Игра теней

Майя не помнила, как оказалась на полу. Кровь Риды растекалась под её коленями, тёплая, липкая, въедалась в платье. Она сжимала руку правительницы, но та была безжизненной, тяжёлой. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды — тик-так, тик-так, — а внизу уже начался хаос. — Наверх! — раздался крик Кая. — Быстро! Шаги загремели по лестнице. Кай ворвался в гостиную первым, за ним — трое бойцов с автоматами. — Забираем её и уходим! — он кивнул на Мэри, потом перевёл взгляд на Майю. — И девочку. — Нет! — Майя рванулась, когда чьи-то руки схватили её за плечи. — Не трогайте меня! Она... она ещё... — Она мертва, — резко сказал Кай. — Вставай. Майя отбивалась, вцепилась в руку Риды, не давая утащить себя. Пальцы правительницы были холодными, безжизненными, но она не могла отпустить. Не могла оставить её здесь, одну, на полу, в луже крови. — Не смей! — закричала она, когда Кай оторвал её от тела. — Её нельзя так оставлять! — Нам нужно уходить! — Кай передал её одному из бойцов. — Тащи её, если не идёт. Майя вырывалась, пиналась, но её тащили к выходу. В коридоре она успела обернуться. Мэри уже спускалась по лестнице, поддерживаемая двумя бойцами. — Пустите! — крикнула Майя. — Она ещё может... Она не договорила. Её выволокли на лестницу, и последнее, что она увидела, — тело Риды, распростёртое на паркете, окружённое алым. Потом поворот, стена, и она исчезла.

Хо Чжин прорывался сквозь бойню, не чувствуя пуль. Они встретили его у входа. «Феникс» — пятеро, потом ещё двое, потом снова. Он убивал их, не останавливаясь. Руки были в крови — своей и чужой, но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме одной единственной мысли, пульсирующей в висках: она там. Она одна. — Командир, они внутри! — крикнул кто-то из его людей, но Хо Чжин уже бежал по лестнице, перепрыгивая через ступени. В гостиной было пусто. Он замер у порога, боясь войти. Боясь увидеть. Боясь убедиться. Но тело Риды лежало на полу, там же, где она упала. Рука вытянута, будто она хотела до чего-то дотянуться. Глаза закрыты. Белые волосы разметались по паркету, смешиваясь с кровью. Хо Чжин не помнил, как оказался рядом с ней. Он опустился на колени, поднял её голову, положил себе на колени. Кровь была ещё тёплой, она пропитывала его костюм, но он не замечал холода, который уже начинал проступать сквозь тепло. Он чувствовал, как её тело становится тяжелее, как уходит последнее живое — и ничего не мог с этим сделать. — Рида, — прошептал он. — Рида... Он ждал, что она откроет глаза. Что скажет что-то своим ледяным голосом. Что прикажет ему встать. Но она молчала. Её ресницы не дрогнули. Грудь не поднялась. Только кровь всё текла, въедалась в его костюм, в его руки, в его сердце. Он прижал её к себе, как когда-то, девяносто лет назад, она прижала его, умирающего, в грязи и пыли. Тогда он думал, что это конец. Но она пришла. Спасла. Дала ему жизнь. Дал ему смысл. Дал ему девяносто лет быть рядом с ней. Теперь она уходила. И забирала всё. — Нет, — сказал он, и голос его сорвался. — Нет, ты не можешь. Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не одна. Слёзы текли по его лицу, но он не замечал их. Он гладил её волосы, целовал её лоб, сжимал её холодные пальцы, пытаясь передать ей своё тепло, свою жизнь, всё, что у него есть. Но она не отвечала. И мир вокруг перестал существовать. Не было выстрелов, не было криков, не было крови. Была только она. И тишина. Он слышал только своё дыхание и чувствовал, как кровь на его руках медленно остывает, становясь липкой и чужой. Он не знал, сколько прошло времени. Может, секунды. Может, вечность. — Командир, — раздался голос от двери. Один из его солдат, с перепачканным лицом, с расширенными от ужаса глазами. — Они уходят. Хо Чжин медленно поднял голову. Его глаза были красными от горя, но в них уже разгоралось что-то другое — холодное, неумолимое. Он осторожно опустил голову Риды на пол. Встал. Посмотрел на солдата, и тот попятился, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжёлым, почти невыносимым. — Убить всех, кто остался, — сказал Хо Чжин. Он шагнул вперёд.

Внизу продолжался бой. Майю тащили к чёрному ходу, она вырывалась, кричала, но её держали крепко. Сквозь шум в ушах она слышала выстрелы, крики, грохот. И один голос, перекрывающий всё, — голос Хо Чжина, полный такой боли, такой ярости, что кровь стыла в жилах. — Рида! Рида! — Быстрее! — Кай толкнул её в спину. — Если хочешь жить — беги! Она обернулась. Сквозь дым и хаос она увидела его — он выходил из дома, весь в крови, с лицом, которое не было лицом. Это была маска — маска зверя, потерявшего всё. Он смотрел прямо на неё, и в его глазах была ярость, смешанная с такой болью, что Майя на мгновение забыла, как дышать. Он смотрел именно на неё — не на Мэри, не на Кая, а на неё, и в этом взгляде было обещание смерти. — Командир, они уходят! — крикнул кто-то из его людей. Хо Чжин рванул вперёд, но его остановили — свои же, чужие, пули, стена огня. Он прорывался, убивал, шёл напролом, но расстояние между ними не сокращалось. Майя видела, как он пытается пробиться к ним, как отбрасывает тела, как идёт сквозь пули, не замечая их. Но их машина уже рванула с места. Майя вжалась в сиденье, смотрела в заднее стекло. Дом Мэри уменьшался, превращался в точку, а на его фоне — фигура Хо Чжина, стоящего посреди улицы, окружённого телами. Он смотрел им вслед, и даже на расстоянии Майя чувствовала его взгляд — тяжёлый, невыносимый, полный такой ненависти, что, казалось, мог сжечь всё вокруг. Она отвернулась. Закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Мэри сидела рядом, спокойная, собранная. На её лице не было ни сожаления, ни страха. Только удовлетворение. — Всё кончено, — сказала она. Майя смотрела на свои руки. Кровь Риды уже начала темнеть, въедалась в кожу, застывала под ногтями.

Солдаты не подходили к нему. Они стояли на почтительном расстоянии, глядя, как Хо Чжин выносит тело Риды из дома. Он нёс её на руках, как хрупкую, бесценную вещь, прижимал к груди, не позволяя никому приблизиться. Его лицо было спокойным, но в глазах всё ещё горела та боль, перемешанная с яростью, которая заставляла отворачиваться даже самых преданных. — Командир, — осмелился подойти один из них. — Куда ехать? — К Вальтеру, — ответил Хо Чжин, не глядя на него. — В лабораторию. Он сел в машину, не выпуская Риду из рук. Всю дорогу он смотрел на её лицо, гладил её волосы, поправлял сползший воротник. Она выглядела так, будто спала. Будто могла открыть глаза в любую секунду. Будто всё ещё была здесь. Он знал, что это не так. Но не мог позволить себе поверить.

Вальтер сидел в лаборатории, когда дверь открылась. Он уже знал. Знал, когда почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Но когда Хо Чжин вошёл с её телом на руках, когда опустил её на стерильно-белый стол, когда отступил на шаг и замер, глядя на неё, — Вальтер понял, что надежды нет. Он подошёл к столу, посмотрел на Риду. Белые волосы, бледная кожа, шрам над бровью — он знал каждую черту этого лица. Он вспомнил тот день, когда её привели в лабораторию. Девочка лет четырнадцати, грязная, в лохмотьях, с лицом, на котором застыло выражение такой покорности, что у него не дрогнуло сердце. Их было много тогда — детей, которых приносили солдаты, пленных, бродяг. Он не запоминал их. Они были материалом. Но эта... эта была другой. Когда её забирали у матери, она не плакала. Когда её вели по коридорам, она не кричала. Когда её привязали к столу, она не просила пощады. Она просто смотрела в одну точку пустыми, ледяными глазами, и в них не было ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Вальтер наблюдал за ней в первые дни. Другие дети ломались быстро — кричали, плакали, умоляли. Некоторые затихали, впадали в ступор, переставали реагировать. Но эта... она не ломалась. Она просто переставала быть. Когда вводили сыворотку, она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Но не кричала. Когда её учили убивать, она делала это молча, без жалости, без отвращения. Когда из неё делали солдата, она не спрашивала зачем. Она выделялась среди всех, кого он видел за столько лет. Она была пустой. Идеально пустой. И он подумал: из неё можно сделать всё, что угодно. Бессмертную. Бесчувственную. Идеальное оружие. Но потом... потом он заметил другое. Она смотрела на него. Не так, как другие — со страхом или ненавистью. Она смотрела на него и запоминала всё, что он делает и говорит, она училась и слушалась. Он стал для неё учителем, примером. И он, сам не понимая почему, начал выделять её среди других. Задерживал на ней взгляд дольше, чем следовало. Проверял её показатели чаще. Переживал, когда она возвращалась с заданий. Возможно, потому что она тоже была брошена, как и он когда-то. Потому что она, как и он, приняла реальность этого мира и делала всё, чтобы выжить. Привязанность. Он не хотел этого чувствовать. Он учёный, он создаёт идеальных солдат, он не привязывается к материалу. Но она... она была не просто материалом. Она была его творением. Его лучшим творением. И в какой-то момент он поймал себя на мысли, что думает о ней не как об эксперименте. Она стала ему дочерью. Той, которой у него никогда не было. Он провёл рукой по её волосам, вспоминая, как она впервые назвала его «отцом» — не вслух, нет, она никогда не произносила этого слова. Но он видел это в её глазах, когда она смотрела на него после очередного введения сыворотки, когда он поправлял повязку на её руке, когда она возвращалась с задания и он встречал её в лаборатории. И теперь он стоял над её телом, понимая, что не смог её спасти. Не понял вовремя, почему сыворотка перестала действовать. Не нашёл причину. Не остановил то, что убивало её изнутри. Возможно узнай он это, то все было бы иначе. — Вальтер, — голос Хо Чжина был пустым, безжизненным. — Скажи, что ты можешь её вернуть. Вальтер молчал. Его пальцы коснулись её шеи, ища пульс. Ничего. Потом запястья. Потом снова шеи, будто он мог ошибиться. Будто если он попробует ещё раз, она вдруг откроет глаза. — Вальтер, — повторил Хо Чжин, и в голосе его появились стальные нотки. — Ты слышишь меня? — Я слышу, — ответил Вальтер. Он поднял голову, и Хо Чжин увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше. Слёзы. — Я не могу её вернуть. — Ты создал её. Ты сделал её бессмертной. Ты можешь что-то придумать. — Нет. — Вальтер провёл рукой по лицу Риды, закрывая ей глаза. — Ты же учёный, — голос Хо Чжина стал тише, но в нём звенела такая боль, что Вальтер невольно отшатнулся. — Ты можешь вернуть её. Должен быть способ. Вальтер покачал головой. — Даже если бы я знал, как... мы не успели. Её организм не выдержит воскрешения. Хо Чжин закрыл глаза. Его плечи дрогнули — один раз, едва заметно. Он стоял так долго, очень долго, и Вальтер не прерывал молчания. Они оба смотрели на Риду, на её спокойное лицо, на руки, сложенные на груди. — Тогда мы уничтожим всех, — сказал Хо Чжин. Голос его был ровным, но в нём не было ничего человеческого. — Каждого, кто причастен. Каждого! Вальтер поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь. — Я помогу, — сказал он. — Они будут помнить её имя. Каждую секунду перед смертью. Никто не уйдёт от наказания. Они стояли над телом Риды — два человека, которым она верила больше всех. Два человека, которые любили её по-своему. Два человека, которые теперь хотели сжечь мир, который она создала, чтобы отомстить за неё. — Я хочу, чтобы они страдали, — сказал Хо Чжин, глядя на её лицо. Вальтер кивнул. — Они будут. Хо Чжин наклонился, поцеловал Риду в лоб и выпрямился. Его лицо снова стало спокойным, но в глазах всё ещё горела та ярость и боль, которая не сулила никому пощады. — Пора, — сказал он.