Проблема

Утро вползало в Ротков серой, неприветливой мглой, когда Лэйн ступила на порог базы. Ждать у входа не пришлось, пунктуальность профессора вошла в легенду, и ровно в восемь, когда секундная стрелка замерла на двенадцати, из утреннего полумрака проявилась ее фигура — подтянутая, собранная, излучающая ту особую энергию, перед которой отступали любые преграды. Вдвоем они погрузились в стерильную тишину коридоров. Воздух здесь пропитался спиртом и реактивами.  Терпкий, тяжелый коктейль, от которого першило в горле. Лэйн поправила ворот кофты, пытаясь защититься от навязчивого запаха, и едва слышно фыркнула. Эти места всегда будили в ней смутную тревогу, обрывки воспоминаний, не принадлежавших, казалось, ее собственной жизни, — чужих, липких, от которых хотелось стряхнуться, как от назойливой мошкары. По коридору сновал персонал: лаборанты в белоснежных халатах, техники с озабоченными лицами. Каждый норовил поприветствовать профессора. Кто почтительным кивком, кто подобострастным «доброго утра». Донован то и дело останавливалась, перебрасывалась парой фраз с подчиненными, отдавала распоряжения, делала замечания. Лэйн замирала в стороне, терпеливо дожидаясь, пока «хозяйка» соизволит продолжить путь, и чувствовала себя нашкодившим щенком на поводке, таким преданным, но не допущенным до настоящей свободы. Профессор явно пребывала в родной стихии. Двигалась с той уверенной грацией, что свойственна хищникам на знакомой территории, говорила властно, смотрела цепко. Приказы слетали с губ то и дело: кому-то принести, кому-то проверить, кому-то переделать. И в этой деловитой суете Лэйн ловила себя на том, что невольно залюбовалась ею, и тут же опускала глаза, боясь быть пойманной за этим занятием.  В небольшой смежной комнате, куда они завернули, их ожидала Анна. Девушка суетилась у стола в ослепительно-белом халате, перебирала какие-то бумаги с повышенной, почти лихорадочной активностью, то и дело поглядывая на дверь. Увидев вошедших, она замерла на мгновение, переводя изумленный взгляд с тети на подругу. В этом взгляде читалось откровенное недоумение: Лэйн здесь казалась чужеродным элементом, случайно залетевшей птицей в строго организованном царстве пробирок и микроскопов. Донован, не тратя времени на церемонии, цокнула языком, (этот звук Лэйн выучила уже наизусть, он всегда предшествовал чему-то неприятному), и потребовала у племянницы папки с медицинскими показаниями. Анна послушно протянула требуемое, и профессор тут же отошла к молодому парню в углу, погружаясь в обсуждение рабочих вопросов. Анна метнулась к Лэйн, заключила ее в торопливые, прерывистые объятия. — Где ты так нагрешила, что теперь ходишь по пятам за самой Донован? — шепнула она с неподдельным любопытством.  Лэйн хихикнула, чувствуя, как от присутствия подруги отступает хотя бы часть напряжения. — Это она так мою головную боль помогает лечить, — так же шепотом отозвалась Лэйн, косясь в сторону Донован. — Вряд ли нахождение рядом с этой женщиной избавит тебя от проблем, — хмыкнула Анна, и в глазах ее блеснуло знакомое озорство. Подруги рассмеялись, беззвучно, и в этом смехе было столько тепла, что на мгновение показалось: они вернулись в прошлую жизнь, где не было катаклизмов, выживания, вечной борьбы. Обычный день, обычные девчонки.  Идиллию прервал властный жест Донован. Она схватила Лэйн за руку, дернула к себе, безжалостно обрывая разговор на полуслове. Та послушно двинулась следом, краем уха улавливая ворчание профессора о том, что на этой базе люди ни черта не делают, и вся работа держится на ней одной. В личном кабинете Донован царил иной запах. Спирт здесь отступал перед другим ароматом — терпким, сладковатым, узнаваемым до дрожи. Мелисса. Она пропитала воздух, осела на стенах, на корешках книг, на коже. На столе господствовал идеальный порядок — папки выстроены в шеренги, пробирки аккуратно расставлены, мелкие принадлежности разложены по полкам. Ни пылинки, ни соринки. Идеальный мир идеальной женщины. Донован швырнула принесенные папки на стол и опустилась в рабочее кресло. Всего лишь утро, всего лишь начало дня, а она уже вздыхала с такой усталостью, будто за плечами была бессонная ночь. Лэйн замерла у двери, не зная, позволено ли ей двинуться дальше. — Подойди сюда, — голос профессора в тишине кабинета прозвучал неожиданно громко. Лэйн вздрогнула, но послушно шагнула вперед. Женщина подвинула к ней стопку папок: — Рассортируешь документы по разделам. Я покажу, как. Закончишь с этими, то возьмешь те, что на углу стола. Ясно? Лэйн кивнула. Спорить, задавать вопросы, привлекать к себе внимание, когда женщина явно не в духе, совершенно не хотелось. — Сядь. Она опустилась на стул позади кресла, и Донован, развернувшись, продемонстрировала принцип сортировки. Быстро, четко, без лишних слов. Объяснила, на какие детали обращать особое внимание, какие пометки могут быть важны. Лэйн слушала вполуха, думая о своем: работа казалась несложной, и она надеялась управиться побыстрее, чтобы иметь возможность наблюдать за Донован, а не пялиться в бесконечные бумаги. Профессор вернулась к своим делам. Лэйн принялась перебирать листы, но взгляд то и дело соскальзывал с документов на женщину у соседнего стола. Донован колдовала над пробирками, переливала какие-то субстанции, сверялась с записями, перемещалась от одного стола к другому, добиваясь нужной реакции. И в этом движении было столько изящества, столько грации, что Лэйн замерла, позабыв о папках. Донован походила не на строгого профессора, не на властную начальницу. Она напоминала ювелира, склонившегося над тончайшей работой. Каждое движение выверено, жест точен, эмоции спрятаны глубоко внутри, проявлялись лишь в легком прищуре или едва заметном наклоне головы. — Долго пялить собираешься? — голос Донован хлестнул неожиданно, вырывая из сладкого оцепенения. — Все сделала? Лэйн уткнулась в папки, чувствуя, как заливается краской лицо. До окончания работы было далеко, даже и половины не разобрала. К счастью, профессор не стала развивать тему, лишь хмыкнула что-то себе под нос и вернулась к пробиркам. Лэйн принялась перебирать листы быстрее, почти лихорадочно. Мысли путались, пульс стучал в висках, и только одно желание билось в голове, закончить поскорее, чтобы снова иметь право поднять глаза. Сколько времени минуло с их прихода? Час? Два? Пять? Она потеряла счет минутам, растворившись в шуршании бумаг и тихом звоне лабораторной посуды. Наконец последний лист лег в нужную стопку. Лэйн откинулась на спинку стула, позволяя себе короткую передышку, и тут же поймала насмешливый взгляд серых глаз. — Уже устала? — в голосе Донован звучало откровенное издевательство. Она смотрела на Лэйн с высоты своего роста, и под этим взглядом девушка невольно сжалась, втянула голову в плечи, уставилась куда-то вбок, лишь бы не встречаться с этими глазами. — Надеюсь, мне не придется переделывать твою работу. — Нет, — ответ вырвался мгновенно, прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Ла-а-адно, — протянула Донован, подходя к столу за пачкой сигарет. — Бери пробирки и пошли. Их нужно пронумеровать и оставить на анализ. Она закинула пачку в карман халата, толкнула дверь, пропуская Лэйн вперед, и заперла кабинет на ключ. — Только аккуратнее, ради всего святого, — выдохнула женщина, закатывая глаза, и ускорила шаг, заставляя Лэйн почти бежать следом. Основная лаборатория поражала масштабами. Здесь сновали люди в белых халатах, звенели пробирки, гудели мониторы, воздух вибрировал от деловой суеты. Донован вошла с высоко поднятой головой, этот жест и осанка кричали о власти громче любых слов. Многие замолкали при ее появлении, другие продолжали работу, не обращая внимания, даже в их равнодушии чувствовалось уважение. Лэйн двигалась за профессором тенью, стараясь не мешаться, не привлекать внимания. И, как это обычно случается с теми, кто пытается быть незаметным, именно в нее и врезались. Молодой лаборант вылетел из-за угла, явно кого-то или что-то разыскивая, и столкновение было неизбежным. Пробирки, которые Лэйн несла в руках, взметнулись в воздух, описывая дугу, и рухнули на пол. Звук разбитого стекла прозвучал как выстрел — резкий, оглушительный, заставивший замереть всю лабораторию. Лэйн едва удержалась на ногах, инстинктивно пытаясь поймать хоть что-то, но пальцы сжали пустоту. Неизвестная жидкость растекалась по кафелю липкой лужей, несколько капель попало на одежду девушки и на халат растерянного парня. Он залепетал извинения, суетливые, бессвязные, но Лэйн не слышала его. Она уже смотрела на Донован. Профессор стояла в стороне, прикуривая сигарету, и взгляд ее невозможно было описать одним словом. В нем смешалось все: раздражение, усталость, насмешка, разочарование. Ожидаемо.  «Мне конец», — пронеслось в голове Лэйн. Она уже опустилась на корточки, собирая осколки, не чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Донован приблизилась неторопливо, по-хозяйски. Схватила парня за плечо, разворачивая к себе, и тихо, но веско принялась выговаривать ему за невнимательность. Лаборатория замерла, прислушиваясь, но постепенно разговоры возобновились — приглушенные, осторожные, с опаской косящиеся в сторону профессора. Кто-то смотрел на Лэйн с сочувствием, а кто-то с любопытством, предвкушая развязку. Руки Лэйн дрожали. Она торопилась собрать осколки быстрее, пока Донован не обратила на нее внимание, и от этой спешки порезалась сильнее. Алая полоса проступила на ладони ярко, пугающе.  — Лэйн, — голос прозвучал совсем рядом. Она не сразу отреагировала, продолжая судорожно сгребать стекло. — Лэйн!! Рука Донован сомкнулась на локте, рывком поднимая с колен. Лэйн встала, продолжая сжимать в ладони осколки, и подняла глаза. Глубокие, и, как показалось девушке, не такие уж сердитые глаза смотрели прямо на нее. — Ну и почему от тебя столько проблем? — в голосе Донован звучала усталая обреченность. — Так сложно выполнить простые вещи? Она закатила глаза. Слова вонзились глубже стекла, задели что-то внутри, о чем Лэйн старалась не думать. Что-то кровоточащее, незаживающее, слишком личное. Проблема. Я — проблема? Лэйн сжала губы, но взгляда не отвела. Смотрела в серые глаза, прожигала их своими зелеными, и внутри нарастала глухая, липкая тревога. Она не специально. Она ведь просто выполняла задание. Почему она проблема? Почему все, за что она берется, превращается в хаос? Шаг назад. Еще один. Дистанция — единственное спасение сейчас. В голове уже созревал план: развернуться и уйти, сбежать, скрыться, пока профессор не успела схватить, не успела сказать еще что-то. Донован видела эту перемену. Видела, как напряглось тело девушки, как участилось дыхание, как расширились зрачки. Страх? Нет, не совсем. Она взяла Лэйн за предплечье, по особенному крепко, но не больно. — Оставь стекло, — голос прозвучал тише, чем обычно, почти у самого уха. — Его сейчас уберут. Бесполезная. Мешающая. Проблемная. Лэйн разжала пальцы. Осколки, испачканные ее кровью, перетекли в руку Донован. Та поморщилась, но не от вида крови, а от необходимости касаться этого мусора, и бросила стекло на пол. — Иди. — Она отпустила локоть, отстраняясь. — На сегодня ты достаточно помогла. Лэйн сжала губы до белизны. Внутри все клокотало: желание провалиться сквозь землю и одновременно дикое, необъяснимое остаться, объяснить, оправдаться, вымолить прощение. Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, но поймала взгляд Донован, и слова застряли в горле колючим комом. В этом взгляде читалось яснее слов: не сейчас, не здесь.  Лэйн опустила глаза, развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной десятки любопытных взглядов, чувствуя, как кровь сочится из порезанной ладони, капая на пол, внутри снова разрастается пустота, холодная и бесконечная. Дверь за спиной закрылась с тихим шипением, отсекая шум, оставляя наедине с тишиной. Лэйн прислонилась к стене в пустом коридоре, закрыла глаза, подавляя внутри чувства, затем опустила взгляд на свою руку. Кровь все еще сочилась, тягуче, собираясь в тяжелые капли на кончиках пальцев. Одна сорвалась, упала на кафель темной монеткой, за ней другая. Лэйн смотрела на это оцепенело, завороженная алым цветом. Надо бы обработать, перевязать. Или хотя бы найти Анну и попросить помощи. Но мысль о том, чтобы снова кого-то видеть и ловить на себе чужие взгляды вызывала липкую тошноту, что Лэйн предпочла остаться одной. Она толкнула дверь уборной, резко открыла кран, сунула руку под ледяную струю, зашипела от обжигающей боли. Вода смывала кровь, разбавляла алый до бледно-розового, утекала в слив тонкими змейками. Лэйн смотрела на порез, не сильно глубокий, но рваный, с неровными краями, и чувствовала, как внутри все сжимается от отвращения к себе. Салфетки, найденные недалеко от раковины, пришлись как нельзя кстати. Девушка намотала их на ладонь, небрежно, закрепила, как могла. Бинтов с собой не носила, аптечки в уборной не предусматривалось, а просить помощи у кого-то сейчас, не хотелось.. Лэйн вышла на улицу, в ледяное дыхание вечера.  Снегопад усиливался с каждой минутой. Крупные, тяжелые хлопья падали с небесной тверди, залепляли глаза, оседали на плечах, на волосах, проникали за воротник ледяными прикосновениями. Лэйн шла к поместью не разбирая дороги, ноги сами несли ее туда, где можно укрыться от этого белого мира. В поместье было тихо и сумрачно. Дом встретил ее запахом старого дерева, сырости и едва уловимым ароматом чего-то съестного. Видимо, Ноа уже готовил ужин на общей кухне. Лэйн не стала заходить к своим, свернула в коридор, ведущий к ее комнате, и плотно закрыла за собой дверь.  Здесь, в этом крошечном пространстве, можно было дышать. Тут не было чужих глаз, шепота за спиной, и главное, не было Донован с ее убийственным взглядом. Только любимая кровать, стол, стул, окно, за которым бесновалась метель, и стопка книг, дожидавшихся ее внимания. Лэйн скинула пальто прямо на пол, без сил опустилась на кровать, привалилась спиной к стене. Рука болела нестерпимо, салфетки уже пропитались насквозь, и алое снова проступало сквозь них, касаясь края рукава. Но сил на то, чтобы что-то делать, не осталось.  Лэйн зажгла свечу, глаза привыкли к полумраку. Она просто рухнула на кровать, привалилась спиной к стене и потянулась за книгой.  Текст поддавался на удивление легко. Строчки книги, над которыми она билась уже неделю, вдруг сложились в стройную картину, слова обрели смысл, знаки перестали казаться бессмысленной вязью. Лэйн писала перевод в записную книжку, торопливо, почти не глядя на бумагу, боясь потерять внезапную ясность. Ручка скользила по страницам, оставляя ровные ряды букв, и с каждым новым предложением на душе становилось легче. Снегопад за окном усиливался. Белая пелена укутывала Ротков, стирала очертания домов, превращала мир в однородное, пульсирующее марево. К позднему вечеру, когда темнота сгустилась до чернильной густоты, а ветер принялся завывать в печной трубе, в записной книжке появилось несколько новых страниц, заполненных аккуратным, чуть дрожащим почерком. Лэйн улыбнулась, разглядывая результат. Получилось. Впервые за долгое время у нее получилось сделать что-то правильно, без ошибок. Мысль о новой проповеди шевельнулась где-то на периферии сознания. Надо бы написать, пока вдохновение не ушло, пока слова сами просятся на бумагу. Но глаза слипались. Веки тяжелели с каждой минутой, карусель в голове снова закружилась, рука под «повязкой» пульсировала глухой, ноющей болью, а тело налилось свинцовой усталостью. Книга выскользнула из ослабевших пальцев, пристроилась под локтем теплым, тяжелым грузом. Записная книжка осталась лежать на животе, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Лэйн провалилась в сон незаметно, просто закрыла глаза и перестала чувствовать окружающий мир. — Лэйн, — голос пробивался сквозь толщу сна, настойчивый, требовательный. — Лэйн, просыпайся. Она открыла глаза с трудом, в комнате по прежнему горела свеча, пляшущее пламя отбрасывало на стены причудливые тени. А над кроватью склонилась Анна, чуть взлохмаченная, раскрасневшаяся с мороза, в пальто, накинутом поверх рабочей формы. — Сколько можно дрыхнуть? — беззлобно проворчала Анна, усаживаясь на край кровати. — Я уже второй раз прихожу. Первый ты даже не шевельнулась, я уж думала, померла тут. Пришлось вернуться, когда дела закончила.  Лэйн моргнула, прогоняя остатки сна, и попыталась сесть. Голова кружилась, тело ныло.  — Который час? — Поздно, — отмахнулась Анна. В руках у нее появилась небольшая аптечка. — Давай руку. Мне приказали осмотреть рану, обработать как следует и доложить. Лэйн внутренне сжалась, но постаралась не подать виду. Спрятала руку под одеяло, отодвинулась к стене. — Не надо. У меня все хорошо, там небольшая царапина.  Анна замерла, изучая подругу внимательным, цепким взглядом. В свете свечи лицо ее казалось старше, серьезнее, чем обычно. — Покажи руку, — повторила она спокойно, но в голосе зазвенели металлические нотки, прямо как у Донован. — Я должна осмотреть. — Нет, Анна. Все хорошо.  Коротко, отрезанно. Лэйн смотрела куда-то в сторону, на пляшущие тени, на залепленное снегом окно, на корешок книги, валяющейся на полу, куда угодно, только не на Анну. — Не дури, — Анна вздохнула с терпением. — Я же вижу, что ты бумажками перевязалась. Дай я обработаю по-человечески, и разойдемся. — Не надо, — упрямо мотнула головой Лэйн. — Сама справлюсь. Справлялась же до этого. — До этого и порезы были меньше, — парировала Анна. — А это стекло глубоко вошло. Такое без нормальной обработки загноится, и будешь потом с температурой валяться, не мне же тебя выхаживать. — Не загноится. — Лэйн. — Анна. Они смотрели друг на друга, упрямство против упрямства. Анна первой отвела взгляд, вздохнула, откинулась на спинку стула. — Ладно, я могла бы сейчас начать тебя уговаривать, убеждать и давить на совесть. Но если ты уперлась,  хоть кол на голове теши. Только потом не жалуйся, когда ладонь распухнет и стрелять начнет. — Не буду. Анна сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на подругу с выражением, в котором смешались досада и усталость.  — Ладно, — повторила она наконец. — С этим понятно. Тогда перейдем к другому.  Лэйн насторожилась, почуяв неладное. Анна редко говорила таким тоном   Официальным, чуть отстраненным. — Донован хочет, чтоб ты к ней зашла. Обязательно. Лэйн почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, заглушая все остальные звуки. — Зачем? — Не знаю, — честно ответила Анна. —Она не объясняет. Профессор вообще редко что объясняет, ты же знаешь. Просто сказала: «Передай Лэйн, чтобы пришла. Разговор есть». И все. Я спросить побоялась, знаешь, какой у нее бывает взгляд, когда вопросы не вовремя задаешь. — А если я не приду?— внутри разыгрывалось чувство азарта. Анна понимающе усмехнулась.  — Можешь, конечно, не приходить. Ты человек свободный. Но знаешь Донован, она не отстанет.  Лэйн молчала, переваривая услышанное. Внутри все бурлило: обида, непонятное волнение, предвкушение и где-то глубоко-глубоко, в самом темном уголке, предательская надежда. Зачем она зовет? Ругать за разбитые пробирки?  — Ладно, — выдохнула Анна, поднимаясь. — Я тебе все передала, а дальше сама решай. Мое дело маленькое, рану посмотреть, да приказ доставить. С раной не вышло, с приказом, вроде доставила. Она накинула пальто, запахнулась поплотнее, бросила последний взгляд на Лэйн. — Ты это... руку все-таки обработай нормально. Или дай Донован, если бессмертная или сама, но сделай. Не шути с заражением, ладно? Ты нам нужна живая, а не с гангреной. — Обработаю, — пообещала Лэйн, просто чтобы отвязаться. Анна хмыкнула и направилась к двери. У порога обернулась: — И Лэйн..Донован не любит, когда ее игнорируют. И вообще..— она помялась, подбирая слова, — Будь осторожнее.  Дверь закрылась, и шаги Анны застучали по коридору, удаляясь, затихая, растворяясь в общем гуле поместья. Лэйн сидела на кровати, прижимая к груди перевязанную руку, и смотрела на пляшущее пламя свечи. Внутри все клокотало: обида кипела, смешиваясь со страхом, и непонятная, дурацкая радость от того, что Донован ее зовет, и злость на себя за эту радость.  — Интересно, а Донован сама захочет обработать мне руку? — прошептала она в пустоту, глядя, как свечной огонек мечется от невидимых сквозняков. — Если я для профессора проблема, то почему бы не избавиться от меня?