Фармацевт

***

Три недели спустя.       Они не ссорились. Они просто… отдалились.       Это случилось не в один день. Сначала у Рэй начались ночные смены — одна за другой, без выходных. Больница была перегружена, пациентов становилось всё больше, и она возвращалась домой уже под утро, падая на кровать прямо в одежде. Бакуго, в свою очередь, получил новое назначение — серия сложных заданий в другом районе города. Он уходил затемно, возвращался затемно, а иногда и вовсе оставался в агентстве, досыпая на жёстком диване в комнате отдыха.       Их общие вечера — те самые, на кухне, с чаем и разговорами до полуночи — исчезли. Сначала они отменили один, потом второй, потом перестали договариваться вовсе. Акигава говорила себе: «Мы просто заняты». Кацуки говорил себе: «Всё нормально». И они оба врали. Она скучала по нему. Скучала по его ворчанию, по тому, как он поправлял её руки, когда она неправильно держала нож. Скучала по его молчанию — такому, в котором было уютно. Скучала по тому, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит.       Он тоже скучал. Он не говорил этого вслух — не умел. Но каждый раз, проходя мимо её двери, Бакуго замедлял шаг. Каждый раз, замечая через балкон, что на ее кухне опять не горит свет, он чувствовал глухую злость — на себя, на работу, на эту чёртову жизнь, которая разводила их по разным углам.       Они виделись в коридоре. Перекидывались парой фраз. Иногда Бакуго оставлял у её двери контейнер с едой — остывшей, потому что не знал, когда она вернётся. Иногда Рэй оставляла у его двери записку: «Спасибо. Не перетруждайся». Но вечера на кухне исчезли. Разговоры до утра — тоже. И в этой пустоте, которая образовалась между ними, начали расти трещины.

***

      Рэй вышла после смены уставшая, почти валясь с ног. Четыре пациента, на которых пришлось использовать причуду — последний был особенно тяжёлым: ребёнок с сильным приступом астмы, мать в истерике, нужно было срочно что-то делать. И Акигава делала всё, что могла, но внутри остался неприятный осадок — будто она могла больше, будто не доработала.       Рэй стояла на крыльце, щурясь на вечернее солнце, и думала только об одном — дойти до дома и упасть. Глаза слипались, ноги гудели, голова была пустой и тяжёлой одновременно. — Акигава-сан! Она обернулась. Танака — её коллега — выбежал следом, держа в руке её забытый шарф. Он улыбался той открытой, искренней улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ. — Вы забыли! — он протянул шарф, чуть запыхавшись. — Спасибо, Танака, — Рэй взяла шарф, намотала на шею. Тонкий, почти летний — она вообще не понимала, зачем взяла его утром. — Может, кофе? — спросил он, и в его глазах мелькнула надежда. — Я угощаю. Вы сегодня героически работали. Тот ребёнок… если бы не вы… — Танака, — мягко перебила Рэй, — я просто делала свою работу. — И делали её отлично, — он не сдавался. — Правда. Я такого спокойствия под давлением давно не видел. Вы как будто… не знаю. Знаете, что делаете. Всегда.       Рэй устало улыбнулась. Комплименты были приятны, но она знала, куда они ведут. Танака до сих пор смотрел на неё иначе, чем просто на коллегу. Акигава видела это по тому, как он задерживал взгляд, как искал повод заговорить, как расстраивался, когда она отказывалась. — Я очень устала, — честно сказала девушка. — Правда. Единственное, чего я хочу — это добраться до дома и не двигаться. — Понимаю, — Танака кивнул, но не уходил. — Тогда… может, в другой раз?       Она вздохнула. Он был хорошим парнем. Добрым, заботливым, внимательным. И она не хотела делать ему больно. Но внутри, где-то глубоко, Рэй знала — она бы всё равно не смогла ответить ему взаимностью. Не потому, что он плохой. А потому, что её сердце уже было занято. Тем, кто взрывался, когда злился. Тем, кто не умел говорить красиво. Тем, кто оставлял у её двери остывшую еду и писал корявые записки. — Ладно, — сказала медсестра. — Недолго. Просто кофе.       Танака просиял. Они пошли в сторону маленькой кофейни за углом — той самой, где делали хороший капучино и подавали печенье, которое Рэй любила.       Они не заметили, что со стороны улицы на них смотрит Бакуго.

***

      Бакуго возвращался с задания. Уставший, злой, с ещё не зажившей раной на руке, которую он не хотел показывать врачам. Он хотел показать ее Акигаве, но она так и не пришла. Кацуки шёл домой, думая только о том, что Рэй, наверное, уже спит — у неё ночная смена завтра, они не виделись три дня. Три дня. Он считал.       Бакуго уже представлял, как зайдёт в свою пустую квартиру, включит свет на кухне, посмотрит на её кружку, стоящую на столе — она так и не забрала её, а он не отдавал, — и будет сидеть в тишине, слушая, как за стеной не слышно её шагов. И тут он увидел её. Она стояла у входа в кофейню, держа в руках стаканчик, и улыбалась. Тому самому парню. Танаке. Её напарнику. Бакуго замер. Он видел, как Танака что-то говорит, как Рэй смеётся, как она поправляет волосы — этот жест он знал наизусть, она делала так, когда нервничала или когда ей было приятно. Видел, как он подаёт ей салфетку, как их пальцы почти касаются. Что-то внутри него взорвалось. Не причуда. Не нитроглицерин. Что-то другое. Тёмное, тяжёлое, давно копившееся. Ревность. Обида. Страх. Он развернулся и ушёл. Не домой. Просто прочь.

***

      Акигава вернулась домой около одиннадцати. Кофе с Танакой затянулся — он рассказывал о своей семье, о планах, о том, как хочет перевестись в другую бригаду, чтобы работать ближе к дому. Она слушала вполуха, кивала, улыбалась в нужных местах, но думала о другом. О Бакуго.       Он не писал сегодня. Не оставлял еды. Не стучал в стену — у них был свой код: два коротких стука означали «ты как?», один сильный — «я дома», три быстрых — «открывай, я иду». Сегодня было тихо. Полностью. Будто его не существовало.       Рэй подошла к своей двери, достала ключи. И замерла. Дверь Бакуго была приоткрыта. Изнутри пробивался тусклый свет — торшер в углу гостиной. Она не хотела лезть. Правда не хотела. Он имел право на своё пространство, на свою тишину. Но ноги понесли сами. Сердце колотилось где-то в горле. Девушка толкнула дверь и вошла.       В квартире было темно, только свет из коридора падал на пол, выхватывая из темноты его силуэт. Бакуго сидел на диване, сжав кулаки, и смотрел в одну точку — на её кружку, стоящую на столе. Она была пуста. — Кацуки? — позвала она тихо. — Ты чего не спишь? — А ты чего не спишь? — спросил парень. Голос ровный, но в нём чувствовалось напряжение. Как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Я была на работе. Потом… — Потом кофе пила, — перебил он. — С тем парнем. Рэй замерла. — Ты видел? — Видел, — он поднял на неё глаза. В них не было злости. Было что-то другое. Боль. Обида. Страх. Она видела этот взгляд однажды — когда он пришёл к ней с раной, боясь, что она закроет дверь. — Бакуго, мы просто пили кофе. Как коллеги. — Ага, — кивнул он. — Как коллеги. Как соседи. Как просто знакомые. Как все. — Что ты хочешь сказать? — Ничего, — он встал, прошёл к окну, встал спиной. — Иди спать. Поздно. — Кацуки. — Я сказал — иди.       Но Акигава не ушла. Она подошла ближе, остановилась в метре от него. Чувствовала, как дрожат руки — от усталости, от напряжения, от того, что между ними снова вырастала стена. — Если тебе что-то не нравится — скажи, — сказала она. — Не молчи. Не делай вид, что всё нормально, когда это не так. Он резко повернулся. Глаза горели. — А что ты хочешь услышать, Акигава?! — голос сорвался. — Что я не сплю ночами? Что я считаю часы до того момента, когда ты вернёшься? Что я каждый раз, когда вижу вас вместе, хочу взорвать всё к чёртовой матери? — Кацуки шагнул к ней. — Что мне не нравится, как он на тебя смотрит? Как ты ему улыбаешься? Как поправляешь волосы, когда он рядом? Как будто…       Он замолчал, сжал челюсть так сильно, что на лице проступили мышцы, а на шее вздулись вены и артерии. — Как будто я для тебя никто, — закончил он тише. — Как будто всё, что было — ужины, разговоры, ночи на том чёртовом диване — ничего не значило. — Бакуго… — Не перебивай, — он поднял руку, останавливая её. — Я должен сказать. Потому что если не скажу сейчас — я лопну. Он прошёлся по комнате, сжал кулаки, разжал, и так несколько раз. Главное — успокоиться. — Я не знаю, что между нами происходит, — сказал он. — Я не знаю, кто мы. Ты говоришь «соседи», я говорю «нормально». Но это не нормально. Это никогда не было нормально. С первого дня, когда ты вошла в мою палату и сказала про этот грёбаный кортизол, я… Кацуки замолчал, посмотрел в потолок. — Я запал на тебя, — сказал он. — Да, я втюрился в тебя по полной, черт возьми. Я втюрился с первого дня. Я думал, это пройдёт. Не прошло. Я думал, я справлюсь. Не справился. Я думал, ты сама поймёшь. Не поняла, — Бакуго повернулся к ней. — И теперь я сижу здесь, смотрю на твою кружку и думаю — а что, если ты выберешь его? Что, если однажды ты поймёшь, что он лучше? Что он не взрывается, не орёт, не пропадает на заданиях на три дня? Рэй шагнула к нему. — Бакуго… — Нет, дай закончить, — парень отступил на шаг. — Я хочу, чтобы ты знала. Я хочу, чтобы ты знала, что я каждое утро просыпаюсь и думаю о тебе. Что я каждую ночь засыпаю и надеюсь, что ты постучишь. Что я ревную тебя ко всем, кто смотрит в твою сторону. Что я… что я люблю тебя. Поняла? Люблю. И я устал притворяться, что это не так.       Он замолчал. Тяжело дышал. Руки дрожали. Рэй смотрела на него. На его красные глаза, не только на радужку, а на лопнувшие от напряжения капилляры. На сжатые кулаки, на то, как Бакуго борется с собой, чтобы не разрыдаться. — Я люблю тебя, — повторил Кацуки тише. — И если ты сейчас уйдёшь… я пойму. Но я хотел, чтобы ты знала. Она не ушла. Акигава подошла, взяла его лицо в ладони. — Ты идиот, — сказала она. — Знаю. — Ты самый невыносимый идиот из всех, кого я знаю. — Знаю. — Я тоже тебя люблю. Он замер. — Что? — переспросил он. — Я люблю тебя, Бакуго Кацуки, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Люблю с того дня, когда ты в первый раз приготовил для меня ужин. Люблю, когда ты злишься, когда ты взрываешься, когда ты молчишь. Люблю, когда ты смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Люблю тебя всего. С любыми ранами, с любыми срывами, с любыми словами, которые ты не умеешь говорить. Он смотрел на неё, не веря. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Не врёшь? — он хлопал глазами, как маленький ребенок, которому показали фокус. — Не вру. — А если я… — Бакуго, — перебила она. — Заткнись.       Кацуки не успел ответить. Рэй потянулась к нему сама. Не дожидаясь, пока он сделает первый шаг. Не боясь, что он отстранится. Её пальцы скользнули по его щеке, зарылись в волосы на затылке. Она чувствовала, как он напряжён — каждая мышца, каждая клетка его тела были натянуты, как перед взрывом. — Рэй… — выдохнул Кацуки. — Молчи, — прошептала она.       Она поцеловала его. Сначала осторожно, будто пробуя — а вдруг это сон? А вдруг он оттолкнёт? Но Бакуго не оттолкнул. Его руки, которые ещё секунду назад безвольно висели вдоль тела, вдруг взметнулись и прижали её к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. Он целовал её так, будто боялся, что Акигава исчезнет. Будто эти три недели молчания, отдаления, пустоты — всё это сжималось в одну точку, в один момент, который мог взорваться, если ослабить хватку. Его пальцы впились в её плечи, потом скользнули на спину, прижимая ещё ближе. Она чувствовала жар его тела, слышала, как колотится его сердце — так быстро, будто он только что пробежал марафон. — Бакуго, — прошептала она в его губы. — Не отпускай, — ответил он хрипло. — Пожалуйста. Не отпускай.       Она не отпустила. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Бакуго целовал Рэй так, будто хотел сказать все те слова, которые не умел говорить вслух. Она отвечала — так же жадно, так же отчаянно. В этом поцелуе было всё: и три недели молчания, и ревность, и страх, и надежда, и любовь, которую они оба так долго прятали. Когда они наконец отстранились, чтобы вдохнуть, он не убрал рук. Стоял, прижимая её к себе лбом к лбу, тяжело дыша. — Я правда люблю тебя, — сказал Кацуки. — Правда. Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, — ответила Рэй. — Потому что я люблю тебя так же сильно.       Бакуго выдохнул. Рассмеялся — нервно, счастливо, не веря.

***

      Они не стали ничего обсуждать. Не сели за стол с чаем, не начали разговор «а что теперь?». Всё, что нужно было сказать, они уже сказали — без слов. Бакуго взял её за руку и повёл на кухню. Не говоря ни слова, достал из холодильника продукты. Яйца, рис, овощи, зелень. Начал готовить — быстро, ловко, как делал всегда.       Рэй села за стол и смотрела на него. На то, как двигаются его руки, как он сосредоточенно режет лук, как морщится, когда сок попадает в глаза. На то, как он то и дело косится на неё, будто проверяя — она ещё здесь? Не ушла? — Я здесь, — сказала Акигава. — Я вижу, — ответил он. — Не уйду. — Знаю.       Кацуки поставил перед ней тарелку. Омлет с овощами, рис, зелень. Всё, как она любила. Они ели молча — но это молчание было другим. Не тем, тяжёлым и холодным, что было между ними последние недели. А тёплым, уютным, возвращающимся домой. После ужина они мыли посуду вместе. Рэй мыла, Бакуго вытирал. Их руки то и дело соприкасались, и каждый раз он задерживал её ладонь в своей на секунду дольше, чем нужно. — Бакуго, — сказала она. — М? — Ты будешь сегодня со мной? Он поднял глаза. — А ты как думала?       Они легли на его кровать. Акигава прижалась к нему, Бакуго обнял её. Под потолком горел тусклый свет, за окном шумел ночной город. Рэй закрыла глаза. Кацуки смотрел на неё, пока она не уснула. Потом поцеловал в макушку и прижал крепче. Теперь не убежит.

***

      Они не стали другими. Не проснулись однажды утром идеальной парой из романтических фильмовс Голивуда. Он всё так же взрывался, когда что-то шло не так. Она всё так же уставала после смен и засыпала на его плече. Но кое-что изменилось. Теперь, когда он уходил на задание, она говорила: «Возвращайся». Не «будь осторожен», не «не рискуй». Просто «возвращайся». Потому что это было главным.       Теперь, когда она задерживалась на работе, он оставлял у её двери не просто еду, а записку: «Ешь. Не смей голодать. Б.»       Теперь они не пропускали вечера на кухне. Даже если оба валились с ног, они находили пятнадцать минут, чтобы просто посидеть рядом. Молча. Или говорить о пустяках. Или спорить о том, кто сегодня моет посуду. Однажды вечером, когда Рэй вернулась после особенно тяжёлой смены, Бакуго сидел на её диване с чашкой чая. Её любимого. С мёдом и имбирём. — Ты чего? — спросила она, снимая куртку. — Жду, — ответил Бакуго. — Ты сказала «возвращайся». Я вернулся. Теперь твоя очередь. Рэй улыбнулась, села рядом, взяла чашку. — Я вернулась. — Знаю, — он обнял её, прижал к себе. — Поэтому я здесь.       Бакуго поцеловал её в макушку. В квартире было тепло, хотя балкон был открыт полностью и воздух пробирал морозной свежестью ночей. Они сидели обнявшись на диване, и им не нужно было больше ничего.

***

      Акигава собиралась на работу, когда заметила, что на её двери висит маленький пакет. Она открыла — внутри оказались её любимые пирожные из той кондитерской, что была через дорогу. И записка: «Ты вчера сказала, что хочешь сладкого. Б.» Рэй улыбнулась, взяла пирожное, откусила. Вкусно. Она написала ему сообщение: «Спасибо. Ты подлиза». Ответ пришёл через минуту: «Я не подлиза. Я заботливый. Есть разница». Она рассмеялась. — Идиотина, — сказала Рэй вслух. И пошла на работу — с пирожным в руке и улыбкой на лице.