ты же знаешь, что я не чувствую ничего. Я говорил тебе. Я никого не могу... — Знаю, — перебил его Севен. Голос вдруг окреп. — Я всё знаю. И я не жду, что ты вдруг влюбишься в меня по щелчку. Но я хочу попробовать. Я хочу дать тебе то, чего ты никогда не чувствовал. — Это так не работает, — Эллиот покачал головой. В его голосе появилась горечь. — Нельзя заставить себя полюбить. — Я не прошу заставлять, — Севен подался вперёд. — Я прошу позволить мне быть рядом. Не как друг. Как парень. Позволить мне заботиться о тебе, целовать тебя, быть с тобой. А ты просто... будь. Чувствуй то, что чувствуешь. Или не чувствуй. Но дай мне шанс показать тебе, что любовь — это не только бабочки. — А что же ещё? — горько усмехнулся Эллиот. — Тепло, — тихо сказал Севен. — Принятие. Тишина, в которой не надо быть кем-то другим. Кто-то, кто будет рядом всегда, даже когда ты устал улыбаться. Я уже это делаю, Эллиот. Ты просто не замечаешь. Эллиот смотрел на него, и в глазах его что-то менялось. Пустота уходила, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что Севен не мог распознать. — Ты... — голос Эллиота сел. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. — Но почему? — Эллиот наклонился ближе. — Почему ты хочешь быть с таким, как я? Со мной столько проблем. Я пустой. Я не смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь. — Ты не пустой, — Севен сжал кулаки под столом, чтобы не схватить его за руки. — Ты самый полный человек из всех, кого я знаю. Ты просто не умеешь это видеть. А я умею. И я хочу научить тебя. — А если не получится? — шёпотом спросил Эллиот. — Если я так и останусь... этим? Если ты вложишься, а я ничего не почувствую? Ты же пострадаешь. — Уже страдаю, — признался Севен. — Каждый день, когда вижу тебя и не могу прикоснуться. Каждую ночь, когда засыпаю один и мечтаю, чтобы ты был рядом. Я страдаю и так. Но лучше страдать, пытаясь, чем страдать, ничего не делая. Эллиот молчал долго. Очень долго. Севен слышал, как стучит его сердце — или это своё собственное? — и ждал. Это был самый длинный момент в его жизни. — Ты правда думаешь, что у меня получится? — наконец спросил Эллиот, и в голосе его звучала такая детская, такая трогательная надежда, что у Севена защипало в носу. — Думаю, — твёрдо сказал он. — И даже если нет — я хотя бы попробую. Мы попробуем. Вместе. Эллиот смотрел на него. Долго, пристально, изучающе. А потом — сделал то, чего Севен никак не ожидал. Он взял его руки в свои. — Семь... — прошептал Эллиот, глядя на их переплетённые пальцы. — У тебя руки холодные. — Всегда такие, — выдохнул Севен, боясь пошевелиться. — Надо греть, — сказал Эллиот и сжал их крепче. — Я попробую. — Что? — не понял Севен. — Попробую, — повторил Эллиот и поднял на него глаза. В них больше не было пустоты. Там было что-то новое. Что-то похожее на... решимость? — Давай попробуем. Вместе. Севен не поверил своим ушам. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда, — улыбнулся Эллиот — впервые за вечер настоящей, тёплой улыбкой. — Ты рискнул. Теперь моя очередь. И тогда Севен сделал то, о чём мечтал годами. Он потянулся и осторожно, боясь спугнуть, коснулся губами губ Эллиота. Это был самый нежный, самый робкий поцелуй в истории человечества. Губы Эллиота были мягкими и тёплыми. Он не отвечал — но и не отстранялся. Просто замер, позволяя Севену быть рядом. Когда Севен отодвинулся, Эллиот сидел с закрытыми глазами. — Ну как? — шёпотом спросил Севен. Эллиот открыл глаза. В них стояли слёзы. — Я... — он запнулся. — Я не знаю, бабочки это или нет. Но мне... тепло. Очень тепло. И немного страшно. И хочется ещё. Севен улыбнулся — впервые за вечер искренне, широко, счастливо. — Значит, это уже начало.

***

На улице шёл дождь. Они стояли под козырьком пиццерии, и Эллиот держал Севена за руку. — Слушай, — сказал он, глядя на капли, разбивающиеся об асфальт. — А что скажут Тутайм с Азуром? — А что они скажут? — пожал плечами Севен. — Они свои отношения при людях начали. Их даже профессора видели целующимися в коридоре. — Правда? — Эллиот рассмеялся. — Не помню такого. — Потому что ты всегда в облаках. — А ты всегда замечаешь, — Эллиот посмотрел на него. — Ты всегда всё замечаешь, да? — Только то, что касается тебя, — признался Севен и тут же смутился своей откровенности. Но Эллиот не засмеялся. Он просто сжал его руку крепче и сказал: — Это самое лучшее, что мне кто-либо говорил. Дождь шумел, фонари светили, и мир вокруг казался другим. Новым. Полным надежды. Севен смотрел на Эллиота — на его золотые волосы, влажные от дождя, на его голубые глаза, в которых отражались огни, на его улыбку — и не верил своему счастью. Он рискнул всем. И пока что не проиграл. Конец третьей главы.