Проблема

Лэйн стояла перед дверью дольше, чем следовало. Прислушивалась к тишине, что царила за ней, к собственному сердцу, что колотилось где-то в горле, мешая дышать. Коридор базы гудел привычной вечерней жизнью, где-то в отдалении слышались шаги, приглушенные голоса. Но здесь, у кабинета профессора, тишина была особенно давящей. Лэйн подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Стук получился тихим, почти робким. Она сама испугалась этого звука, жалкого и неуверенного, но отступать было поздно. — Заходи.  Голос Донован прозвучал ровно, безэмоционально, она явно ждала. Лэйн толкнула дверь и переступила порог. Кабинет встретил ее знакомым запахом. Ничего не изменилось с прошлого раза: идеальный порядок на столе, аккуратные стопки папок на полках, пробирки в штативах, тусклый свет настольной лампы, выхватывающий из полумрака только центр комнаты. Донован сидела в своем кресле, откинувшись на спинку, и держала в руках раскрытую папку. Свет лампы падал на ее лицо, высвечивая резкие скулы, тонкие губы, гладко причесанные светлые волосы. Она не подняла глаз, когда Лэйн вошла, даже не шелохнулась. Только пальцы, лежащие на столешнице, чуть дрогнули и тут же замерли. Лэйн застыла у двери, не зная, что делать. Подойти? Заговорить? Ждать? Тишина затягивалась, становилась невыносимой. — Сядь. Голос Донован разрезал тишину, так и не взглянув на вошедшую. Рука ее, свободная от папки, сделала короткий жест в сторону стула перед столом, не терпящий возражений. Лэйн послушно шагнула вперед, опустилась на указанное место. Стул оказался жестким и неудобным, специально, наверное, чтобы никто не засиживался. Она сложила руки на коленях, спрятав перевязанную ладонь под здоровую, и уставилась в точку на столе. Куда угодно, только не в лицо женщины напротив. Донован молчала. Читала, переворачивала страницы, делала пометки карандашом, и все это не поднимая глаз, словно Лэйн была пустым местом. Ее пальцы, лежащие на столе, начали постукивать по деревянной поверхности — медленно, ритмично, гипнотически. Тук. Тук. Тук. Этот звук отдавался в висках Лэйн, заставлял сердце биться чаще, а дыхание сбиваться. Наконец Донован медленно закрыла документы. Откинула их на стол коротким, небрежным жестом, и папка проскользила по гладкой поверхности несколько сантиметров, остановившись ровно посередине. И только тогда женщина подняла глаза. Взгляд серых глаз впился в Лэйн, как обычно тяжелый, пронизывающий до костей. Женщина молчала, Лэйн держалась из последних сил, не отводила взгляд, хотя хотелось провалиться сквозь землю. — Скучно совсем? — голос Донован прозвучал неожиданно. В этом голосе не было насмешки, только привычное усталое раздражение. Брови профессора сошлись на переносице, меж ними пролегла глубокая складка. — Что? — выдохнула Лэйн растерянно. — Спрашиваю, скучно тебе? — Донован откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди. — Развлечений мало? Драмы не хватает? Решила устроить представление на всю лабораторию? Лэйн открыла рот, чтобы возразить, но женщина не дала и слова сказать. — Мне чужие проблемы не нужны, — отрезала Донован. — И детские психи тем более. Ты здесь для работы, а не для того, чтобы я за тобой бегала и утешала. Уясни это раз и навсегда. Лэйн сжала губы. Слова хлестали, как пощечины, но она молчала, возражать было бесполезно. По настроению профессора можно было понять, что она не в духе.  — Руку дай, — приказала Донован, даже не повышая тона. Лэйн замешкалась, Донован поднялась сама, не дожидаясь ответного действия. Обогнула стол, схватила Лэйн за запястье. Грубым, собственническим жестом, дернула к себе, заставляя встать, развернула ладонь к свету. — Сидишь тут, смотришь на меня своими глазищами, — процедила Донован, разматывая грязные бинты. — Думаешь, я не понимаю, что у тебя в голове? Думаешь, слепая? Пальцы ее двигались умело, профессионально, но в движении чувствовалась скрытая ярость. Она сорвала последний слой салфеток, обнажив воспаленный порез, и поморщилась. — Идиотка, — бросила она коротко. — Сама-то хоть понимаешь, что с такими ранами делают? Заражение, некроз, ампутация. Хочешь остаться без руки — валяй дальше, мне не жалко. — Я не... — Перед прихожанами кто объясняться будет, почему их святая без руки осталась?  Она выпустила руку Лэйн, развернулась, прошла к шкафчику в углу, достала аптечку. Вернулась, села на свое место, и, не глядя на девушку, жестом приказала сесть обратно. — Руку на стол, — скомандовала, раскладывая инструменты. Лэйн послушно протянула ладонь. Донован взяла ее в свои руки. В этом прикосновении, было что-то странное, противоречащее ее словам. Пальцы двигались аккуратно, почти невесомо, а когда сомкнулись на запястье Лэйн, дернув к свету, девушка физически ощутила, как по коже пробежал ток. Не электрический, но какой-то иной, первобытный, заставляющий волоски на руке вставать дыбом. Донован не спрашивала, она брала. От этого внутри разливалось что-то запретное, от чего хотелось одновременно вырваться и прижаться ближе. Касания не были нежными, женщина не умела быть такой. Они были деловитыми, профессиональными, но в каждом из них чувствовалась скрытая сила, контроль, власть. Лэйн ловила себя на том, что задерживает дыхание, боясь спугнуть, боясь, что женщина уйдет. Перекись зашипела на ране, и боль пронзила руку острой вспышкой. Лэйн дернулась, но Донован уже сжала ее ладонь крепче, не давая вырваться. Пальцы профессора сомкнулись вокруг запястья стальным кольцом, и в этом движении было ощущение, что тебя удерживают, что ты не свободна, что кто-то сильнее тебя решил, что ты останешься здесь, под его контролем. — Слушай меня внимательно, — заговорила Донован, не поднимая глаз. — Меня начинает доставать твое поведение. Достало, что я должна отвлекаться от работы, чтобы вытаскивать тебя из очередной передряги. Ты — проблема. И пока ты не исправишься, я буду нагружать тебя по максимуму. Работы много, будешь делать. Переводы, отчеты, помощь в лаборатории и сказки в церкви. Чтобы у тебя не оставалось времени на глупости. Она затянула узел на бинте — туго, надежно. — Завтра проповедь. Готовься. И чтобы без импровизаций, без этих твоих... — она поморщилась, подбирая слово, — выкрутасов. Просто говори то, что написано. Поняла? — Поняла, — прошептала Лэйн. Донован подняла глаза. В серых глазах плескалось что-то тяжелое, предупреждающее. — И про пластину не забывай, — добавила она тише. — Я ее ставила не для красоты. Но если придешь снова с такими фокусами, как сегодня... Она не договорила, ее взгляд, как обычно, сказал все. Лэйн смотрела на женщину, на ее руки, все еще сжимающие перевязанную ладонь, на ее лицо — каменное, неприступное, и чувствовала, как внутри растет странное. Страх? Да, но не только. Было в этом еще нечто темное, запретное, от чего хотелось бежать, но еще больше хотелось остаться. Донован была властной. Манипулировала, давила, контролировала каждый шаг. И к своему ужасу Лэйн понимала: ей это не противно. Ей это хочется, ей это нужно. Как воздух. Как вода. Как тот запах мелиссы, который преследовал ее повсюду. — Снова витаешь в облаках, — голос Донован вырвал из оцепенения. — Я с тобой разговариваю. — Я слушаю, — выдохнула Лэйн. — Слушает она, — передразнила Донован, отпуская руку. — Иди уже. Поздно. Лэйн поднялась, но у двери остановилась. Обернулась:  — Спасибо, — сказала тихо. Донован уже снова уткнулась в папку, делая вид, что Лэйн не существует. Но когда девушка взялась за ручку двери, в спину ударил насмешливый голос: — Благодарить будешь, когда перестанешь быть занозой. А пока просто делай, что говорят. Дверь закрылась, отсекая запах мелиссы, отсекая эту женщину и что-то важное, что Лэйн не могла назвать. Она стояла в пустом коридоре, прижимая к груди перевязанную руку, и внутри у нее все дрожало — от страха, унижения, и той темной радости, которую она запрещала себе чувствовать. — Проблема, — прошептала она, пробуя слово на вкус. И пошла в ночь, метель, темноту, унося в себе это клеймо. Тяжелое, обжигающее, и почему-то бесконечно желанное. 

***

Утро вползло в Ротков серым, нерешительным светом, пробивающимся сквозь плотную завесу облаков. Церковь встречала прихожан привычным полумраком и запахом воска — тягучим, сладковатым, смешанным с холодом, что сочился сквозь старые стены. Лэйн стояла в центре, облаченная в белое платье, давно ставшее второй кожей. Ткань приятно облегала тело, хранила тепло, но сегодня казалась почти невесомой — слишком легкой, слишком прозрачной для того груза, что поселился в груди. Мелкие прядки волос выбились из прически, падали на лицо, касались щек. Лэйн не убирала их — руки дрожали, и она боялась, что кто-то заметит дрожь, заметит, как неуверенно она стоит сегодня на своем месте. На душе было неспокойно. Внутри разрасталось странное предчувствие —липкое, тягучее, как смола, что текла по стволам вековых сосен за окнами города. Лэйн старалась подавить его, затолкать поглубже, спрятать за привычными словами молитв, но оно возвращалось снова и снова, пульсировало в висках, сбивало ритм дыхания. Время на службе текло иначе. Казалось, оно и вовсе измерялось здесь по другим законам — не минутами и часами, а ударами сердца, вздохами прихожан, трепетом свечного пламени. Минуты растягивались в вечность, вечность сжималась до мгновения, и Лэйн плыла в этом потоке, не в силах ухватиться за берег. Голоса в голове то нарастали, то пропадали вовсе, оставляя после себя давящую, звенящую тишину. Чужие мысли, чужие мольбы, чужая боль — сегодня они вели себя непредсказуемо, точно звери, почуявшие слабость погонщика. Лэйн сжимала побелевшими пальцами край аналоя, стараясь удержать контроль, не дать им выплеснуться наружу, не сорвать проповедь. В зале стоял тихий шепот. Многие и вовсе молчали, вслушиваясь в сладкие речи, ловя каждое слово, слетавшее с ее губ. Сегодня Лэйн говорила особенно проникновенно, или ей только казалось? Слова лились сами собой, обретая плоть, становясь почти осязаемыми, окутывая притихших людей прозрачной тканью надежды. Взгляд ее метался по темным углам церкви, скользил по лицам, задерживался на каждом входящем. Она искала. Ждала. Надеялась увидеть в полумраке знакомый силуэт — прямую спину, светлые волосы, глаза, что прожигают насквозь, не оставляя шанса спрятаться. Но Донован сегодня не пришла. От этой мысли сначала стало легко, почти радостно — можно было дышать свободнее, не бояться ошибиться, не ловить на себе этот оценивающий взгляд. Но радость оказалась обманчивой, недолгой, и вскоре на ее место пришла другая, непонятная, липкая грусть. Лэйн поймала себя на том, что хочет видеть Донован здесь. Хочет, чтобы женщина сидела в первых рядах, слушала каждое ее слово, внемля каждому звуку, ловила каждое движение губ. Хочет, чтобы профессор смотрела на нее не с привычным раздражением и усталостью, а с интересом, с уважением, с... чем-то еще. Единственной мотивацией в этой жизни стала эта женщина с недовольным лицом. Лэйн боялась признаться себе в этом, но сегодня, в странной отстраненности службы, в этом плавании между явью и сном, правда прорвалась наружу. Донован была тем светом, к которому она тянулась, тем холодом, что обжигал и закалял, той властью, перед которой хотелось преклонить колени. И где-то глубоко, в самом темном уголке души, жила надежда, что именно эта женщина спасет ее от всего — от голосов, от боли, от самой себя. Мысли текли, и Лэйн не заметила, как реальность начала меркнуть, уступая место воображению. Она моргнула — и в первом ряду, там, где мгновение назад зияла пустота, сидела Донован. Женщина была облачена в строгий костюм — темный, безупречно сидящий, подчеркивающий прямую спину и острые плечи. Светлые волосы убраны в привычный гладкий пучок, ни одной выбившейся пряди. Руки сложены на коленях — спокойные, властные, красивые. А глаза... Серые, глубокие, бездонные глаза смотрели прямо на Лэйн. В них не было привычного холода, насмешки, раздражения. Только внимание — полное, абсолютное, поглощающее. И губы. Губы Донован тронула мягкая, почти нежная улыбка — такая редкая, невозможная, прекрасная, что у Лэйн перехватило дыхание. Она говорила дальше — слова лились сами, а сама она смотрела только на эту женщину. Рассказывала ей. Только ей. Оставляла прихожан где-то далеко, за пределами этого крошечного мира, где существовали только они двое — святая в белом платье и профессор в строгом костюме, разделенные несколькими метрами и целой вселенной. Реальность и фантазия сплелись в тугой узел, и Лэйн плыла в этом потоке, счастливая, окрыленная, забывшая о боли. Последнее слово упало в тишину. Лэйн сделала легкий поклон головой — дань традиции, дань прихожанам, дань той, что сидела в первом ряду. И подняла глаза. В первом ряду уже никого не было. Пустота. Только отблески свечей на старых скамьях. Лэйн моргнула, прогоняя наваждение, и перевела взгляд ко входу. Донован стояла там. Настоящая. Живая. Прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Свет падал на нее сбоку, высвечивая профиль, делая ее похожей на статую — безупречную и недосягаемую. Но в глазах ее сегодня не было привычной отстраненности. В них светилось что-то другое — то ли одобрение, то ли удовлетворение.  Несколько протяжных секунд они смотрели друг на друга. Время остановилось, замерло, перестало существовать. В церкви было тихо — прихожане расходились, шептались, но шепот доносился будто из другого измерения. Здесь, в этом крошечном пространстве между ними, не существовало ничего, кроме взгляда серых глаз и бешено колотящегося сердца Лэйн. Донован первая отвела взгляд. Коротко окинула церковь взглядом — проверяющим, хозяйским — и шагнула назад, в полумрак коридора. Просто исчезла, растворилась, будто ее и не было. Будто привиделась. Явилась только для того, чтобы Лэйн поняла: она была здесь. Она слышала и видела. Лэйн рванулась было следом, инстинкт толкал в спину, приказывал бежать, догонять, спрашивать, быть рядом. Еще мгновение — и она сорвалась бы с места, забыв о приличиях, забыв о святости, забыв обо всем на свете. Но резкий, пронзительный спазм в затылке скрутил мышцы, заставил поморщиться, прикусить губу до крови. Боль вспышкой разлилась по голове, затуманила зрение, лишила способности двигаться. Лэйн замерла, вцепившись в аналой побелевшими пальцами. Дыши. Просто дыши. Не смей падать. Не смей показывать слабость. Ты — святая. Ты должна быть сильной. Она выпрямилась, заставила лицо принять спокойное выражение, заставила губы сложиться в подобие улыбки. Медленно, очень медленно, стараясь не шататься, двинулась к выходу. Прихожане расступались перед ней, кто-то касался края одежды, кто-то шептал благословения, но Лэйн ничего не видела, ничего не слышала. В голове пульсировала только одна мысль: «Она была здесь. Она смотрела на меня, улыбалась. Почему? Зачем? И почему так странно, когда ее нет рядом?» За порогом церкви ее встретил холодный воздух и серое небо, готовое разразиться снегопадом. Лэйн сделала несколько шагов, остановилась, прислонилась спиной к стене. Голова кружилась, затылок простреливало болью при каждом движении, но внутри, под болью и усталостью, теплилось что-то светлое, почти забытое. Одобрение в глазах Донован. Эта короткая встреча взглядов. Ощущение, что ее увидели. По-настоящему. Не как проблему, обузу, досадную помеху, а как кого-то важного. Кого-то, ради кого стоит прийти в церковь ранним утром. Снежинки закружились в воздухе, опускаясь на волосы. Лэйн не замечала холода. Она все еще чувствовала на себе взгляд ее любимых серых глаз. И этой памяти оказалось достаточно, чтобы пережить еще один день. Чтобы справиться с болью и дождаться вечера, когда можно будет снова прийти в лабораторию и увидеть ее.