Трещины апокалипсиса

Пустырь за трактиром «Калар» был идеальным местом для тренировок.

Когда-то здесь, видимо, был склад, но после пожара осталась только ровная площадка, поросшая жесткой травой и окруженная полуразвалившимися стенами из потрескавшегося от времени камня. Стены эти хранили следы копоти и древних надписей на незнакомом языке, а кое-где из щелей пробивались чахлые кустики полыни, наполняя воздух горьковатым ароматом. Местные обходили это место стороной, считая его нехорошим — поговаривали, что в полнолуние здесь слышны голоса погибших в пожаре, — поэтому никто не мешал. Над пустырем нависало бескрайнее небо — выцветшее от зноя, бледно-голубое у зенита и золотисто-розовое на востоке, где только что поднявшееся солнце разливало свои первые лучи. Пустыня дышала: горячий воздух дрожал над песком, создавая миражи, а где-то вдалеке, за пределами города, виднелись барханы — бескрайнее море золотистого песка, уходящее к самому горизонту. Кайоши стоял в центре пустыря, разминая затекшие после бессонной ночи мышцы. Солнце поднималось все выше, обещая жаркий день, но утренняя прохлада еще держалась, приятно холодила кожу, покрытую легкой испариной после быстрой ходьбы от трактира. Ветер пустыни — сухой, колючий, пахнущий песком и дальними караванными тропами — трепал его волосы, выбившиеся из небрежного хвоста. Ширасэ нетерпеливо прыгал рядом, то сжимая, то разжимая пальцы на рукояти маленького кинжала — того самого, что Кайоши подарил ему пару дней назад. Кинжал был простым, без украшений, с лезвием из хорошей стали и рукоятью, обмотанной потертой кожей. Для Кайоши это было ничто — обычный расходный инструмент. Для Ширасэ — сокровище, которое он даже ночью клал под подушку. — Дядя Кайоши, мы начнем уже? — ныл мальчишка, подпрыгивая на месте, отчего мелкие камешки разлетались из-под его стоптанных башмаков. — Я готов! — Терпение, — Кайоши даже не открыл глаз, продолжая глубоко дышать, наполняя легкие горячим утренним воздухом. Он стоял в позе, напоминающей цаплю, застывшую в ожидании добычи — неподвижно, но готовую к броску. — Первое, чему должен научиться воин – терпению. — Ску-у-учно, — протянул Ширасэ, пиная носком ботинка пучок жесткой травы. Трава не поддалась — пустынная растительность цеплялась за жизнь корнями, уходящими глубоко в сухую землю. — Скучно будет, когда тебя убьют, потому что ты не дождался нужного момента. Мальчишка замолчал, обдумывая эту мысль. Кайоши покосился на него одним глазом сквозь опущенные ресницы — Ширасэ стоял, насупившись, но кинжал не опускал. Пальцы его то сжимались, то разжимались на рукояти, повторяя какой-то внутренний ритм. Упрямый. Это хорошо. Кайоши открыл глаза и оглядел пустырь. В утреннем свете развалины вокруг казались почти красивыми — потрескавшийся камень отливал золотом, а тени от стен ложились длинными причудливыми полосами на выжженную землю. Где-то далеко, за стенами города, кричали ослы — просыпался караван-сарай. Ветер принёс запах верблюжьего навоза и жареных лепёшек — жизнь в Цзиньша начинала новый круг. — Ладно, — Кайоши повернулся к мальчишке, разминая шею — хрустнуло позвонками. — Начнем с самого простого. Покажи, как ты держишь оружие. Ширасэ с готовностью вытянул руку с кинжалом, выпятив грудь колесом, словно позируя перед зеркалом. Хватка была неуклюжей - пальцы сжимали рукоять слишком сильно, побелели даже костяшки, локоть торчал в сторону, открывая корпус. — Плохо, — отметил Кайоши, качнув головой так, что чёрные волосы упали на лицо. — Почему? — обиделся мальчишка, надувая щеки. — Слишком напряжен. Слишком предсказуем. Слишком... — Кайоши шагнул вперед. Его движение было настолько быстрым, что Ширасэ даже не моргнуть не успел. Легкое касание — и кинжал, описав в воздухе короткую дугу, вонзился в песок в паре метров от них. — Противник сделает так, и ты безоружен. Ширасэ смотрел на валяющийся в пыли кинжал с таким выражением, будто его предали. Губы его задрожали, но он сдержался — только шмыгнул носом и поплелся поднимать оружие. — Это нечестно, — буркнул он, отряхивая лезвие от песка. Песок пустыни был мелким, как мука, и противно скрипел на зубах, если ветер заносил его в рот. Ширасэ сплюнул. — В бою нет понятия «честно». Есть «живой» и «мертвый». — Кайоши присел перед ним на корточки, и его колени хрустнули — сказалась бессонная ночь и жесткая земля. Он взял руку Ширасэ в свои ладони — большие, мозолистые, с пальцами, которые помнили тысячи схваток. — Смотри. Запомни три правила. Он начал поправлять хватку, разгибая один палец за другим. — Первое: пальцы не должны сжимать рукоять мертвой хваткой. Держи так, будто у тебя в руке птица. Сильно, чтобы не улетела, но достаточно слабо, чтобы не задушить. — Птица? — Ширасэ скосил глаза на свою руку, смешно сморщив нос. На переносице у него блестели капельки пота — утро уже начинало припекать. — Представь, что держишь воробья. — А я никогда не держал воробья. — Голос мальчишки звучал обиженно. — Тогда представь, что держишь яйцо. Не раздави. Ширасэ попробовал ослабить хватку. Получилось не сразу — пальцы привыкли сжимать все мертвой хваткой, годами выживания в жестоком мире. Кайоши видел, как дрожат мышцы на его худой руке — мальчишка старался изо всех сил. — Второе: локоть всегда чуть согнут. Если выпрямишь руку полностью, противник может выбить оружие или сломать тебе локоть. Понял? — Понял, — кивнул Ширасэ, поправляя руку. В движении появилась какая-то неуклюжая грация — как у щенка, который учится ходить. — Третье: смотри не на кинжал, а на противника. Оружие – продолжение руки, оно само знает, куда лететь. Глаза должны видеть цель, а не клинок. Мальчишка старательно вытаращился в пространство перед собой, но взгляд то и дело скашивался на кинжал. Солнце играло на лезвии, пуская зайчиков — от этого было трудно оторваться. — Не получается, — признался он, шмыгнув носом. — Получится. Всему свое время. — Кайоши поднялся, отряхивая колени от песка. Мелкие крупицы были горячими даже сквозь ткань штанов — земля быстро нагревалась под палящим солнцем пустыни. Он отошел на пару шагов, встал так, чтобы солнце было за спиной — теперь Ширасэ придется щуриться, глядя на него. Маленькая хитрость, но в бою каждая мелочь имеет значение. — А теперь попробуй ударить меня. — Что? — Ширасэ удивился так, что чуть не выронил своё орудие из ослабевшей хватки. — Ударить? Тебя? — Да. Я буду уворачиваться. А ты должен попасть. — А если попаду? — Не попадешь. Но попробуй. Ширасэ набычился, сжал кинжал, тут же получил подзатыльник — легкий, скорее для порядка, вспомнил про птицу, поправил хватку и рванул вперед. Он бежал, поднимая ногами облачка золотистой пыли, и в каждом его движении читалась отчаянная решимость. Солнце слепило глаза, пот заливал лицо, но он не останавливался — нёсся на Кайоши, как маленький разъяренный зверек. Кайоши даже не шевельнулся. Просто чуть сместил корпус в сторону — на миллиметры, неуловимо — и мальчишка пролетел мимо, едва не упав, взметнул новое облако пыли. — Медленно, — прокомментировал Кайоши, скрещивая руки на груди. Ветер пустыни трепал его волосы, раздувал легкую рубаху. — Предсказуемо. Ты бежал по прямой, как бык на тореадора. Умный противник просто отойдет в сторону. Ширасэ развернулся, злой и раскрасневшийся, с разводами пота и пыли на лице, и снова бросился в атаку. Снова мимо. Еще раз — опять мимо. С каждым разом он дышал все тяжелее, грудь ходила ходуном, но останавливаться не думал. — Нечестно! — выдохнул он, запыхавшись, и упал на колени, упираясь руками в горячий песок. — Ты просто уворачиваешься! — В бою нет такого понятия, как «честно», — напомнил Кайоши, подходя ближе. Тень от него упала на мальчишку, принося краткую прохладу. — Попробуй иначе. Не беги прямо. Сделай обманное движение. — Какое? — Покажи, что хочешь ударить слева, а сам бей справа. Ширасэ задумался, покусывая губу — нижняя губа у него уже была искусанной в кровь, привычка, от которой мать никак не могла его отучить. Мальчик кивнул, поднялся, отряхнул колени. Встал в стойку, изобразил замах слева, и когда Кайоши качнулся вправо — ударил... снова слева. Кайоши перехватил его руку, останавливая удар в сантиметре от своего бедра. Ладонь у мальчишки была горячей и мокрой от пота, запястье — тонким, как у птенца. — Почему снова слева? — Я забыл, — честно признался Ширасэ, глядя в землю. На глазах у него блестели слезы — от обиды, от усталости, от жары. — Разволновался. — Ничего. — Кайоши отпустил его руку, легонько взъерошил мокрые волосы. — В следующий раз получится. — А когда будет следующий раз? — Прямо сейчас. И они продолжили. Раз за разом Ширасэ бросался в атаку, раз за разом промахивался, злился, пробовал снова. Солнце поднималось все выше, и тени становились короче. Воздух дрожал над раскаленным песком. Кайоши терпеливо уворачивался, подсказывал, поправлял, объяснял. Пот лил с них обоих градом. Рубаха Кайоши промокла насквозь и прилипла к спине, обрисовывая каждый мускул. Через полчаса мальчишка выдохся окончательно. Просто рухнул на землю, раскинув руки в стороны, и лежал, глядя в выцветшее небо. Грудь его тяжело вздымалась, на лбу пульсировала жилка. — Ты... — выдохнул он, с трудом ворочая языком, — ты вообще устаешь? — Устаю, — Кайоши присел рядом, тоже тяжело дыша. Он вытащил флягу с водой, протянул мальчишке. — Просто не показываю. Ширасэ жадно припал к горлышку, вода потекла по подбородку, смешиваясь с потом и пылью. — А почему не показываешь? — Потому что враг не должен знать, что я устал. Если враг видит усталость, он ждет, когда силы кончатся, и добивает. Ширасэ задумался, перекатывая во рту воду. Сорвал травинку — жесткую, колючую пустынную траву — пожевал, скривился от горечи. — Дядя Кайоши, — спросил он вдруг, глядя в небо, — а ты кем был раньше? Ну, до того, как память потерял? — Я уже говорил. Жрецом. — Врешь, — спокойно сказал мальчишка, даже не поворачивая головы. Кайоши поднял бровь: — С чего ты взял? — Ты двигаешься не как жрец. — Ширасэ сел, обхватив колени руками, и посмотрел на Кайоши в упор. В его глазах — темно-карих, почти черных — не было детской наивности. Только взрослая, выстраданная серьезность. — Жрецы – они медленные. Спокойные. Они молятся и лечат. А ты – быстрый. Ты как зверь. Как барханный кот, который замер в песке и ждет. Моя мама рассказывала, что такие движения бывают только у тех, кто рожден для войны. — Твоя мама много чего рассказывала. — Она вообще умная была. — В голосе мальчишки послышалась тоска, такая глубокая, что Кайоши на мгновение забыл, как дышать. Ширасэ смотрел куда-то вдаль, за стены города, туда, где бескрайняя пустыня встречалась с небом. — Она говорила, что боги когда-то ходили по земле. Не такие, как сейчас, которые сидят на небесах и ничего не делают, а настоящие. Которые спускались к людям, учили их, помогали. Кайоши замер. Ветер стих — на секунду показалось, что даже пустыня затаила дыхание. — Что за боги? — Ну, — Ширасэ наморщил лоб, вспоминая, и на переносице у него собрались смешные складки, — мама говорила, что был один бог... она называла его Огненным. Он спускался с небес и учил людей любить. По-настоящему. Не так, как звери, а... с огнем внутри. Чтобы сердце горело. Кайоши почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Глубоко, в самой сердцевине, там, где даже голоса не могли достать. Он вспомнил — точно. Он спускался к людям, учил их чувствовать. Дарил им огонь — не тот, что жжет кожу, а тот, что жжет душу. — И что еще? — Еще он дал им огонь. Не тот, который от молнии, а настоящий, который можно хранить в очаге и греться. И эмоции – мама говорила, что раньше люди были как камни, холодные и пустые, а этот бог научил их смеяться и плакать, радоваться и горевать. Она говорила, что без него мы были бы как ящерицы – просто едим, спим, размножаемся. А он сделал нас людьми. — Интересная легенда, — сказал Кайоши, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но внутри у него все дрожало, как струна. — Это не легенда! — Ширасэ даже вскочил от возбуждения, подняв тучу пыли. — Это правда! Мама никогда не врала! Она говорила, что этот бог был самым лучшим. А потом его изгнали другие боги, потому что завидовали. Потому что люди полюбили его больше, чем их. И он упал с небес куда-то на землю, и с тех пор его никто не видел. Мальчишка говорил, и с каждым словом Кайоши чувствовал, как по спине бегут мурашки, несмотря на жару. Он вспомнил свое падение — бесконечный полет сквозь слои реальности, ветер, срывающий божественную суть, крик, застрявший в горле. И пустоту после. — Ты веришь в это? — Верю. — Ширасэ посмотрел на него в упор, не мигая. Солнце стояло прямо за его спиной, и казалось, что мальчишка светится изнутри. — И знаешь что? Ты похож на него. — На бога? — На того, о ком мама рассказывала. У тебя глаза горят, как у него. — Ширасэ шагнул ближе, заглядывая Кайоши в лицо. — В них есть огонь. И ты учишь меня любить. — Любить? — Кайоши усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я учу тебя убивать. — Это одно и то же. — Ширасэ сказал это так просто, будто речь шла о погоде или о том, что на обед будет похлёбка. — Мама говорила: кто умеет убивать, тот умеет и защищать. А защищать – это и есть любовь. Если ты любишь, ты защищаешь. Если защищаешь – значит, любишь. Кайоши смотрел на этого странного мальчишку и не находил слов. В десятилетнем ребенке было столько мудрости, сколько иные старики за жизнь не накапливали. Ветер пустыни трепал его спутанные волосы, и в этом свете, в этом движении было что-то древнее, правильное, настоящее. — Твоя мама была удивительной женщиной, — сказал он наконец. Голос его сел, пришлось откашляться. — Была, — кивнул Ширасэ. И вдруг спросил, глядя прямо в глаза — Дядя Кайоши, а ты - и есть тот бог? Тишина повисла над пустырем такая густая, что ее можно было резать ножом. Где-то далеко закричала птица — сокол, высматривающий добычу. Ветер шелестел жесткой травой, гоняя по песку мелкие камешки. Солнце палило немилосердно, но Кайоши вдруг стало холодно. Он смотрел в глаза мальчишке — серьезные, требующие правды. В них не было страха. Только ожидание. — А если я скажу «да»? — спросил он тихо. Так тихо, что ветер унес его слова, и пришлось повторить. Ширасэ моргнул. Потом улыбнулся — светло, радостно, по-детски, и эта улыбка озарила все его чумазое лицо. — Тогда круто, — сказал он просто. — Я всегда хотел встретить бога. Тем более такого, про которого мама рассказывала. — Ты не боишься? — А чего бояться? — Ширасэ пожал плечами, и в этом движении была такая естественная, такая человеческая простота. — Ты хороший. Ты нас с Ширикой защищаешь. Ты меня учишь. Ты мне кинжал подарил. Какой смысл бояться хорошего? Кайоши молчал. Внутри него что-то переворачивалось, таяло, оттаивало. Лёд, которым он оброс за год скитаний, трескался и осыпался. Этот ребенок, этот странный мальчишка с волчьими глазами и сердцем, полным веры, принимал его таким, какой он есть. Без условий. Без страха. Без осуждения. — Спасибо, — сказал Кайоши хрипло. В горле стоял ком. — За что? — За то, что ты есть. Ширасэ смутился, отвернулся, уставился куда-то в сторону развалин. Но Кайоши успел заметить, как дрогнули его губы и как на глазах блеснула влага — то ли пот, то ли слезы. — Ладно, — буркнул мальчишка, шмыгнув носом. — Давай дальше тренироваться. А то болтаем, болтаем, а солнце вон уже где. Ширика скоро на обед звать придет. — Давай.

Они тренировались еще час.

Солнце поднялось уже высоко, и пустырь превратился в раскаленную сковороду. Воздух дрожал и струился миражами — казалось, что в развалинах плещется вода, а стены плавятся и текут, как воск. Даже ящерицы попрятались в тень, и только цикады стрекотали где-то в высохшей траве, создавая невыносимый монотонный звон. Кайоши показывал Ширасэ базовые стойки, учил правильно дышать — глубоко, животом, чтобы не задыхаться в бою. Объяснял, как распределять вес тела, чтобы удары были сильнее, а движения — быстрее. Мальчишка впитывал всё, как губка, повторял снова и снова, падал в горячий песок, обжигая ладони, поднимался, пробовал опять. — Смотри, — Кайоши встал в стойку, и песок под его ногами просел, образуя две ямки. — Когда ты нападаешь, ты должен быть как вода. Текучим. Если будешь твёрдым, как камень, тебя разобьют. Если будешь как вода – обтечёшь любой удар и найдёшь брешь. — Как вода, — повторил Ширасэ, пытаясь повторить движение. Его руки двигались коряво, но старательно, ноги заплетались, но он не сдавался. Пот катился по его лицу градом, оставляя на коже светлые дорожки, смывая пыль. — У тебя хорошо выходит. — Правда? — спросил мальчишка, на время даже позабыв об усталости. — Правда. Ты талантлив. — Мама говорила, что я в нее пошел. Она тоже была воином. — Была? — Да. — Ширасэ опустил кинжал, замер, глядя куда-то вдаль, за барханы. — Она погибла, когда защищала нашу деревню. От бандитов. — Голос его звучал спокойно, без надрыва, но Кайоши видел, как дрожат его пальцы на рукояти кинжала. — Ширика тогда отправила меня прятаться в колодец - старый, высохший, а сама побежала помогать. Но не успела. Мама убила троих, прежде чем её... — он запнулся, сглотнул. — В общем, она была сильной. Кайоши положил руку ему на плечо. Плечо было острым, горячим, вздрагивало мелкой дрожью. — Твоя мама – герой. — Знаю. — Ширасэ поднял голову, и в его глазах, мокрых от пота и слез, горел огонь. — Я хочу стать таким же сильным, как она. Чтобы защищать Ширику. Чтобы её никто никогда не тронул. Чтобы никто не смел даже смотреть на неё косо. — Станешь. Я тебе помогу. — Обещаешь? — Обещаю. Они смотрели друг на друга — падший бог и маленький мальчик, потерявший родителей. Ветер пустыни дул им в спины, принося запах песка и далеких оазисов. И в этот момент между ними возникла связь — та самая, что бывает только между теми, кто понимает боль друг друга. — Дядя Кайоши, — Ширасэ вдруг замялся, переминаясь с ноги на ногу. Песок скрипел под его стоптанными башмаками. — А можно я буду звать тебя... ну... не дядей? — А как? — Не знаю. Просто Кайоши? Или... — он покраснел так, что даже сквозь слой пыли и пота стало видно. — Нет, это глупо. — Говори. Мальчишка помолчал, ковыряя носком песок. Потом поднял глаза и выпалил на одном дыхании: — Можно я буду звать тебя старшим братом? Ну, если ты не против... У меня никогда не было брата. А ты идеально подходишь на его роль. Защищаешь, учишь. Кайоши моргнул. Потом улыбнулся — тепло, искренне, так, как не улыбался уже очень давно. — Можно. — Правда? — Ширасэ просиял так, будто ему подарили весь мир. Будто все сокровища пустыни разом сложили к его ногам. — Правда. Только не при Ширике. Она меня убьет, если узнает, что я разрешил. — Договорились! — Ширасэ захихикал, приплясывая на месте. — Старший брат Кайоши. Круто звучит! Круче некуда! — А теперь давай тренироваться дальше, младший брат Ширасэ. — Давай! — А теперь, — сказал Кайоши спустя еще час, когда солнце достигло зенита и тени исчезли совсем, превратив пустырь в адское пекло, — давай попробуем настоящий бой. Ширасэ, уже изрядно уставший, но горящий энтузиазмом, встрепенулся, как молодой барханный кот, учуявший добычу: — Настоящий? — Почти настоящий. Я буду нападать по-настоящему, но сдерживая силу. А ты должен защищаться и контратаковать. — А если я тебя пораню? — Не поранишь. — А если пораню? — Тогда я скажу «спасибо» за хороший урок. — Кайоши достал свои кинжалы — парные, изогнутые, с лезвиями, которые, казалось, пили свет. Они сверкнули на солнце, выбросив сноп искр. — Готов?

Ширасэ сглотнул, комок в горле дёрнулся. Сжал свой маленький кинжал, встал в стойку — неуклюже, но старательно. Кивнул.

— Готов.

— Тогда начали.

Кайоши двинулся вперед. Медленно, чтобы мальчишка успевал реагировать. Песок шелестел под его ногами, вздымаясь мелкими облачками. Ширасэ отступил, выставив кинжал перед собой. Руки его дрожали — от напряжения, от страха, от жары.

— Не отступай, — сказал Кайоши, делая круг. Голос его звучал спокойно, как журчание ручья в пустыне. — Если отступаешь, даешь противнику преимущество. Двигайся по кругу, ищи брешь. Ширасэ послушался, начал смещаться в сторону. Песок скрипел под его башмаками, оставляя глубокие следы. Кайоши следовал за ним, сохраняя дистанцию, как хищник, преследующий добычу. — Хорошо. А теперь представь, что я – тот, кто обижает Ширику. Что ты будешь делать? Глаза мальчишки вспыхнули. В них зажегся такой огонь, что Кайоши на мгновение стало не по себе. Ширасэ вдруг перестал бояться, перестал думать о технике, о правилах, о правильной стойке — просто рванулся вперед с криком, целясь кинжалом в ногу Кайоши. Кайоши легко ушел, сделав неуловимое движение корпусом, но отметил про себя: скорость увеличилась втрое. Гнев — хороший стимул. Опасный, но хороший. — Неплохо. Но гневом нужно управлять. Если ты просто злишься, ты слепнешь. А слепой воин – мёртвый воин. Он сделал выпад — медленный, заметный, специально давая мальчишке время среагировать. Ширасэ отбил кинжал и попытался контратаковать. Кайоши отступил, пропуская удар мимо, и кинжал мальчишки лишь разрезал воздух. — Уже лучше. Ты не просто бежишь, а думаешь. Они кружили по пустырю, вздымая песок. Кайоши атаковал, Ширасэ защищался и пытался отвечать. Раз за разом мальчишка пропускал удары — несильные, контрольные, но обидные. Каждый удар отбрасывал его назад, заставлял спотыкаться, падать, подниматься. — Не расстраивайся, — говорил Кайоши, видя, как у Ширасэ на глаза наворачиваются слезы, смешиваясь с потом и пылью. — Я тренируюсь "тысячи" лет. Ты – несколько часов. Сравнивать нас нельзя. — Но я хочу быть сильным! — выкрикнул Ширасэ, размазывая слезы по щекам, оставляя на грязном лице светлые полосы. — Хочу защищать Ширику! Хочу, чтобы никто не смел нас трогать! Хочу быть как мама! — Будешь. Обязательно будешь. Но для этого нужно учиться. Падать. Подниматься. Падать снова. И снова подниматься. Только так рождается сила. Понимаешь? Ширасэ шмыгнул носом, вытер глаза грязным рукавом. Кивнул. — Ладно. Давай еще. — Давай. Они продолжили. Солнце палило нещадно, и даже ветер стих, спрятался где-то за барханами. Воздух застыл, как кисель, и каждый вздох давался с трудом. Но они продолжали. Медленно, но верно движения Ширасэ становились увереннее. Он перестал смотреть на кинжал, научился чувствовать противника, начал предугадывать движения Кайоши. Теперь он не просто бросался вперед, а выбирал момент, искал слабину, пробовал разные углы атаки. — Умница, — похвалил Кайоши, когда Ширасэ в очередной раз увернулся от его выпада и даже попытался контратаковать. — Ты схватываешь на лету. — Правда? — Правда. У тебя талант. Настоящий. Ширасэ просиял так, что, казалось, засветился ярче солнца. И в этот момент Кайоши принял решение. — А теперь, — сказал он, останавливаясь и пряча один кинжал в ножны, — я позволю тебя победить. — Что? — Ширасэ замер с открытым ртом. — Я сделаю ошибку. А ты должен ее использовать. Смотри внимательно. Кайоши сделал ложный замах справа — широко, театрально — и специально открылся слева. Открылся так, что даже слепой бы заметил. Ширасэ не поверил сначала, замешкался, глядя на Кайоши с подозрением. — Ну же, — подбодрил Кайоши. — Чего ждёшь? Мальчишка моргнул, переводя взгляд с открытого бока на лицо Кайоши и обратно. И вдруг понял. Рванулся вперед, целясь кинжалом прямо в открытое место. Остриё уперлось в плотную ткань Кайоши, не причинив вреда — кинжал был слишком мал, чтобы пробить такой плотный материал, да и бог специально подставился так, чтобы удар пришелся по касательной. Но главное — Ширасэ попал. — Попал! — заорал мальчишка так, что, наверное, в самом центре Цзиньша было слышно. — Я попал! Я победил! — Попал. — Кайоши улыбнулся, убирая второй кинжал. — Молодец. — Я победил! Я победил бога! — Ширасэ подпрыгивал на месте, размахивая кинжалом, заставляя песок взметаться вокруг него золотистыми фонтанами. — Тише, — шикнул Кайоши, оглядываясь на развалины. — Не кричи на весь пустырь. Мало ли кто услышит. Ширасэ зажал рот руками, но глаза его сияли так, что светились, наверное, даже в темноте. Он приплясывал на месте, не в силах успокоиться. — Старший брат! — выпалил он, забыв о конспирации. — Это было круто! Я правда победил? — Правда. — Я теперь сильный? — Ты на пути к силе. Главное — не останавливайся. — Кайоши присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчишкой. — Запомни этот момент. Запомни, как ты победил. И в следующий раз, когда будет трудно, вспоминай его. Ширасэ кивнул, серьезный вдруг, как сто лет. И вдруг, не сговариваясь, крепко обнял Кайоши за шею, прижимаясь чумазым лицом к его плечу. — Спасибо тебе, — сказал он в грудную клетку дрожащим голосом. — За всё. За то, что учишь. За то, что веришь. За то, что... что ты есть. Кайоши замер. Потом осторожно, словно боясь спугнуть, обнял мальчишку в ответ. — Тебе спасибо, — сказал он тихо. — За то, что веришь. За то, что принимаешь. За то, что называешь братом. Они стояли так посреди пустыря, прижатые друг к другу, и солнце палило им в спины, и ветер пустыни ласкал разгоряченную кожу, и где-то далеко, за барханами, кричали верблюды, и жизнь казалась почти прекрасной. — Старший брат, — сказал вдруг Ширасэ, не отрывая лица от его плеча. — Да? — А та женщина... ну, которую ты любишь... она тоже богиня? — Да. — И она красивая? — Очень. — Кайоши улыбнулся, вспоминая лицо Люкси в лунном свете. — Самая красивая во всех мирах. — А она полюбит меня? — Ширасэ поднял голову, и в глазах его была такая надежда, что у Кайоши сжалось сердце. — Обязательно, — сказал он твердо. — Потому что тебя невозможно не полюбить. Ты – самый лучший младший брат во Вселенной. Ширасэ засмущался, уткнулся лицом обратно в грудь, но было видно, что ему приятно. Очень приятно. — Ладно, — буркнул он, наконец убрав руки от тела Кайоши. — Пойдем есть. А то я устал как собака, и живот уже к спине прилип. — Пойдем. Они пошли к трактиру — падший бог и маленький мальчик, нашедшие друг друга в этом жестоком мире. Песок скрипел под ногами, солнце слепило глаза, но они шли, и в этом движении было что-то древнее и правильное. У самого входа их ждала Ширика. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на них — с подозрением, с теплотой, с чем-то еще, что сама боялась признать. — Загонял ребенка? — спросила она у Кайоши, но в голосе не было злости. — Я сам! — встрял Ширасэ. — Я тренировался! И я победил! Представляешь, Ширика, я победил! — Победил? — Она подняла бровь. — Кого? — Его! — Ширасэ ткнул пальцем в Кайоши. — В честном бою! Ширика посмотрела на Кайоши долгим взглядом. Тот пожал плечами, пытаясь спрятать улыбку. — Было дело. — Ага, — фыркнула Ширика, но в уголках ее губ дрожала улыбка. — Ладно, пошли. Я обед сготовила. А то вы тут совсем отощаете на своих тренировках.

Они вошли в трактир. А солнце пустыни продолжало свой бесконечный путь по небу, освещая город Цзиньша, и развалины, и барханы, и весь этот огромный, жестокий и прекрасный мир.

— Старший брат, — шепнул Ширасэ, когда они поднимались по лестнице. — Да? — Ты самый лучший. Кайоши улыбнулся, взъерошил его мокрые волосы. — Ты тоже, малой. Ты тоже. Внутри трактира «Калар» царил привычный полуденный хаос. Гул голосов наёмников, собравшихся за кружкой пива после утренних заказов. Звон посуды из кухни, где хозяин, толстый краснолицый дядька по прозвищу Рыжий Боров, орал на поварят. Скрип половиц под ногами многочисленных посетителей. Запах жареного мяса, дешёаого вина и человеческого пота — обычный запах обычного трактира в обычном городе пустыни. Кайоши и Ширасэ вошли в здание, и на них тут же обрушилась эта какофония. После тишины пустыря, нарушаемой только стрекотом цикад и шелестом ветра, такие резкие звуки были для них оглушительны. Ширасэ сморщился и потер уши. — Как они могут так орать с утра? — пожаловался он, не меняя свою физиономию. — Уже не утро, — усмехнулся Кайоши. — Полдень. Самое время для обеда. Они пробрались к своему столу в дальнем углу — единственному месту, где можно было относительно спокойно поесть, не опасаясь, что кто-то влезет в разговор или, того хуже, в тарелку. Ширика уже сидела там. Перед ней стояла дымящаяся миска с похлёбкой, но она не ела — смотрела куда-то в сторону, и взгляд ее был странным. Мягким. Почти мечтательным. Было непонятно - она о чем-то думает…или о ком-то? Кайоши проследил за этим взглядом и усмехнулся про себя. В другом конце зала, у стойки, стоял Мэсэйоши. Он разговаривал о чём-то с хозяином, но краем глаза постоянно поглядывал в их сторону. Вернее — на Ширику. — Интересно, — шепнул Кайоши Ширасэ, — давно они так? — Кто? — не понял мальчишка. — Они. — Черноволосый кивнул на сестру, потом на Мэсэйоши. Ширасэ глянул, закатил глаза и театрально вздохнул: — Ой, ну не говори. Уже несколько дней. Ширика делает вид, что не смотрит, а сама только и делает, что пялится. А он делает вид, что не замечает, а сам - ровно так же, как Ширика. Бесит. — Бесит? — Ну да. — Ширасэ плюхнулся на лавку. — Они же друг друга хотят, это всем понятно. Даже коту понятно. А придуриваются, как маленькие. Взрослые называются. Кайоши рассмеялся. Громко, от души, привлекая внимание соседей. — Ты прав, малой. Взрослые – дураки. — Ага. — Ширасэ уже тянулся к хлебу, лежавшему на столе. — Я вот, когда вырасту, если кого-то полюблю, сразу скажу. Чего тянуть? — Мудро. — А то. Они уселись за стол. Ширика, услышав их голоса, встрепенулась, словно очнулась от сна, и уставилась на брата: — Руки помыл? — Ага, — соврал Ширасэ, уже жуя хлеб. — Врёшь. — Ну и что? Ширика вздохнула, но спорить не стала. Перевела взгляд на Кайоши, задержалась на его лице чуть дольше, чем нужно, и спросила: — Ну как он? Не загонял? — Он молодец, — Кайоши сел напротив, взяв себе миску с похлёбкой, которую услужливо поставила подошедшая официантка. — Талантливый. Упрямый. Будет воин. Ширасэ аж раздулся от гордости. — Слышала? Я талантливый! — Слышала. — Ширика не смогла сдержать улыбку. — Только ты все равно сначала поешь, а потом хвались. В этот момент к их столу подошёл Мэсэйоши. В руках у него была кружка с чаем и тарелка с лепешками. Он остановился, как будто раздумывая о чем-то, и спросил с деланым равнодушием: — Свободно? — Садись, — Кайоши кивнул на место рядом с собой. Мэсэйоши сел. Рядом с Ширикой. «Случайно», конечно. Но Кайоши видел, как дрогнула его рука, когда он ставил кружку, и как Ширика вдруг заинтересованно уставилась в свою миску, хотя та уже была пуста. — Ну как тренировка? — спросил Мэсэйоши, разламывая лепешку. — Отлично! — выпалил Ширасэ с набитым ртом. — Я победил! В честном бою! — Победил? — Мэсэйоши поднял бровь, глянул на Кайоши. Тот едва заметно пожал плечами и улыбнулся. — Было дело. — Понятно. — Мэсэйоши усмехнулся. — Значит, тренировки идут по плану. — Ага! — Ширасэ, не прекращая жевать, начал рассказывать про всё своё утро в мельчайших подробностях: как он атаковал, как уворачивался, как сделал обманное движение, но на самом деле нет, и как нанес решающий удар. Руки его летали в воздухе, описывая круги, из-за чего кусочки еды разлетались в разные стороны. Ширика слушала, улыбалась, но краем глаза поглядывала на Мэсэйоши. А Мэсэйоши, слушая Ширасэ, нет-нет да и косился на Ширику. Кайоши наблюдал за этим с легкой усмешкой. Интересно, они сами не замечают, что со стороны выглядят как парочка влюбленных подростков? Наверное, нет. Влюбленность вообще лишает способности видеть себя со стороны. — ...а потом я как прыгну, а он как увернется, а я как — бац! — Ширасэ чуть не опрокинул миску с похлебкой. — И попал! — Молодец, — Мэсэйоши потрепал его по голове, но взгляд его снова скользнул к Ширике. — А ты чего такая молчаливая? — Я? — Ширика вздрогнула, будто ее застали за чем-то постыдным. — Я слушаю. — Слушаешь? — Да. — Она вдруг покраснела и уставилась в свою пустую миску. — Ширасэ, доедай быстрее, у нас еще дела. — Какие дела? — удивился мальчишка. — Ну... дела. — Ширика явно импровизировала. — Надо на рынок сходить. За продуктами. — Мы только что поели! — На завтра. — Ширика, ты какая-то странная, — констатировал Ширасэ и вернулся к еде. Мэсэйоши спрятал улыбку в кружке с чаем. Кайоши фыркнул в свою похлебку. Ширика покраснела еще сильнее и теперь уже точно смотрела только в миску. За соседним столом кто-то громко выругался, заспорили о ценах на заказы. Кто-то заказал еще пива. Кто-то пел пьяную песню. Жизнь в трактире кипела своим чередом - как и всегда. — Слышали новости? — вдруг спросил Мэсэйоши, отставляя кружку. — Какие? — Кайоши насторожился. Что-то в голосе друга заставило его внутренне подобраться. — С утра в гильдии говорили. В охотничьих угодьях творится что-то странное. — Странное? — Ширика подняла голову, забыв о смущении. — Монстров стало больше. В два раза, говорят. И сильнее. Обычные данджи, где раньше новички тренировались, теперь опасны даже для опытных. Несколько групп не вернулось. Кайоши почувствовал, как внутри похолодело. Трещины. Он знал, что это связано с трещинами. Знал, потому что чувствовал — там, глубоко, где жили голоса, что-то менялось. — Это не все, — продолжил Мэсэйоши. — Говорят, вчера вечером видели странный свет над пустыней. Багровый. И земля дрожала. — Землетрясение? — предположила Ширика. — Нет. — Мэсэйоши покачал головой. — Не похоже. Скорее... разломы. Те самые, о которых говорят уже несколько недель. Ширасэ перестал жевать и смотрел на взрослых круглыми глазами. — А это опасно? — Не знаю, — честно ответил Мэсэйоши. — Пока никто не знает. Кайоши молчал. Он чувствовал на себе взгляд Ширики — вопросительный, тревожный. Знал ли он больше, чем говорил? Знал. Но не мог рассказать. Не здесь. Не сейчас. — Надо быть осторожнее, — сказал он наконец. — Пока не поймем, что происходит, лучше не соваться в данджи. — Согласен. — Мэсэйоши кивнул. — Я своим в гильдии уже сказал. Пусть берут только проверенные заказы, в городе. — А вы? — спросила Ширика. — Вы же наемники. Вам же надо работать. — Надо. — Мэсэйоши посмотрел на нее. — Но не ценой жизни. Их взгляды встретились. На секунду — всего на секунду — между ними проскочило что-то такое, что воздух стал плотнее. Кайоши почувствовал это даже на своем месте. Ширасэ закатил глаза и демонстративно закашлялся. — Ой, только не начинайте, — пробурчал он себе под нос. — Что? — Ширика и Мэсэйоши спросили одновременно и одновременно смутились. — Ничего. — Ширасэ уткнулся в миску. — Я ничего не сказал. Кайоши рассмеялся. Напряжение разрядилось, но осадок остался. И в воздухе, и в мыслях. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду, отдохну немного. Ночь была долгая. — Да, конечно. — Ширика кивнула. — Мы тут посидим еще. Кайоши вышел из-за стола и направился к лестнице. Но перед тем как уйти, оглянулся. Ширика и Мэсэйоши сидели рядом и делали вид, что смотрят в разные стороны. Но их руки на столе лежали так близко, что еще немного — и соприкоснутся. — Влюбленные дураки, — прошептал Кайоши, улыбаясь, и пошел наверх. В комнате было душно. Кайоши открыл окно, впуская горячий воздух пустыни, и сел на кровать. Мысли роились в голове, не давая покоя. Трещины росли. Монстров становилось больше. Мир менялся. И он, Кайоши, был в центре этих перемен. Он чувствовал это каждой клеткой своего израненного тела. Голоса зашевелились на границе сознания, зашептали: — Ты чувствуешь? Они растут. Наша сила растет. Скоро... скоро мы сможем выйти. — Заткнитесь, — устало ответил Кайоши. — Не сейчас. — А когда? Когда будет слишком поздно? Когда мир рухнет? — Я сказал – заткнитесь. Голоса обиженно замолчали, но не ушли. Они всегда были рядом. Ждали. Кайоши лег на кровать, закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Люксаны. Ее глаза, полные слез. Ее губы, шепчущие слова любви. Ее руки, тянущиеся к нему. — Где ты сейчас? — прошептал он. — Что с тобой? Ответа не было. Только ветер пустыни шуршал за окном, да где-то внизу шумел трактир.

В то же самое время, далеко за пределами мира смертных, в Чертогах Безмолвия, собирался Совет.

Двенадцать богов восседали за круглым столом из лунного камня. Их лица были мрачны. Воздух вокруг вибрировал от напряжения. Люксана сидела во главе стола — главная богиня, хранительница равновесия. Лицо её было спокойно, но внутри бушевала буря. Каждый мускул был напряжен, каждое движение контролируемо. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. — Трещины растут, — говорил бог Земли, низкий, могучий, с кожей, напоминавшей гранит. — В мире смертных их количество увеличилось втрое за последний месяц. Они появляются повсюду – в лесах, в пустынях, даже в городах. — Мы знаем, — оборвала его богиня Теней, чья фигура клубилась мраком. — Скажи нам то, чего мы не знаем. — Я скажу. — Бог Земли нахмурился, и от этого движения задрожали стены Чертогов. — Из этих трещин исходит сила. Древняя. Та, что была до нас. Она питает монстров в мире смертных. Они становятся сильнее. Умнее. Злее. — И? — богиня Войны, высокая женщина с глазами, горящими алым пламенем, подала вперед. — Смертные справятся. Они всегда справлялись. — Не на этот раз. — Бог Земли покачал головой. — Я чувствую. Эта сила растет. И если мы ничего не сделаем, она вырвется наружу. — Что ты предлагаешь? — спросила Дианес. Голос ее звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Она знала, кто источник этой силы. Знала, но не могла сказать. — Закрыть трещины. — Бог Земли стукнул кулаком по столу. — Всем, что у нас есть. Запечатать их, пока не стало поздно. — Это невозможно, — возразила богиня Мудрости, старая женщина с глазами, в которых плескалась вечность. — Трещины – не просто разрывы в земле. Это разрывы в реальности. Чтобы запечатать их, нужна сила, равная той, что их создала. — А кто их создал? — тихо спросила богиня Теней. — Кто или что? Все взгляды обратились к Люкси. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Вы смотрите на меня, — сказала она спокойно. — Но я не создавала трещин. — Мы знаем, — кивнула богиня Мудрости. — Но мы знаем и другое. Трещины появились в тот самый день, когда Кайоши был изгнан. Люксана замерла. Внутри нее все сжалось в тугой узел. — Ты хочешь сказать, что это он? — Я хочу сказать, что это может быть связано. — Богиня Мудрости смотрела на нее пристально, изучающе. — Ты знаешь, где он сейчас? — Нет. — Хранительница солгала, и боги, кажется, поверили. — После изгнания я не следила за ним. — Зря. — Бог Земли нахмурился. — Если он источник проблем, его нужно найти. И уничтожить. — Уничтожить? — голос Люксаны дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Он уже смертен. Зачем его уничтожать? — Затем, что даже смертный бог может быть опасен. Особенно если он пал так низко. — Богиня Теней усмехнулась. — Ты же не питаешь к нему никаких нежных чувств, Люксана? — Не питаю, — ответила она ровно. — Я выполняла свой долг на Совете. И буду выполнять его дальше. — Хорошо. — Богиня Теней откинулась на спинку кресла. — Тогда поручим поиски кому-то из смертных. Пусть найдут его и приведут к нам. — Я займусь этим, — вызвался бог Войны. — У меня есть агенты в мире смертных. Они справятся. — Делайте, что хотите. — Люксана поднялась. — Совет окончен. Она вышла, не дожидаясь ответа. В коридоре, за дверями зала, она прислонилась к стене и закрыла глаза. — Прости меня, Кайоши, — прошептала она. — Они идут за тобой.

Где-то далеко, в мире смертных, Кайоши вздрогнул во сне и проснулся. Сердце колотилось как бешеное.

— Что-то случилось, — прошептал он в темноту. — Что-то плохое.

Но ответа не было. Только ветер пустыни шумел за окном, да где-то внизу все еще шумел трактир.

К вечеру жара спала. Пустыня дышала прохладой, и жители Цзиньши высыпали на улицы, наслаждаясь долгожданным облегчением. В «Сломанном клинке» стало еще более оживлённо. Наёмники, возвращающиеся с заказов, со временем заполоняли зал, требуя еды и выпивки. Кто-то играл в кости, кто-то рассказывал байки, кто-то просто пил молча, глядя в одну точку. Кайоши спустился вниз, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Он выспался — немного, но достаточно, чтобы чувствовать себя почти человеком. За своим столом в углу уже сидели все. Ширасэ что-то рисовал углём на дощечке, высунув язык от усердия. Ширика штопала его рубашку — сосредоточенно, ловко орудуя иглой. Мэсэйоши сидел рядом и чистил пистолет — привычное занятие, позволяющее думать о своем. Кайоши подошёл к нему и сел рядом. Никто не поднял головы, но он понимал — его присутствие замечено. И принято. — Как спалось? — спросил Мэсэйоши, не отрываясь от пистолета. — Нормально. — Кайоши помолчал. — Плохие новости? Мэсэйоши поднял голову, посмотрел на него внимательно. — Откуда знаешь? — По лицу вижу. — Понятно. — Мэсэйоши отложил пистолет. — Новости действительно плохие. Только что пришли вести из гильдии. В данжах западного кряжа пропали три группы. Все опытные бойцы. — Все? — Все. Никто не вернулся. Последний сигнал был – они видели что-то большое. Огромное. И красный свет. Кайоши молчал. Ширика перестала шить, замерла и взглянула на них. Даже Ширасэ оторвался от рисования. — Что это? — спросила Ширика тихо. — Не знаю, — ответил Мэсэйоши. — Но мне это не нравится. — Мне тоже, — сказал Кайоши. Он притих на какое-то время, а потом добавил: — Думаю, нам надо готовиться к худшему. — К чему? — К тому, что монстры не остановятся. Что их будет все больше. И что однажды они придут сюда. Повисла тишина. Слышно было лишь ветер пустыни, завывавший за окном. — Тогда мы встретим их, — сказал вдруг Ширасэ. Голос его звучал по-взрослому серьезно. — Мы же воины, да? Мы защитим город. Все посмотрели на него. Маленький, худой, с углём в руках и серьезными глазами. — Да, — сказал Мэсэйоши. — Мы встретим. — И победим, — добавил Кайоши. — Конечно победим! — Ширасэ тряхнул головой. — У нас же есть вы. И я. И Ширика. Нас много. Мы справимся. Ширика улыбнулась — тепло, с материнской гордостью. — Ты у меня самый смелый, — сказала она, притягивая брата к себе. — Отстань, — буркнул он, но не вырывался. Кайоши и Мэсэйоши переглянулись. В глазах друг друга они читали одно и то же: что бы ни случилось, они защитят этих двоих. Во что бы то ни стало. Закат догорал за окнами, окрашивая комнату в багровые тона. Где-то далеко, в темноте, открывались новые трещины. Монстры становились сильнее. Боги строили планы. Но здесь, в маленьком трактире на краю пустыни, четверо человек сидели за одним столом и чувствовали себя в безопасности. Потому что были вместе. — Знаете, — сказал вдруг Ширасэ, — я рад, что мы все встретились. — Я тоже, — ответил Кайоши. — И я, — кивнул Мэсэйоши. — И я, — тихо сказала Ширика. Они сидели молча, глядя друг на друга, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.

А ночь опускалась на Цзиньшу, и звёзды зажигались одна за другой, и пустыня дышала прохладой, и где-то далеко, в Чертогах Безмолвия, Люксана смотрела на те же звезды и думала о нем.

О том, кто изменит всё.