Трещины апокалипсиса

Ночь опустилась на Цзиньша тяжёлым бархатным пологом.

Кайоши лежал на узкой кровати в своей комнате и смотрел в пустоту. Сон не шёл. Перед глазами снова и снова возникало лицо из толпы — женщина в тёмном плаще, глаза, горящие золотом, знакомые черты, от которых сердце сжималось в болезненной судороге.

Люксана.

Имя пульсировало в висках, выстукивало ритм, от которого кровь закипала. Главная богиня мира. Та, кого он любил больше жизни. Та, кто подняла руку за его изгнание. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Боль помогала держать мысли в узде, не позволяла сорваться в ту бездну ярости, что копилась внутри долгие месяцы. Она здесь. Она следит за мной. Хочет убедиться, что я действительно сдох? Хочет добить лично? Кайоши сел на кровати, тяжело дыша. В голове роились образы — один другого страшнее. Вот она сидит за лунным столом, на Совете, поднимает руку. Вот смотрит на него холодными глазами, произносит: «За изгнание». Вот он падает, падает, падает сквозь слои реальности, а её лицо становится всё дальше, всё равнодушнее. — Тварь, — прошептал он в темноту, и в голосе его звенела такая ненависть, что даже голоса на границе сознания притихли. Он ненавидел её. Ненавидел так сильно, что это чувство стало частью его существа, срослось с костями, пропитало кровь. Каждую ночь он просыпался с мыслью о том, как вонзает кинжал в её сердце. Каждую ночь представлял её глаза в момент смерти — удивлённые, полные боли. И эти мысли грели, успокаивали, помогали заснуть. А теперь она здесь. В этом городе. Дышит с ним одним воздухом. Голоса, всегда присутствующие на грани сознания, сегодня вели себя тихо. Они словно затаились, наблюдая, ожидая его решения. Но Кайоши не нуждался в их советах. Он знал, что делать. — Я должен найти её, — сказал он вслух. — Да, — едва слышно отозвались голоса. — Ты должен. — И убить. Голоса молчали. Но в этом молчании чувствовалось одобрение. Кайоши поднялся, бесшумно оделся. Кинжалы легли в ладони привычной тяжестью. Он погладил лезвие большим пальцем, проверяя остроту. Хорошо. Остро. Войдет в божественную плоть легко, как в масло. Он вышел в коридор — и столкнулся с Мэсэйоши. Тот стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Похоже, он даже не ложился. — Тоже не спишь? — спросил Мэсэйоши тихо. — Не сплю. — Куда собрался? Кайоши помедлил. Мэсэйоши заслуживал правды. Но как объяснить то, чего он сам до конца не понимал? Как рассказать о богине, которую хочешь убить, но сердце при этом выпрыгивает из груди? — Я видел кое-кого сегодня, — сказал он наконец. — На площади. Мне нужно найти этого человека. — Опасного? — Очень. — Тогда я с тобой. — Нет. — Кайоши покачал головой, и в глазах его мелькнул багровый отсвет. — Это моё дело. Моё прошлое. Я должен разобраться сам. И если я не вернусь... не ищи меня. Мэсэйоши смотрел на него долго, изучающе. В темноте коридора его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот же огонь, что и у Кайоши — огонь выживания, огонь верности тем, кого считаешь своими. — Ты вернёшься, — сказал он ровно. — Потому что ты нужен здесь. Ширасэ к тебе привязался. Ширика... она тоже. Не смей пропадать. Кайоши усмехнулся горько: — Постараюсь. — Будь осторожен. — Буду. Кайоши вышел в ночь. А Мэсэйоши остался стоять в коридоре, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри закипает тревога.

Ночной город был совсем другим.

Днём Цзиньша кипела, шумела, торговала. Ночью она затаивалась, как хищник перед прыжком. Улицы пустели, только редкие патрули стражников да пьяницы, выползающие из баров, нарушали тишину.

Кайоши шёл быстро, почти бежал. Он не знал, куда направляется — просто ноги сами несли его, ведомые какой-то древней, звериной тягой. Воздух ночного города был пропитан запахами пыли, вина и чего-то ещё — неуловимого, знакомого до боли.

Её запах.

Смесь небесной свежести и тепла, запах утренней росы на лепестках ночных цветов. Тот самый запах, который он вдыхал ещё несколько месяцев назад, зарываясь лицом в её волосы. Тогда это вызывало блаженство. Сейчас — приступ тошноты.

Кайоши тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Нельзя раскисать. Нельзя вспоминать хорошее. Нужно помнить только одно: она предала его. Она убила его. Она — враг.

Он миновал рыночную площадь, где днём видел её. Прошёл через квартал ремесленников, где пахло кожей и металлом. Вышел к старому городу — лабиринту узких улочек и покосившихся домов, где селились те, кому не нашлось места в приличных районах.

И здесь след оборвался.

Кайоши остановился посреди переулка, прислушиваясь. Ничего. Только ветер шуршит мусором, только где-то далеко лают собаки.

И вновь. Тишина.

Слишком тихо даже для ночного города. Даже ветер, кажется, затаил дыхание.

Он остановился посреди переулка, закрыл глаза. Позволил чувствам обостриться до предела. Где-то далеко скрипнула дверь. Крыса прошуршала в мусоре. Пьяный храп из подворотни.

— Ты ошибся, — прошептал он себе. — Показалось. Это не могла быть она. И... дыхание. Ровное, спокойное, женское. Совсем рядом. — Не показалось. — В этой короткой фразе была слышна лёгкая улыбка. Кайоши медленно положил руку на кинжал. Голос раздался сзади. Тихий, мелодичный, знакомый до боли. Кайоши резко обернулся. — Люксана? — Здравствуй, Огонёк. — Выходи, — сказал он в темноту. — Я знаю, что ты здесь. Тишина. Потом лёгкий шелест ткани — и тень отделилась от стены. Она стояла в тени арки. Тёмный плащ скрывал фигуру, капюшон — лицо. Но он знал. Он чувствовал каждой клеткой своего израненного тела. Это была она. Та самая, чей образ он носил в стёртой памяти, а потом вновь обретённой — чтобы мучиться ещё сильнее. Те же глаза цвета океана в шторм — глубокие, бездонные, мерцающие собственным светом. Те же волосы, струящиеся, как полярное сияние — только сейчас они были скрыты под грубой тканью плаща смертной. Та же кожа, светящаяся изнутри, те же губы, которые он целовал тысячи раз в Небесных садах. Та же красота, от которой перехватывало дыхание.

Время остановилось.

Те же губы, которые произнесли приговор. И та же боль в глазах. Кайоши смотрел на неё, и ненависть поднималась внутри чёрной волной, затапливая всё остальное. Эти чёртовы несколько месяцев. Несколько месяцев он жил этой ненавистью. Она кормила его, когда не было еды. Грела, когда нечем было укрыться. Давала силы, когда хотелось лечь и умереть. И вот она стоит перед ним. Настоящая. В пределах досягаемости. Рука на кинжале дрогнула. — Зачем ты здесь? — голос Кайоши прозвучал хрипло, чуждо. — Ищу тебя. — Нашла. И что дальше? Убьёшь? Добьёшь то, что начала на Совете? — Люксана, — повторил он, и теперь в голосе звенела сталь. — Ты последняя, кого я ожидал увидеть. Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить. Слишком больно, слишком страшно было поверить. — Я знаю. — Она смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую чёрточку. — Ты изменился. — Даже несколько месяцев на земле меняет всё, — усмехнулся он, и усмешка вышла страшной, волчьей. — Хотя, знаешь, я часто представлял нашу встречу. — Представлял? — Да. — Он шагнул ближе. — Обычно она заканчивалась твоей смертью. Люксана вздрогнула, но с места не сдвинулась. Только сглотнула и посмотрела ему прямо в глаза. — Я так и думала, и чувствовала. Каждую твою эмоцию, каждую мысль о мести. — И не побоялась прийти? — Я пришла, потому что должна была. Потому что не могла больше ждать. — Ждать чего? — Кайоши шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло всего несколько шагов. — Удобного момента, чтобы добить? И что дальше? Убьёшь? Люксана вздрогнула, словно от пощёчины. — Ты помнишь Совет? — Помню достаточно. Помню, как ты подняла руку за моё изгнание. Помню, как падал. Помню, как терял всё. — Он шагнул ближе, и в глазах его вспыхнул багровый огонь. — Чего ты хочешь, Люксана? — Я хочу... — она запнулась, отвела взгляд. — Я не знаю, чего я хочу. Я думала, что знаю. Тысячу лет я думала, что знаю. А теперь... — Теперь что? — Теперь я вижу тебя. Живого. Здесь, в этом грязном городе, среди смертных. И я не знаю, радоваться мне или плакать. Кайоши молчал. Внутри бушевала буря — ненависть, боль, любовь, отчаяние. Всё перемешалось в один клубок, который невозможно было распутать. — Ты предала меня, — сказал он наконец. — ... — Она впала в ступор. — Ты убила меня. И теперь пришла посмотреть на результат? — Нет. — Люксана подняла голову, и в глазах её блестели слёзы. — Я пришла просить прощения. Я пришла сказать, что мне жаль. Что я не хотела. Что у меня не было выбора. — У тебя всегда есть выбор. — Не тогда. Не с ними. Если бы я отказалась, они бы узнали. Они бы убили тебя по-настоящему. Не изгнали, а стёрли. Навсегда. Из всех миров. Я спасала тебя.  Кайоши замер. — Что? — Я спасала тебя, — повторила Люксана. — Да, я подняла руку за изгнание. Но это было лучшее, что я могла сделать. Изгнание – это шанс. Шанс вернуться, шанс выжить. Уничтожение – это конец. Я выбрала жизнь для тебя. Даже ценой твоей ненависти. Он смотрел на неё и не верил. Не мог поверить. Слишком больно, слишком страшно было поверить. — Лжёшь. — Я никогда тебе не лгала. Никогда. Даже когда молчала – я не лгала. — Тогда почему не сказала раньше? Почему позволила мне думать, что ты предательница? — Потому что боги следят. — Люксана шагнула к нему, сокращая расстояние. — Потому что, если бы я пришла к тебе раньше, они бы узнали. А теперь... теперь всё изменилось. — Что изменилось? — Мир трещит по швам. Твои трещины, Кайоши. Ты даже не представляешь, что ты выпустил на свободу. Боги в панике. Они не следят за мной – они следят за разломами. У меня есть время. — Время для чего? — Для этого. — Она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь была тёплой, живой, настоящей. — Чтобы сказать тебе правду. Чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любила. А то, что произошло на суде, было решено без меня — мой голос не влиял ни на что. Кайоши замер, тяжело дыша. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его. Мокрое от слёз. Искажённое болью. Такое знакомое и такое чужое. Кайоши стоял, не в силах пошевелиться. Её рука на его щеке жгла огнём, но он не отстранялся. Слишком долго он ждал этого прикосновения. Слишком много ночей провёл, вспоминая его сквозь стёртую память. — Ты не представляешь, — прошептал он, — сколько раз я хотел тебя убить. Сколько раз представлял, как вонзаю кинжал в твоё сердце. — Представляю. — Она не убрала руку. — Я тоже хотела себя убить. Тысячу раз. Каждую ночь после Совета. — Но не убила. — Не могла. Я хранительница этого материка, мира. Если я умру, мир рухнет. И ты погибнешь вместе с ним. Я не могла этого допустить, и тем более рисковать. Кайоши закрыл глаза. Внутри боролись два чувства — желание поверить и страх снова быть обманутым. Голоса в голове зашептали:

— Она лжёт. Она всегда лжёт. Боги не умеют любить.

Но другие голоса, более тихие, возражали:

— Посмотри на неё. Посмотри в её глаза. Разве так лгут? — Я не знаю, кому верить, — сказал он вслух. — Верь мне, — прошептала Люксана. — Только мне. Как раньше. — Раньше ты меня предала. — Раньше я тебя спасла. По-своему. По-дурацки. Но спасла. Он открыл глаза. Она стояла так близко, что он чувствовал её дыхание. Пахло от неё небесами — свежестью, светом, чем-то забытым и родным. — Я изменился, — сказал он. — Во мне теперь тьма. Голоса. Трещины. Я стал тем, кого боги боятся. — Я знаю. — И ты всё равно здесь? — И я всё равно здесь. — Почему? Она улыбнулась. Грустно, светло, бесконечно нежно. — Потому что даже тьма в тебе – это моя тьма. Потому что я создала её, когда предала тебя. И я обязана её исцелить. Или разделить. — Люксана... — Я не прошу прощения. Я не прошу вернуться ко мне. Я просто хочу, чтобы ты знал: я рядом. Всегда. Что бы ни случилось. Кайоши смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё разрывается на части. Одна его часть — та, что выживала в пустыне, убивала, ненавидела — требовала смерти. Требовала покончить с этим раз и навсегда. Другая часть — та, что помнила Небесные сады, ночные разговоры под звёздами, её смех, её прикосновения — кричала от боли. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как сильно я тебя ненавижу. — Представляю. — Она подняла руку и коснулась его щеки. — Потому что я ненавижу себя так же сильно. От её прикосновения по телу пробежала дрожь. Кайоши перехватил её руку, сжал запястье — больно, до хруста. — Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Не смей прикасаться ко мне. — А если я хочу? — А если я убью тебя за это? — Убей. — Она смотрела ему в глаза без страха. — Но сначала выслушай.

Люксана говорила долго.

Она рассказывала о том дне, о Совете, о своём решении. О том, как выбирала между его смертью и изгнанием. О том, как поднимала руку — последней, медленно, чувствуя, как сердце разрывается на куски. — Я смотрела, как ты падаешь, — говорила она, — и хотела прыгнуть за тобой. Хотела разделить твою участь. Но я не могла. Потому что, если бы я оказалась тут как смертная, мир бы рухнул. И ты бы погиб вместе с ним. Навсегда. Без шанса на возвращение. — Ты могла найти другой способ, — глухо ответил Кайоши. Он отпустил её, отошёл на шаг, прислонился спиной к холодной стене. — Могла бороться. — Как? — Люксана шагнула к нему. — Против двенадцати богов? Против древних законов? Да, я, чёрт возьми, главная богиня, но даже я не всесильна. Если бы я выступила против, они бы заподозрили. Начали бы копать. Узнали бы о нас. И тогда – не изгнание. Тогда – полное уничтожение. И тебя, и меня. И тех, кого ты так любишь. Людей. — И ты выбрала жизнь. Свою. — Твою! — выкрикнула она. — Твою и людей. Я выбрала вашу жизнь. ― Она сбавила тон. ― Как минимум, я думаю, ты сможешь вернуться в Небесные Чертоги. — Вернуться? — Кайоши горько усмехнулся. — Посмотри на меня. Я живу в грязи. Я убиваю за еду. Во мне живут голоса, которые шепчут о разрушении. Это ты называешь жизнью? — Это называется выживанием. — Люксана подошла совсем близко. — И ты выжил. Ты здесь. Ты дышишь. Ты говоришь со мной. Значит, я была права. — Ты была права, предав меня? Они стояли друг напротив друга, разделённые всего несколькими сантиметрами. Кайоши чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание, видел, как дрожат её губы. — Я не знаю, что мне делать с этой ненавистью, — сказал он тихо. — Она во мне. Она часть меня. Я не могу просто взять и забыть. — Я и не прошу забыть. — Люксана протянула руку и снова коснулась его щеки. — Я прошу только одного — дать мне шанс. Шанс быть рядом. Шанс искупиться. Шанс доказать, что я люблю тебя. — Любовь не должна доказывать. — Должна. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Особенно когда её предали? Не знаю даже как правильнее. Кайоши смотрел на неё и чувствовал, как ненависть борется с чем-то другим. С тем, что он так старательно прятал все эти месяцы. С любовью. — Я хочу тебя поцеловать, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Люксана замерла. — Что? — Я хочу тебя поцеловать, — повторил он злостно. — И это бесит меня больше всего. Я хочу тебя убить – и хочу поцеловать. Я ненавижу тебя – и хочу прижать к себе. Ты сломала меня, Люксана. Ты превратила меня в это чудовище, которое разрывается между любовью и ненавистью. — Я не превращала. — Она прижалась лбом к его лбу. — так распорядился суд и совет, а то, что сейчас происходит тут. Тут на Гиперии. Это последствия их действий. И думаю, ты стал сильнейшим, только по ту сторону. Ты Властелин тёмного этого мира, хаоса, апокалипсиса. Твои творения только и будут добавлять забаву, волнение и интерес к миру тем богам. Кайоши смотрел на её лицо — такое близкое, такое родное. Видел следы слёз на щеках, дрожащие ресницы, припухшие губы. И чувствовал, как внутри что-то ломается. Стены, которые он строил год, рушились в одну секунду. — Чтоб тебя, — прошептал он и впился в её губы поцелуем.

Это не был нежный поцелуй.

Это была война.

Кайоши целовал её грубо, требовательно, почти жестоко — кусал губы, вжимал в стену, сжимал плечи до синяков. Он хотел сделать ей больно. Хотел, чтобы она чувствовала хоть малую часть той боли, которую он носил в себе всё это время. Люксана отвечала с той же страстью. Она царапала его спину, впивалась ногтями в шею, тянула за волосы. Она тоже хотела боли. Хотела наказания. Хотела искупления. — Ненавижу, — выдохнул Кайоши ей в губы. — Знаю. — Хочу убить. — Знаю. — Хочу любить. — Знаю. — Она всхлипнула. Он целовал её снова и снова, и каждый поцелуй был пропитан горечью и страстью, ненавистью и любовью. Он кусал её шею, оставляя метки, и слизывал капельки золотистой крови, чувствуя сладкий вкус. Она стонала и выгибалась, прижимаясь сильнее. — Ты даже не представляешь, — шептал он, покрывая поцелуями её ключицы, — сколько раз я представлял это. Твою шею под моими губами. Твою кровь на моих руках. — Представляю, — выдохнула она, запрокидывая голову. — Я тоже представляла. Твои руки на моём теле. Твои губы. Твою ненависть. — И любовь? — И любовь. Кайоши оторвался от неё, тяжело дыша. Смотрел в её глаза — мутные от страсти, блестящие от слёз. Провёл пальцем по припухшим губам, по следам укусов на шее. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, — сказал он хрипло. — Одно движение. — Мог бы. — И не убиваю. — Почему? — Потому что тогда мне не для кого будет жить. Люксана замерла. В её глазах вспыхнуло что-то — надежда, любовь, отчаяние. — Кайоши... — Молчи. — Он прижал палец к её губам. — Не говори ничего. Просто дай мне побыть с тобой. Хотя бы минуту без ненависти. Она кивнула, не в силах говорить. Он прижался лбом к её лбу, закрыл глаза. Стоял так, слушая её дыхание, чувствуя тепло её тела. Голоса в голове молчали — впервые за долгое время. Только тишина. Только она. Только этот момент. — Я скучал, — прошептал он. — По тебе. По этому всему. По нам. — Я тоже. — Её голос дрогнул. — Каждый день. Каждую минуту. — Я пытался забыть. Не получилось. — Я знаю. Кайоши открыл глаза. Взял её лицо в ладони, посмотрел внимательно, изучающе. Он смотрел на неё и видел не главную богиню мира, не ту, что предала его, а просто женщину. Уставшую. Измученную. Любящую. — Я не знаю, смогу ли простить, — сказал он честно. — Не знаю, сможет ли ненависть уйти. Но я знаю одно: я не хочу тебя терять. Снова. — Не потеряешь. — Она прижалась к его груди. — Я никуда не уйду. Никогда. — Даже если боги прикажут? — Даже если весь мир прикажет. Кайоши обнял её, зарылся носом в волосы, вдыхая знакомый запах. Тысячу лет он помнил этот запах. Год задыхался без него. И вот снова — дома. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Ненавижу и люблю. Но любовь сильнее. — Сильнее? — Да. Потому что ненависть можно убить. А любовь – нет. Люксана подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Тогда люби меня, — сказала она. — Люби меня, несмотря ни на что. А я буду любить тебя – даже сквозь твою ненависть. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, отдавая всю нежность, на которую был способен. Она отвечала, и в этом поцелуе не было больше войны — только мир. Только примирение. Только обещание.

Они проговорили до рассвета.

Сидя на крыше заброшенного дома, прижавшись друг к другу, они говорили обо всём и ни о чём. Люксана рассказывала о жизни богов после его изгнания — о пустоте, о тоске, о бесконечных днях, когда она притворялась, что всё в порядке. Кайоши рассказывал о своём падении, о пробуждении в грязи, о голосах и трещинах. — Ты сильнее, чем думаешь, — сказала Люксана, когда он замолчал. — Ты сможешь контролировать их. Голоса. Трещины. Всё. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. Того, кем ты был. Тот Кайоши мог всё. Этот – тем более. — Тот Кайоши был богом. — А этот — больше, чем бог. — Она повернулась к нему. — Этот прошёл через изгнание, через потерю памяти, через ненависть – и остался собой. Сохранил способность любить. Сохранил способность прощать. Это дорогого стоит. А также… Ты стал создателем того, что сейчас происходит на Гиперии...  Мир трещит по швам. Твои трещины, Кайоши. Ты даже не представляешь, что ты выпустил на свободу. Боги в панике. Они не следят за мной – они следят за разломами. У меня есть время. — Время для чего? — Для этого. — Она протянула руку и коснулась его щеки. — Чтобы сказать тебе правду. Чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любила. И всегда буду. Кайоши смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она верила в него. Даже когда он сам в себя не верил. — Поцелуй меня, — попросила она. — Ещё раз. Напоследок. — Не говори "напоследок". — Он покачал головой. — Это не последний раз. Мы ещё встретимся. — Обещаешь? — Обещаю. И он поцеловал её. Нежно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всю любовь, что копилась тысячу лет. Она отвечала с той же нежностью, и слёзы текли по её щекам, но это были слёзы счастья. Когда они оторвались друг от друга, на востоке уже заалела заря. — Пора, — прошептала Люксана. — Знаю. — Я вернусь. Когда смогу. Когда боги перестанут следить. — Я буду ждать. — Ты уверен? — Уверен. — Он коснулся её губ. — Ты — моя жизнь, Люксана. Моя любовь. Моя боль. И я не отпущу тебя. Кайоши смотрел, как её фигура тает в предрассветном тумане, и чувствовал, как сердце разрывается на части. Но в этой боли было что-то новое. Надежда. Кайоши остался один на крыше, встречая рассвет. В груди ныло — от потери, от боли, от любви. Но впервые за долгое время это была светлая боль. Боль надежды. — Я вернусь к тебе, — прошептал он. — Клянусь. Туман сомкнулся за ней, скрывая следы. А Кайоши остался один на крыше, встречая рассвет нового дня.

Он вернётся к ней. Обязательно вернётся.

Кайоши не помнил, как спустился с крыши. Ноги сами несли его по пустынным утренним улицам Цзиньши, пока рассвет разливался над городом золотом и багрянцем. В голове было пусто и звонко — голоса молчали, впервые за долгие месяцы не шептали, не искушали, не требовали. Только тишина. Только эхо её слов. Только привкус её губ, который он всё ещё чувствовал на своих.

Люксана.

Имя пульсировало в висках в такт шагам. Люк-са-на. Люк-са-на. Люкси. Словно молитва. Словно проклятие. Словно песня, которую он не мог перестать напевать.

Он шёл и не замечал дороги. Автоматически сворачивал в нужные переулки, перешагивал через мусор, обходил спящих пьяниц. Тело двигалось на автопилоте, пока сознание блуждало где-то далеко — там, где пахло небесными цветами и её волосами. Перед глазами снова и снова всплывали картины прошедшей ночи. Вот она выходит из тени — испуганная, решительная, прекрасная. Вот он сжимает её горло, чувствуя, как бьётся под пальцами пульс — такой же быстрый, как у него самого. Вот целует — грубо, почти жестоко, вкладывая в поцелуй всю ненависть, что накопилась. А вот — прижимается лбом к её лбу, и ненависть тает, оставляя только любовь. — Ты идиот, — прошептал Кайоши сам себе. — Настоящий идиот. Она предала его. Она разрушила его жизнь. А он... он простил. Точнее, не простил, но решил дать шанс. Решил попробовать. — Глупец, — добавил он, но в голосе не было злости. Только усталость. Город просыпался. Где-то заскрипели ставни, залаяли собаки, запели первые петухи. Запахло свежим хлебом из пекарен и навозом с конюшен — обычный утренний запах Цзиньши, такой привычный за последние дни. Кайоши вышел на площадь перед трактиром «Калар» и остановился. Трактир стоял на своём месте — обшарпанное двухэтажное здание с покосившейся вывеской и вечно пьяным хозяином. Обычный трактир в обычном городе. Но сейчас он казался Кайоши чем-то большим. Домом. — Дом, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. Странно. У него не было дома тысячи лет. Были небесные чертоги, были сады, были храмы. Но дома не было. А теперь появился. Там, где ждут. Где волнуются. Где Ширасэ наверняка уже сожрал все лепёшки и требует новых приключений. Кайоши улыбнулся — впервые за эту долгую ночь. Улыбнулся и шагнул к двери. Мэсэйоши сидел на тех же ступеньках, что и ночью. Он не спал — это было видно по красным глазам и осунувшемуся лицу. Пистолет лежал на коленях — не в кобуре, а под рукой, готовый к бою. Рядом стояла кружка — судя по запаху, чай давно остыл. Увидев Кайоши, Мэсэйоши не шевельнулся. Только посмотрел — долгим, изучающим взглядом, от которого невозможно было спрятаться. — Живой, — сказал он наконец. Не вопрос, а констатация факта. — Живой. — И даже целый. — Почти. Мэсэйоши кивнул на место рядом с собой. Кайоши сел, чувствуя, как каменные ступеньки холодят уставшее тело. — Шесть часов, — сказал Мэсэйоши. — Тебя не было шесть часов. — Я знаю. — Я насчитал семь патрулей городской стражи, три драки в соседних переулках и одного пьяного, который пытался залезть в трактир через окно. Думал, ты не вернёшься. — Думал или надеялся? — Думал. — Мэсэйоши повернулся к нему. — Надеялся я на другое. Кайоши встретил его взгляд. В тёмных глазах Мэсэйоши не было осуждения — только усталость и... беспокойство? Забота? — Ты волновался, — понял Кайоши. — Волновался? — Мэсэйоши усмехнулся. — Я сидел здесь шесть часов с пистолетом на коленях и слушал каждый шорох. Если это называется «волновался» – то да, волновался. — Прости. — За что? — За то, что заставил ждать. Мэсэйоши помолчал. Потом спросил тихо: — Нашёл? — Нашёл. — Убил? Кайоши покачал головой. — Нет. — Почему? — Потому что не смог. Потому что... — он запнулся, подбирая слова. — Потому что она не враг. Оказалось. Мэсэйоши смотрел на него внимательно. Слишком внимательно. Кайоши чувствовал, как этот взгляд прожигает насквозь, видит то, что он сам пытается скрыть. — Ты другой, — сказал Мэсэйоши. — Когда уходил – был одним. Вернулся – другим. — Это заметно? — Мне – да. Ширасэ, может, и не заметит. Ширика... не знаю. Она наблюдательная. А я вижу. — Он помолчал. — Ты выглядишь так, будто с тебя сняли груз. И повесили новый. — Почти так и есть. — Кайоши усмехнулся. — Ты прямо провидец. — Жизнь научила читать людей. — Мэсэйоши отставил кружку. — Расскажешь? — Не сейчас. — Кайоши покачал головой. — Потом. Когда сам разберусь. — Хорошо. — Мэсэйоши не стал давить. — Но, если нужна будет помощь – скажи. — Спасибо. Они сидели молча, глядя, как просыпается город. Солнце поднималось всё выше, заливая улицы золотым светом. Где-то закричал торговец, предлагая свежую рыбу. Загремели телеги. Зашумел просыпающийся рынок. — Знаешь, — сказал вдруг Кайоши, — я думал, что ненавижу её. Всю дорогу, все эти месяцы, я жил этой ненавистью. Она грела меня по ночам. Давала силы. А сегодня... — Сегодня? — Сегодня я понял, что не могу. — Он посмотрел на свои руки. — Не могу убить. Не могу ненавидеть. Не могу забыть. Могу только любить. И это бесит. — Почему бесит? — Потому что любовь – это слабость. — Нет. — Мэсэйоши покачал головой. — Любовь – это сила. Просто другая. Не та, к которой мы привыкли. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Мэсэйоши усмехнулся. — Я тоже... есть кое-кто. Пока не готов говорить. Но есть. — Ширика? Мэсэйоши промолчал, но лёгкий румянец на его смуглых щеках сказал всё. — Поздравляю, — улыбнулся Кайоши. — Она хорошая. Сильная. Твоя пара. — Посмотрим. — Мэсэйоши поднялся. — Пойдём. Ширасэ, наверное, уже все припасы сожрал и теперь рвётся на улицу. — Идём.

Они вошли в трактир.

Внутри было тепло, шумно и пахло едой. Завтрак в «Калар» подавали с рассветом, и сейчас общий зал уже заполнялся народом — наёмники, торговцы, просто любители выпить с утра. Гул голосов, звон посуды, стук кружек — обычная утренняя какофония. Кайоши и Мэсэйоши прошли к своему столу в углу. Ширика сидела с каменным лицом и заваривала чай. Ширасэ... Ширасэ действительно сожрал все лепёшки. Судя по пустой тарелке и масляным пятнам на рубашке, мальчишка успел умять как минимум половину общего завтрака. — Дядя Кайоши! — завопил Ширасэ, едва завидев их. — Ты где был?! — Привет, малой. — Кайоши взъерошил его волосы, проходя к своему месту. — Дела были. — Какие дела ночью? — Ширасэ не отставал. — Ночью все нормальные люди спят! А ты ушёл и не вернулся! Мы с Ширикой думали, что тебя убили! — Ширасэ, — шикнула сестра, но беззлобно. — Не приставай к человеку. — Я не пристаю, я интересуюсь! — Ширасэ надулся. — Дядя Кайоши, ну скажи, куда ты ходил? Там было опасно? Ты дрался? Убил кого-то? А почему у тебя губы разбиты? А на шее что? Это царапины? Кайоши невольно коснулся шеи, где Люксана оставила свои следы. Царапины от её ногтей — память о той безумной ночи. Он почувствовал, как щёки начинают гореть. — Ерунда, — сказал он как можно небрежнее. — В темноте обо что-то поцарапался. Ширасэ прищурился с видом заправского следователя: — А почему врёшь? Ты всегда так врёшь, когда не хочешь говорить правду. Я же вижу! — Ширасэ! — Ширика шлёпнула брата по затылку. — Хватит! — Больно! — возмутился мальчишка. — Я просто спросил! А если он вляпался в неприятности? А если за ним придут? Мы должны знать! — Он прав, — неожиданно поддержала Ширика. — Мы должны знать, с чем имеем дело. Кайоши посмотрел на неё. Она сидела напряжённая, готовая к любой опасности. За эти дни он понял, что для Ширики безопасность брата — превыше всего. И если она решит, что Кайоши представляет угрозу, никакая симпатия не заставит её промолчать. — Это не опасно, — сказал он медленно. — Для вас. Для меня... сложно. Но это моё личное. Прошлое. — Прошлое? — Ширасэ тут же уцепился за слово. — У тебя есть прошлое? Ты же говорил, что ничего не помнишь! — Помню. Теперь помню. — И что ты помнишь? — Мальчишка подался вперёд, горя от любопытства. — Ты был богатым? Воином? Принцем? Пи... пи... пиратом? — Ширасэ, дай человеку поесть! — не выдержала Ширика. — Пусть, — Кайоши усмехнулся. Он вдруг понял, что этот допрос отвлекает от тяжёлых мыслей, возвращает в реальность. — Я не был принцем. И не был пиратом. Я был... кем-то вроде жреца. — Жреца? — Ширасэ скривился. — Это скучно. — Согласен. Скучно. — А почему ты ушёл из жрецов? — Потому что меня выгнали. — За что? — За то… Что полюбил не ту, и даровал кому-то то, что им было не подвластно. Ширасэ задумался, переваривая информацию. Ширика замерла с чайником в руке. Даже Мэсэйоши, сделавший вид, что занят своим завтраком, слушал внимательно. — Это та женщина, к которой ты ходил ночью? — спросил Ширасэ поразительно взрослым тоном. — Да. — И ты её любишь? — Да. — И она тебя любит? — Говорит, что да. — А почему тогда вы не вместе? — Ширасэ нахмурился. — Если любят друг друга, должны быть вместе. Так в сказках всегда. — В сказках, — усмехнулся Кайоши. — А в жизни всё сложнее. Иногда люди не могут быть вместе, даже если любят. — Почему? — Потому что есть другие люди. Которые мешают. Которые считают, что им нельзя быть вместе. — А вы их пошлите, — просто сказал Ширасэ. — И будьте вместе. Кайоши рассмеялся. Впервые за это долгое время — легко, свободно, от души. — Если бы всё было так просто, малыш. — А ты не усложняй, — Ширасэ пожал плечами. — Нам мама всегда говорила: "Если хочешь – иди и бери. Не хочешь – сиди и не ной". Повисла тишина. Ширика побледнела и отвернулась. Мэсэйоши кашлянул. Кайоши посмотрел на мальчишку с новым уважением. — Ваша мама была мудрой женщиной. — Сказал он тихо. — Была, — Ширасэ вдруг стал серьёзным, почти взрослым. — Она умерла. Поэтому мы с Ширикой одни. — Я знаю. Прости. — Ничего. — Мальчишка тряхнул головой, отгоняя грустные мысли. — Ты лучше ешь, а то всё остынет. И расскажи ещё про ту женщину. Она красивая? — Очень. — Красивее Ширики? — Ширасэ! — сестра покраснела. — Что? — не понял младший. — Я просто спросил. Кайоши посмотрел на Ширику. Она была красива — по-своему, диковато, опасно. Но сравнивать её с Люксаной было всё равно что сравнивать степной пожар с полярным сиянием. — Разная красота, — уклонился он от ответа. — Нельзя сравнить. — Понятно, — кивнул Ширасэ, хотя было очевидно, что ничего не понятно. — А она драться умеет? — Умеет. Но не любит. — Странная. Как можно не любить драться? — Она больше любит... другое. — Что? — Помогать. Созидать. Следить… Сохранять равновесие. Ширасэ скривился: — Скучно. Наши девчонки лучше. Вон Ширика – огонь! Может любого мужика завалить. — Ширасэ! — Ширика запустила в брата тряпкой. — Закрой рот и ешь! — Я уже всё съел! — Тогда молчи! Мальчишка захихикал, уворачиваясь от тряпки. Кайоши смотрел на эту возню и чувствовал, как оттаивает внутри. Эти двое — странные, дикие, потерянные — стали ему почти родными. — Спасибо, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Мэсэйоши. — За что? — За то, что не даёте сойти с ума. Мэсэйоши кивнул, понимая без слов. После завтрака Ширасэ потребовал тренировки. — Ты обещал! — напомнил он Кайоши. — Научить меня как обращаться с кинжалами! — Обещал, — согласился Кайоши. — Но сначала дай мне хотя бы час поспать. — Нет! Сначала тренировка! — Ширасэ, — вмешалась Ширика. — Дай человеку отдохнуть. Он всю ночь не спал. — А почему не спал? — тут же вцепился мальчишка. — Потому что к той женщине ходил? А она что, не дала ему поспать? — Ширасэ! — Что? Мне уже спросить нельзя? Кайоши рассмеялся. Усталость наваливалась тяжёлым одеялом, но этот неугомонный мальчишка заставлял забыть о ней. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пошли. Час тренировки. Но потом я сплю, и ты меня не будишь до вечера. — Договорились! — Ширасэ вскочил и рванул к выходу так быстро, что чуть не сбил с ног официантку.