«Разбиться об тебя»

      Следующие две недели превратились в бесконечную гонку. Чонгук тренировался до изнеможения. С утра до вечера — лёд, прыжки, вращения, хореография. Тренер был доволен: наконец-то парень перестал отвлекаться и включился на полную. Но Чонгук делал это не ради медали. Он делал это, чтобы не думать. На выходных он падал в кровать в своей комнате и часами смотрел в потолок. Телефон лежал рядом. Он набирал номер Тэхёна — раз, второй, третий. Гудки. Никто не брал трубку. Он приходил к административному зданию. Дверь кабинета была заперта. Чимин, если попадался навстречу, вежливо здоровался и говорил, что господин Ким в командировке. Или на встрече. Или занят. Чонгук не верил, но спорить не мог.       Первые выходные прошли в этом тупом ожидании. Чонгук лежал в своей комнате, сжимал телефон, писал сообщения: «привет», «как дела», «ты где». Тэхён не отвечал. Чонгук удалял написанное, не отправляя.       Вторая неделя ничем не отличалась. Тренировки, лёд, усталость до дрожи. По вечерам — холодный душ и пустой экран телефона. Чонгук снова ходил к кабинету — дверь заперта. Снова набирал номер — гудки. К концу второй недели он почти перестал надеяться. Пальцы сами набирали номер по привычке, но в груди уже ничего не отзывалось. Только глухая боль, которую он заливал тренировками. Он катался, прыгал, падал, вставал и катался снова. Тренер хлопал в ладоши, кричал: «Молодец!», «Так держать!». Чонгук кивал, вытирал пот и шёл на новый круг. Ему казалось, что если он будет выкладываться на сто процентов, если добьётся идеального проката, если заслужит ту самую золотую медаль — тогда Тэхён вернётся. Посмотрит на него с трибуны, улыбнётся, скажет: «Мой мальчик». Но по ночам, когда в комнате гас свет, Чонгук понимал: что-то сломалось. Тот разговор в машине был не просто разговором. Это было начало конца. Он чувствовал, но не хотел верить.       Прошло тридцать дней с тех пор, как они вернулись из загородного дома. Тридцать дней Чонгук вставал затемно, шёл на лёд, падал, поднимался, прыгал, вращался и снова падал. Он перестал чувствовать вкус еды, перестал замечать, как худеет, как темнеют круги под глазами. Тренер говорил: «Ты похудел, смотри за режимом». Чонгук кивал и забывал. Внутри было пусто, как в заброшенном доме. Чимин в коридорах отвечал одно и то же: «Господин Ким занят. В командировке. На встрече». Чонгук перестал спрашивать. Перестал подходить к административному зданию. Перестал набирать номер, который знал наизусть. Но по ночам всё равно сжимал подушку, вдыхая давно выветрившийся запах.       Сегодня был предпросмотр. До Олимпиады — месяц. Чонгук надел чёрный костюм с серебряной вышивкой. Ткань висела свободнее, чем раньше, но он запретил себе думать об этом. Вышел на лёд, поднял голову к трибунам — пустые кресла. Те, где раньше сидел Тэхён, пустовали. Он отвернулся. Музыка заиграла, и он пошёл в программу. Всё было как в тумане. Он прыгал, вращался, не думая, не чувствуя. А потом на тройном тулупе — любимом прыжке — земля ушла из-под ног. Лёд качнулся, в глазах потемнело, ноги подкосились, и он упал, не услышав даже удара. — Чонгук! Голоса доносились как сквозь вату. Кто-то снимал коньки, кто-то держал голову. А потом сквозь этот хаос прорвался знакомый голос — низкий, резкий, злой до дрожи: — Что, блядь, у вас здесь происходит? Почему спортсмены на льду теряют сознание? Чонгук не мог открыть глаза, но узнал его сразу. — Быстро в кабинет! Ко мне! Чьи-то сильные руки подхватили его — под колени, под спину — и понесли. Голова моталась, он чувствовал, как его трясёт на каждом шагу. Сквозь пелену, сквозь темноту он прошептал, почти без звука: — Тэхён… И вдруг услышал ответ — тихий, хриплый, но совсем близко, прямо у уха: — Тише, милый. Сейчас всё будет хорошо. Голос дрожал, но Чонгук вцепился в него как в спасательный круг. Пальцы слабо сжали чужую ткань, а руки, которые его несли, прижали крепче, надёжнее, почти до боли. В кабинете его опустили на диван. Кто-то подложил подушку, кто-то побежал за доктором. Тэхён не отходил ни на шаг. Чонгук слышал, как он кричал на тренера — голос рвался, гремел, вбивал слова в стены: — Вы что, слепые? Он же кожа да кости! Вы зачем довели спортсмена до такого состояния? Если с ним что-то случится — я вас уничтожу! Тренер что-то лепетал в ответ, но Тэхён перебивал, не давал вставить ни слова. Он был страшен в своей ярости — холодной, тяжёлой, не терпящей возражений. Потом пришёл доктор, наклонился, посветил фонариком, пощупал пульс. — Истощение, сильный дефицит веса. Капельницы, покой, нормальное питание. Два дня без тренировок. — Делайте, — нервно бросил Тэхён. — Всё, что нужно. Когда капельницу поставили, Тэхён повернулся к тренеру и остальным: — Все вышли. Оставьте нас. Они вышли — быстро, не поднимая глаз. Дверь закрылась. Тэхён опустился на край дивана, взял холодную руку Чонгука в свои. Он глядел на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на всё ещё дрожащие губы. — Ты решил себя угробить? — спросил он тихо. Злость ушла, осталась только усталость и боль. — Зачем? — А зачем ты исчез? — Чонгук наконец открыл глаза. Смотрел снизу вверх, не моргая. — Тридцать дней, Тэхён. Ты не брал трубку. Не отвечал. Я ждал. Я надеялся. А ты… Голос сорвался. Слеза скатилась по щеке и упала на подушку. — Ты просто вычеркнул меня. — Не вычёркивал, — Тэхён сжал его руку крепче. — Я пытался тебя уберечь. — От чего? Тэхён молчал. Потом наклонился, коснулся губами его губ — сухо, почти неслышно. — От всего, что будет потом. От того, что я не смогу дать. — А ты дай мне право выбирать, — прошептал Чонгук. — Не исчезай. Пожалуйста. Скажи в глаза, если хочешь уйти. Но не пропадай вот так. Тэхён долго смотрел на него. Потом кивнул — один раз, коротко. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Обещаю. Он убрал волосы с лица Чонгука, провёл пальцами по щеке, вытирая следы слёз. — А теперь спи, — сказал он мягче. — Тебе нужно восстанавливаться. Мы поговорим потом.       Чонгук закрыл глаза. Капельница капала мерно, отсчитывая время. Тэхён сидел рядом, не отпуская его руки, и смотрел, как мальчик засыпает, как его дыхание становится ровнее, а напряжение исчезает с лица. Он знал, что убегать больше нельзя. Этот парень поселился в его сердце так глубоко, что вырвать его оттуда — всё равно что вырвать кусок себя самого. И он понятия не имел, как быть дальше.       Чонгук открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Потолок был незнакомым — высокий, с матовыми светильниками по углам. Кровать была большой и мягкой, а пахла она чем-то до боли знакомым. Он лежал под тяжёлым одеялом, укрытый до самого подбородка, но это была не его комната. Не его постель. Не его запах. А потом он узнал эту тумбочку. Этот ночник, горевший приглушённым тёплым светом. Эти стены.       Комната Тэхёна.       Сердце пропустило удар, но рядом никого не было. Чонгук приподнялся на локтях — голова была тяжёлой, в висках слегка гудело. Он откинул одеяло и увидел на себе свободную футболку, явно не свою — слишком большую, с чужого плеча, и мягкие штаны, которые тоже висели мешком. Он не помнил, как переодевался. Может, сам в полузабытьи, а может, ему помогли. Сейчас это казалось неважным. Пол оказался холодным, когда он спустил босые ноги с кровати. Чонгук не стал искать тапочки. Просто встал, чувствуя, как холод поднимается от пяток к икрам, и пошёл на звук. За дверью кто-то тихо разговаривал.       Чонгук толкнул дверь — она открылась бесшумно. Он шагнул в кабинет, щурясь от света, который здесь был ярче, чем в спальне. Тэхён сидел за своим столом, прямой, собранный, в привычном костюме. Напротив него в кресле сидел Чимин. На столе лежали какие-то бумаги, планшет, стояла чашка с кофе. Чимин заметил его первым. Он оборвал фразу на полуслове и посмотрел на Чонгука — спокойно, даже равнодушно, но Чонгуку показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то осуждающее. Тэхён тоже поднял глаза. На секунду его лицо потеряло привычную непроницаемость — он смутился. Чонгук это видел. Смущение промелькнуло и исчезло, сменившись привычной властностью. — Всё, — сказал Тэхён Чимину. Голос был ровным, чуть усталым. — Завтра остальное решим. Чимин кивнул, поднялся и одёрнул пиджак. Проходя мимо Чонгука, он остановился на секунду. Посмотрел прямо в глаза — тем самым взглядом, от которого хотелось съёжиться. — Чон Чонгук, — сказал Чимин тихо, но твёрдо. — Соберись. И вышел, плотно закрыв за собой дверь.       В кабинете повисла тишина. Тэхён и Чонгук смотрели друг на друга через разделявшее их пространство. Чонгук стоял босиком на холодном паркете, в чужой одежде, с мутной головой и бешено стучащим сердцем. Тэхён сидел за столом с непроницаемым лицом, которое уже не могло обмануть Чонгука. Он видел эту трещину. Видел, как тот напряжён. — Иди сюда, — сказал Тэхён первым. — Ноги замёрзнут. Чонгук не двинулся с места. — Что значит «соберись»? — спросил он. Голос сел и звучал хрипло. — О чём вы говорили? Тэхён отодвинул кресло и встал. Он подошёл к Чонгуку, взял его за руку и притянул к себе — не спрашивая и не объясняя. Просто прижал, уткнувшись носом в его макушку. — Он просто переживает, — сказал Тэхён тихо. — Иди ложись. Завтра поговорим. — Я не хочу завтра, — Чонгук упёрся ладонями в его грудь и отстранился. — Я хочу сейчас. Что происходит, Тэхён? Тэхён смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губе — как тогда, в первый раз. — Всё хорошо, — сказал он. — Правда. Просто… мне нужно время, чтобы кое-что решить. — Ты опять уйдёшь? — Чонгук не спрашивал, он утверждал. Губы дрожали, но он сдерживался. — Опять исчезнешь? — Нет, — Тэхён сказал это твёрдо. — Никуда я не уйду. Он взял Чонгука за руку и повёл обратно в спальню. Уложил в кровать, укрыл одеялом, сел рядом на край и долго смотрел, как Чонгук закрывает глаза, как его дыхание постепенно выравнивается. — Спи, — сказал Тэхён. — Всё будет хорошо. Я рядом. Он не знал, верит ли сам в эти слова. Но Чонгуку сейчас нужно было их услышать.       Утром Чонгука разбудил запах еды. Он открыл глаза и сразу узнал комнату. Тумбочка, ночник, тяжёлое одеяло — всё здесь принадлежало Тэхёну. На тумбочке стоял поднос. Пахло горячим супом с тофу, зелёным луком и кунжутным маслом — тем самым, который в Корее подают по утрам тем, кто болен или обессилен. Пар поднимался над миской, и от этого тепла у Чонгука заурчало в животе. Рядом в кресле сидел Тэхён. В домашних брюках и мягкой кофте, слегка небритый, с лёгкой тенью усталости под глазами, но спокойный. Он внимательно смотрел на Чонгука, чуть прищурившись, будто проверял, как тот себя чувствует. Чонгук смущённо моргнул и приподнялся на локтях. — Ты… не спал? Тэхён чуть улыбнулся — невесомо, одними уголками губ. — Ну что ты, милый. Конечно, спал. Просто рано встал. Уже десять утра. — Как десять? — Чонгук попытался сесть резче, но голова слегка закружилась. — А тренировка? — Никаких тренировок, — Тэхён подвинул поднос ближе и поправил подушку за спиной Чонгука. — Будешь пару дней лежать здесь, у меня. Врач сказал — покой и нормальное питание. Чонгук посмотрел на суп, потом на Тэхёна. — А как же… что скажут? Тренер, все эти… — Ничего не скажут, — Тэхён взял ложку, зачерпнул бульон и подул на него. — Не переживай. Он протянул ложку к губам Чонгука. Тот на секунду растерялся — никто не кормил его с ложки с самого детства. Потом открыл рот. Бульон оказался тёплым, насыщенным — он скользнул в горло и разлился приятным жаром по всему телу. Чонгук сглотнул, чувствуя, как пустота внутри начинает понемногу заполняться. — Ещё... Очень вкусно, — попросил он тихо. Тэхён улыбнулся и зачерпнул снова. Дальше они сидели молча — только ложка тихо звякала о край тарелки, да за окном начинался новый день. Чонгук опустошил миску почти безмолвно, лишь под конец лениво водя ложкой по дну. После еды его заметно разморило: движения стали медленнее, взгляд — мягче. Он откинулся на подушки и тихо выдохнул. Тэхён забрал пустую посуду, поставил поднос на тумбочку и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Ты сейчас уснёшь прямо сидя. — Не усну, — пробормотал Чонгук, уже закрывая глаза.       Тэхён тихо хмыкнул и, больше ничего не говоря, лёг рядом поверх одеяла. Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Несколько секунд они просто молчали. Тэхён взял с тумбочки книгу — старую, потрёпанную, с выцветшей обложкой. Это был «Маленький принц». Он подержал её в руках, поглаживая корешок, а потом открыл на середине. — Это моя любимая книга с детства, — сказал он негромко. — Она всегда лежала у меня на прикроватной тумбочке. Когда было грустно или ничего не получалось, я перечитывал её. Снова и снова. Чонгук слушал, прижавшись к его плечу. — А сейчас я прочитаю её тебе. Тэхён нашёл нужную страницу и начал: — «Вот уже шесть лет, как мой друг покинул меня вместе со своим барашком. Я пробую рассказать о нём здесь, чтобы не забыть его. Очень грустно, когда забывают друзей. Не у каждого был друг. И я боюсь стать таким, как взрослые, которых ничто не интересует, кроме цифр». Чонгук молчал, чувствуя вибрацию голоса Тэхёна у своего виска. — «Я хочу рассказать всё в подробностях, чтобы не забыть. Если кто-то станет путешествовать в тех местах и встретит моего маленького друга, пусть поскорее сообщит мне. Я буду очень грустить». Тэхён замолчал на секунду и провёл пальцами по волосам Чонгука. — У тебя красивый голос, — тихо сказал Чонгук. — Это книга красивая, — ответил Тэхён. — Послушай дальше. — «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе не нужен. Я для тебя всего лишь лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя единственным в целом свете...» Чонгук замер. Пальцы, переплетённые с пальцами Тэхёна, чуть сжались. — «Земля — планета не простая, — продолжал Тэхён. — На ней насчитывается сто одиннадцать королей, семь тысяч географов, девятьсот тысяч дельцов, семь с половиной миллионов пьяниц, триста одиннадцать миллионов честолюбцев — итого около двух миллиардов взрослых». Тэхён улыбнулся уголком губ: — И среди всех них — только один Маленький принц. И один Лис, который его ждёт. Он закрыл книгу и положил её на тумбочку. — Хватит на сегодня. — Почитай ещё, — попросил Чонгук, не открывая глаз. — Потом, — Тэхён поцеловал его в макушку. — Сейчас отдыхай. Они лежали молча, обнявшись. Чонгук думал о том, что Тэхён сейчас — как тот самый лис. Ему нужен был кто-то, кто приручит его. И он, кажется, уже приручил.       Ночь наступила тихо. За окном давно стемнело, в комнате горел только ночник на тумбочке. Чонгук спал, свернувшись калачиком под одеялом, когда почувствовал прикосновение — тёплое, скользнувшее по плечу, а потом по шее. Он открыл глаза. Тэхён был рядом: лёг на бок, опираясь на локоть, и смотрел на него тем самым взглядом, от которого у Чонгука всегда перехватывало дыхание. — Ты не спишь? — прошептал Чонгук. — Не хочу спать, — так же тихо ответил Тэхён. — Хочу быть с тобой. Он наклонился и поцеловал Чонгука — медленно, смакуя. Губы скользнули по губам, язык проник внутрь без спешки, словно пробуя на вкус. Чонгук выдохнул в поцелуй, запустил пальцы в волосы Тэхёна, притягивая его ближе. — Я скучал, — прошептал Тэхён между поцелуями, касаясь губ Чонгука своими. — Ты не представляешь, как я скучал. Он целовал его скулы, веки, нос, подбородок. Спускался к шее — облизывал, покусывал, втягивал кожу, оставляя влажные следы. Чонгук запрокинул голову, открываясь, и из его горла вырвался тихий стон. — Тэхён… — Молчи, — прошептал тот. — Дай мне насладиться тобой. Он стянул с Чонгука футболку — ту самую, свою, чужую — и отбросил в сторону. Ладонями провёл по груди, по животу, по бёдрам. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, и Тэхён наклонялся, целуя каждую ложбинку, каждое место, по которому скучал все эти дни. Чонгук извивался под ним, ловя каждое прикосновение, каждое движение губ. Он чувствовал, как тело горит, как внутри разрастается жар. — Я не могу без тебя, — прошептал Чонгук, когда Тэхён в очередной раз поднялся к его губам. — Не бросай меня больше, пожалуйста. Тэхён не ответил. Он впился в его губы глубоким поцелуем — влажным, почти жадным, и Чонгук растворился в нём, позабыв обо всём: и о месяце боли, и о пустоте, и о слезах по ночам. Потом Тэхён раздел их обоих — медленно, не торопясь, снимая остатки одежды. Чонгук лежал перед ним полностью обнажённый, с припухшими от поцелуев губами и полуприкрытыми глазами. Тэхён думал, что красивее этого зрелища он в жизни не видел. Он взял лубрикант и начал осторожно, ласково готовить Чонгука, шепча что-то успокаивающее. Один палец, второй — Чонгук подавался навстречу, постанывая и кусая губы. — Хочу тебя, — простонал Чонгук. — Пожалуйста, хватит. Тэхён убрал пальцы. Он навис сверху, приставил член к входу и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Как же невыносимо хорошо, — сказал он. И вошёл — медленно, до самого основания. Чонгук вскрикнул, выгнулся и вцепился в плечи Тэхёна. — Да… — прошептал он. — Да, пожалуйста… Тэхён начал двигаться — ритмично, глубоко, без спешки. Он чувствовал, как Чонгук сжимается вокруг него, как дрожит, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя следы на спине. Тэхён наклонялся и целовал его каждый раз, когда тело Чонгука выгибалось навстречу. — Мальчик мой, — шептал Тэхён, почти задыхаясь. — Как я скучал по тебе… Ты просто не представляешь… Чонгук плакал — не от боли, а от нахлынувших чувств. Он обнимал Тэхёна, прижимал к себе и ловил каждое его слово. — Не останавливайся, — умолял он. — Не останавливайся, пожалуйста… Тэхён ускорился. Движения стали резче, глубже, комната наполнилась влажными звуками и стонами. Чонгук кончил первым — с громким, срывающимся криком, сжимаясь вокруг Тэхёна так сильно, что тот не выдержал и излился следом, уткнувшись лицом в чужую шею и чувствуя, как дрожит под ним всё тело. Они лежали, переплетённые, тяжело дыша. Чонгук всё ещё обнимал Тэхёна, не отпуская, боясь, что тот снова исчезнет. — Не бросай меня, — прошептал он в темноту снова. — Обещай, что не бросишь. Тэхён молчал. Только крепче прижал его к себе и поцеловал в макушку. — Спи, — сказал он. — Я рядом.       А сам долго смотрел в потолок, чувствуя, как постепенно тает внутри. Он знал, что не может давать обещаний. Но сейчас ему хотелось верить, что он сможет их сдержать.