Попробовать снова

Белые стены коридора больницы давили так, что, казалось, это отдавалось мышечной болью в теле. Часы медленно тянулись, все больше стирая надежду на благоприятный исход. В голове уже даже перестали появляться какие-то картинки, которые Рыков представлял все это время; не перескакивали с одной на другую оборванные мысли, не бурлили внутри выплескивающиеся наружу эмоции. Только усталость и перманентная тревога, которая читалась в вечно трясущейся ноге и ощущалась неправильным сердечным ритмом. -Паша! - окликнул влетевший Кулыгин, - Еле прошел к тебе... Благо знакомый оказался вовремя.. Ты как? Как Ольга? -Никак. Сижу четвертый час здесь уже, пока ничего, - вяло ответил Паша, не поднимая опущенной в руки головы. Костя сел рядом и посмотрел на друга, все не решаясь задать интересующие вопросы. -Паш... Как врач врача спрашиваю, насколько все плохо было, когда ты приехал на место аварии? -Как тогда. Как в прошлый раз. Если она... - говорить дальше становилось сложнее, отчего Рыков делал паузы, чтобы сглотнуть накативший ком, - Если она выживет, это будет чудо. Но если сейчас Ольга снова будет в коме, на этот раз она из нее не выйдет точно. Их диалог прервал вышедший в коридор врач, оперирующий Ольгу. Рыков и Кулыгин подскочили с лавки и подошли к нему, одним лишь взглядом спрашивая: «Ну что?...» -В целом, все операционные действия прошли успешно, - Рыков облегченно выдохнул, запрокинув голову к потолку, - Сейчас Ваша жена в стабильно тяжелом состоянии. Она дала остановку во время операции, но удалось реанимировать. Мы сделали все, что было нужно, все, что могли. Остальное сейчас зависит от ее организма... Я не могу вас не предупредить, но риски на сегодняшнюю ночь высоки... Будьте готовы к любому исходу. Все это время, пока врач подводил итоги проведенных мероприятий, Рыков молча слушал, нервно заламывая руки и пальцы на них за спиной. Он не все мог осознать до конца, что-то он не слышал вовсе, но понял точно одно - сейчас она жива и способна бороться дальше. -А ре... ребенок? - Кулыгин поднял удивленный взгляд на друга, явно не ожидая такого вопроса. Он еще не знал о таких изменениях в семье Рыковых. -Мне жаль... Но беременность сохранить не удалось, - Это было единственное, к чему был готов Паша. Он понимал это еще в машине скорой, но надежда все равно не покидала его, -И еще... у нее серьезные повреждения спинного мозга, есть большие риски, что ваша жена не сможет ходить. Но пока сказать точно тяжело, на сколько будет потеряна чувствительность. И Кулыгин, и Рыков уставились на врача, будто он начал говорить не на русском языке. И хотя, эта мысль и пробегала у Паши в голове, потому что понимал, что повторная травма позвоночника может стать решающей, но все равно не был готов услышать эти слова от специалиста. Все это звучало сейчас как приговор к смертной казни, от которой помилования быть не может. Невозможно что-то поменять, как-то оправдаться, прикрыться кем-то другим. Кажется, что даже казнь звучит привлекательнее, чем состояние Ольги. Рыкову казалось, что даже при вынесении смертного приговора можно найти выход, а в диагнозах жены искать его бесполезно. Врач окинул обоих понимающим, уставшим взглядом и добавил: -Сейчас в реанимацию нельзя, здесь вам больше делать нечего, идите домой. - А потом? Когда я смогу попасть к жене? - встрепенулся Рыков, не желая покидать больницу. -Если ее состояние будет стабильным, то завтра. Я договорюсь, чтобы вас пропустили, - его слова звучали слишком сочувствующе, как будто он уже соболезнует Рыкову. Как будто он собирается это сделать, чтобы Паша провел последние дни с женой, отчего Рыкову стало тошно, но он не отказывался. Врач покинул компанию мужчин и оставил их в сдавливающей голову тишине. Что делать и как жить дальше было неясно, но одно отмечалось в голове точно - будет тяжело. Тяжело при любом исходе. Чувство безысходности, внутренняя боль, переживания за жену слились во что-то одно большое, туманящее разум и сознание Рыкова, отчего он выглядел потерянным до такой степени, что, казалось, забыл с какой стороны находился выход из больницы. -Паша, - Кулыгин положил руку на плечо друга, который все еще не мог пошевелиться и смотрел вслед врачу, - Если хочешь, можешь остаться у меня. Я не хочу, чтобы ты был сейчас один. Павел молчал. Из-за слабого, но навязчивого звона в ушах не слышал ничего, что происходило вокруг него. Вернее слышал, но информация укладывалась с очень большой задержкой. -Паш? -А... - он нервно дернул головой в сторону Кости, возвращаясь в разговор, - Нет, Костян, спасибо, но я дома... Так будет лучше. -Ты уверен? - пытаясь заглянуть как будто внутрь, говорил Кулыгин, - Тогда я тебя хотя бы подкину до дома. -Да, спасибо... В машине ехали молча, переваривая и до конца осознавая все произошедшее. Костя не задавал вопросов, понимая, что Рыков все равно не в состоянии отвечать, да и лишний раз терзать его тоже не хотелось. Паша всю дорогу смотрел в окно и ловил себя на мысли, что нет ни метели, ни дождя, ни бешеного потока машин. Все спокойно. Тихо. Безжизненно. И даже фонари как будто светили тусклее. Тишину прервал Рыков: -Кость, я только обрадовался, что все у нас хорошо. Мы только вернулись к прежней жизни, Ольга окончательно закончила терапию, я смотрел на нее и видел, что она наконец-то полна сил. Она снова расцвела. А недели три назад она сообщила мне о том, что беременна... Костя, я никогда не видел ее такой... Такой счастливой, окрыленной, какой-то воздушной что-ли, как бы глупо это не звучало... Я.. Я не знал, что она может быть такой... - он громко выдохнул, то-ли это был какой-то смешок, то-ли плохо сдерживаемое предыхание от подступающих слез, - Почему у нас всегда так? Почему на одно хорошее наваливается тысячу ужасного? И почему все всегда происходит с ней? Я, здоровый как конь, жив, цел, невредим, а она... Хрупкая, нежная всегда в борьбе за свою жизнь. Это неправильно. Это несправедливо. На ее месте должен быть я, - Рыков с силой откинулся на спинку кресла, чуть запрокидывая голову. -И ты думаешь для Ольги это было бы лучше? - мельком глянув на друга, спросил Костя, понимая, что вопрос больше риторический. -А то, что у нас сейчас, это что-ли лучше? -В вашей ситуации нет понятия лучше или хуже. У вас просто это есть. Вы оба справитесь, если будете вместе. Я знаю, что Ольга выберется. Легко не будет, но, как говорится, Бог дает испытания по силам... -Как у тебя все сказочно звучит... Я Ольгу не оставлю, но... Но сейчас я очень сомневаюсь в ее силах, Кость... -А ты не сомневайся. Ты нужен ей сейчас, как никогда. Ей необходим твой боевой настрой, как тогда. Ты же верил в нее вопреки всему, и она пришла в себя. Не опускай руки раньше времени. Мы людей на тридцатой минуте к жизни возвращаем, когда кажется, что уже бессмысленно. А она жива. Верь в нее и будь рядом. -А ты прямо нисколько не сомневаешься? - Рыков повернул голову на друга. -Нисколько, - он скорее лукавил, но заставлял и себя, и Рыкова думать именно так, - И странно, что ты перестаешь верить. Я же знаю вас обоих, что ты, что Оля будете бороться до последнего, что бы это ни было: вопрос подстанции или вопрос собственной жизни. Павел молчал, поймав себе на мысли, что действительно сейчас в нем вообще нет мысли на хорошее. Он вспомнил себя три год назад, когда готов был перевернуть всю больницу и всех врачей, когда был готов ударить в морду лечащему врачу Ольги, который твердил, что ее нужно отключать от аппаратов, и что-то отозвалось в сердце ноющей болью. И если еще пару часов назад он винил себя за то, что не смог защитить и уберечь, то сейчас - за свою слабость. А на душе было паршивое ощущение, как будто своими мыслями он изменил Ольге и сбежал, испугавшись ответственности. -Спасибо тебе, Кость... - сказал Рыков, когда Кулыгин остановил машину у нужного подъезда. -Пока не за что. Давай, не раскисай. И предупреди Васильеву... - друзья пожали друг другу руки, и Рыков вышел из машины, еще раз махнув на прощанье рукой. Дома холодно. И пусто. Обычно, когда Паша возвращался поздно домой, в зале и спальне горели торшеры и он еще мог застать Ольгу, работающую за компьютером, а сейчас - ничего, кроме света уличного фонаря. В коридоре все еще пахнет ее духами, которые она льет на себя каждое утро. На шею сзади под волосы, за уши, чтобы был шлейф. На расческу, и совсем немного на одежду, чтобы держались дольше. Рыков включил свет, скинул теплые ботинки, а они прилетели к оставленным белым туфлям, которые Ольга в последний момент решила поменять на черные, и небрежно кинул на крючок куртку, а после аккуратно поставил на полку ее небольшую сумку, которую удалось достать из машины. На кухонном столе недопитая кружка кофе, за которую Рыков сегодня вывалил беззлобную волну негодования, считая, что пора с кофе переходить на травянистые чаи, так полезнее. А на кровати ее блузка, которую Паша не оценил по достоинству утром, выбирая между двумя: белой хлопковой и синей шелковой, которой в итоге отдал предпочтение, и Ольга покорно послушалась. А белая все также дома, неаккуратно кинутая впопыхах. Этим утром они сильно опаздывали, но это не мешало им насладиться временем вместе и долго целоваться перед выходом из квартиры. Все здесь еще было наполнено ей, ее энергией, запахом, теплом, а в голове Павла всплывали короткие воспоминания вчерашнего вечера и нынешнего утра, которые вновь и вновь выбивали его из колеи. Рыков сел на край кровати, сделал тяжелый, глубокий вдох, и прерывисто, из-за слез, выдохнул, смотря перед собой, на их совместную фотографию. Он упал на постель, обнял ее блузку и сильно сжавшись, крепко держа в руках хлопковую ткань, спрятал в ней лицо и тихо, будто боясь, что кто-то увидит, заплакал.