Дело за истиной

(Антон) Ноги казались ватными. Сердце билось где-то в горле, а в груди нарастало волнение. То, как именно Попов это сказал, не предвещало ничего хорошего. «Вновь полностью снимайте с себя одежду…». И следом — это его невозмутимое: «Обещаю, очень скоро вам станет не до споров.». Интуиция не просто намекала — она уже откровенно орала, что надо убираться отсюда, пока ещё есть такая возможность, но… Всегда есть это проклятое но… Рубашка так и висела на мне распахнутой тряпкой, снять её было делом пары секунд. Я машинально потянулся к застёжке брюк и только тут сообразил, что в этот раз раздевание действительно много времени не займёт: бельё и носки так и остались лежать в карманах. Прекрасно, просто прекрасно. Именно в этот момент дверной замок щёлкнул, и дверь резко распахнулась. По позвоночнику прошла нервная дрожь. Я инстинктивно запахнул рубашку поплотнее и резко обернулся. На пороге стоял молодой парень — судя по нахальной манере вваливаться в чужой кабинет и по тому, как от него тянуло магией, — иной. Светловолосый, вихрастый, с радостным лицом и настолько подвижной мимикой, что сразу стало понятно, что он доставит головную боль всем присутствующим. — А чего это у вас дверь закрыта? — бодро поинтересовался он, уже проходя внутрь. — Я пришёл на приём, не опоздал, смотрю — в коридоре пусто. Стою и думаю: куда это все подевались? Непорядок. Проверил дверь — заперта на обычный замок, а это, знаете ли, почти приглашение. Ни защиты, ни приличного запечатывающего круга — ну я и решил, что меня точно ждут. Его взгляд перескочил на меня. — О! А это вы тут чего затеяли? Развратничаете? И без меня? Ха-ха, шучу, шучу. Ну а если серьёзно… У меня уже на втором предложении начала болеть от него голова… Этот тип вообще когда-нибудь замолкает? — Так. Стоп, — резко оборвал его Попов. Я перевёл взгляд на колдуна — тот же, нахмурившись, строго смотрел на вошедшего. — Кто дал вам право врываться в мой кабинет во время приёма? Иной почесал затылок с искренним недоумением. — Так дверь же просто на замке была. Её открыть — раз плюнуть. У нас так дома закрывают, чтобы от ветра не распахивалась. Вот если бы заклинанием запечатали, тогда другое дело. Хотя и его, конечно, вскрыть можно, но так делают уже невоспитанные… — Если дверь закрыта, — отчеканил Попов, — это значит, что идёт приём и входить нельзя. На секунду в кабинете повисла тишина, а потом иной сокрушённо вздохнул: — Ну хорошо, допустим, но у меня крыло болит просто невыносимо, а добирался я сюда целых полчаса! Пешком! По кварталам смертных! Вы вообще понимаете, какое это испытание для моей тонкой душевной организации? — Взмахнув рукой, гарпия, а это был представитель именно этой расы, легко снял иллюзию и показал свои орлиные крылья во всей красе. Попов тяжело вздохнул. — Ваш приём через полчаса, — с ледяной вежливостью произнёс он. — Выйдите, и подождите в коридоре. И тут меня осенило — это мой шанс! Быстро подхватив обувь, я тут же шагнул к двери: — Ничего-ничего, я вполне могу подождать снаружи. Проходите, — великодушно махнул я гарпии, стремительно просачиваясь мимо него. — Антон Андреевич, — позвал Попов, но было уже поздно. Не оборачиваясь, я вылетел в коридор и поспешил к лестнице. Кажется, гарпия ещё что-то восторженно трещал мне вслед, благодарил за неоценимую услугу всему крылатому сообществу и лично ему, но я уже не слушал. Спускаясь по ступеням, на ходу натягивал ботинки, кое-как на ходу застёгивал рубашку и чувствовал, как в груди бешено колотится сердце. Я не готов. Не сейчас. У меня расследование… Висяки… Трупы… Подозреваемые… Напарник, который на меня злится. Мне некогда заниматься всей этой… всей этой… Тряхнув головой, выбежал из клиники и быстрым шагом направился к машине. Пф, инкуб, тоже мне придумал. Да как вообще можно поверить в такую чушь? Вторая сущность? Морил голодом? Провалы в памяти? Бред! Полнейший! Абсолютнейший! Я дёрнул дверцу машины на себя, сел за руль и только тогда понял, что пальцы всё ещё дрожат. От… злости, разумеется, от злости и ни от чего другого. Закрывшись в машине, несколько секунд просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Снаружи всё было как обычно: смертные спешили по своим делам, машины быстро проезжали мимо, серое небо хмурилось и предвещало дождь… а внутри по-прежнему что-то неприятно дрожало. Я стиснул руль крепче. Да что со мной вообще происходит? Подумаешь, колдун. Подумаешь, осмотр. Подумаешь, сказал пару наглых фраз, посмотрел своим невозможным взглядом и решил, что может распоряжаться моим телом, временем и здравым смыслом… Ничего особенного. Вот только в памяти, как назло, всплывали: его голубые, колдовские глаза, в которых то и дело отплясывали джигу черти… его голос — спокойный, низкий, постоянно сыплющий сарказмом и пытающийся меня поддеть. Такой бархатный, такой… «Раздевайтесь полностью». Я с силой зажмурился и зло ударил ладонью по рулю. — Да чтоб тебя… Щеки запекло. Как же меня всё это бесит! Зачем я вообще туда пошёл? Почему позволил загнать себя в угол? Почему не ушёл сразу же? Что заставило меня остаться и… довериться ему?! Дурак! Идиот! Соберись, тряпка! У тебя следствие в самом разгаре, не время думать о всякой ерунде! Схватившись за ключ, резко завёл мотор и, не обращая внимания на то, как взвизгнули шины, вдавил педаль газа посильнее, отправляясь обратно в офис. Нужно выкинуть этого чёртового колдуна из своей головы!

***

До офиса доехал быстро, хорошо что инквизиторов освобождают от штрафов. Зайдя в лифт, начал перечислять планы на ближайшее время: нужно дождаться результатов вскрытия, ознакомиться с показаниями соседей, поговорить с родственниками убитого, допросить вещи покойного, надеяться, что Дима сможет извлечь нужное из техники, поговорить с криминалистами по поводу найденных улик, ДНК, отпечатков, пыли и… всего остального… Фуух, устало провёл ладонью по лицу. Время только перешагнуло полдень, а сил уже ни на что нет… Похлопав себя по щекам, вышел из лифта и сразу же направился к кофе машине, просто жизненно необходимо, восполнить энергию. Глотнув обжигающего напитка, почувствовал, как мир заиграл новыми красками. Теперь и показаниями заняться можно. Включив запись диктофона, услышал скрипучий голос: — Мужчина был воспитанный. Всегда “здрасьте” скажет, мусор в подъезде не оставлял, дверью не хлопал, вонючую рыбу не жарил, девок в дом водил не размалёванных, а аккуратных. И сам всегда чистенький, рубашечка глаженая, штаны, ботинки, всё чин по чину, не то что нынешние — волосы дыбом, штаны рваные, а гонору как у алкашей. Перечитав заметки напарника, убедился, что соседка из квартиры справа — пожилая смертная женщина, любящая кошек. Такие старушки, как правило, любопытны, возможно, если задать ей правильные вопросы, всплывёт что-то ещё, кроме как «он был хорошим соседом». Включив следующую запись, услышал грубоватый бас: — Да не сказал бы, что знал его. Так, пару раз пересекались в подъезде. Но выглядел он тем ещё ловеласом — постоянно с разными бабами. — Сможете их описать? — сразу спросил Дима. — Да не-е… — протянул сосед сверху. — Мельком видел. Красивые, длинноногие, глазищи — во! Последняя вроде блондинка была… хотя, может, и брюнетка. Не поручусь. Но одна была точно рыжая. Вот её запомнил. Ух, темпераментная барышня… Даже через потолок, извиняюсь, впечатление производила. — То есть в ночь убийства вы слышали, как они занимались любовью? — уточнил напарник. — Да не-е, — отмахнулся сосед. — Это месяца за два до того было. Просто у той рыжей такие… кхм… формы были, что до сих пор, можно сказать, в душу запали. И где он только таких находил… Об этом соседе однозначно можно сказать, что формы он женские точно запомнил, а вот сможет ли опознать по лицу… сомнительно… Включив следующую запись и не особо на что-то надеясь, я услышал молодой женский голос — звонкий, чуть раздражённый: — Да, он пытался со мной флиртовать. Очень самоуверенно, между прочим. Улыбочки, комплименты, вот это всё… Я, дура, сначала даже подумала, что он ничего такой, а на следующий день увидела, как уже с другой в лифте обжимался, а ещё как вечером он какого-то мужчину у стены зажал — не драка, нет, явно по-другому там всё было, если понимаете, о чём я… Ему, похоже, без разницы было, за кем именно приударить. Так что был послан далеко и надолго, без права на реабилитацию. Девушка хмыкнула, а потом уже серьёзнее добавила: — А вообще, у него в последнее время кто-то постоянно ходил. То женщины, то, кажется, мужчины тоже. Я особо не следила, если честно, просто часто замечала, что он не один. Но в ночь убийства… нет, не помню, чтобы было что-то шумное. Никто не ругался, не кричал, музыка не орала. Поэтому сказать, был ли у него кто-то в ту ночь, я не могу. В памяти вообще ничего такого не отложилось. Так, это уже интереснее, но по-прежнему ничего нового, Дима об этом уже упоминал, а потому на соседей можно не особо рассчитывать. Перепроверив файл, увидел пометку, что из квартиры слева соседей допросить не удалось, двери никто не открыл. Сделав в памяти пометку, собрался было просмотреть сделанные на месте преступления фотографии, как вновь отвлёк громкий голос Рысева: — Шастун, тут родственники убитого пожаловали, принимай! Этого инквизитора давно пора гнать из отдела поганой метлой! Никакого такта! Стоило встать из-за стола, как тут же наткнулся на несколько пар светящихся звериных глаз. Ни одному мне не понравились эти слова, так что, если однажды на месте преступления обнаружится труп Рысева, подозреваемых будет вагон и маленькая тележка… — Здравствуйте! — Обратился я к паре оборотней. — Приношу свои извинения за бестактность моего сослуживца, меня зовут Шастун Антон Андреевич, я следователь по этому делу, прошу, пройдёмте со мной. В отделении инквизиции имелась комната как раз на такой случай: пара мягких диванов, низкий столик, графин с водой, несколько стаканов, коробка бумажных салфеток и шкаф у стены, где среди папок, пледов и обычных успокоительных зелий лежали карандаши, альбомы и пара потрёпанных игрушек для детей. Всё это, конечно, не отменяло того факта, что иные попадали сюда в самый паршивый момент своей жизни, но хотя бы не приходилось усаживать их напротив голого стола под ярким белым светом ламп. Поддерживая друг друга и крепко держась за руки, пара без лишних вопросов проследовала за мной и всё так же молча села на диван. Я дождался, пока они устроятся поудобнее, сам сел напротив и, не открывая пока блокнот, спокойно произнёс: — Прежде всего примите мои соболезнования. Я понимаю, что сейчас не лучшее время для разговоров, но чем раньше мы восстановим картину его жизни, тем больше шансов найти виновного. Женщина промокнула глаза платком и коротко кивнула. Её муж, крепко сжав подлокотник дивана, посмотрел на меня тяжёлым, настороженным взглядом. Уже по одному этому взгляду стало ясно: разговаривать со мной он будет не как с союзником, а как с иным, который может попытаться очернить память его сына. Я с трудом удержал тяжелый вздох. И так, начинаем. — Для начала мне нужно уточнить базовые сведения, — как можно более располагающе сказал я. — Подтвердите, пожалуйста: Мягколапов Олег Викторович — действительно ваш сын? — Да, — глухо ответил мужчина. — Наш. — Пожалуйста, покажите ваши документы и представьтесь. Пара оборотней без лишних возражений достала паспорта и протянула их мне: — Мягколапов Виктор Александрович. — Мягколапова Анастасия Юрьевна. Сравнив фотографии в документах с лицами оборотней, сидящих передо мной, при помощи артефакта снял с документов магический слепок и приложил его к материалам дела. В будущем даже по такому слепку можно будет допросить память вещей, при необходимости. — Благодарю вас, — вернув документы владельцам, перешёл к основным вопросам. — Пожалуйста, расскажите о вашем сыне. Как он жил? Чем занимался? Были ли какие-то проблемы? Слово взяла Анастасия Юрьевна. — Жил хорошо, работал, занимался любимым делом. Проблем не имел, он был… счастлив. — Всхлипнув, она приложила платочек ко рту и спрятала лицо на плече мужа. Поднявшись, налил воды в пару бумажных стаканчиков и пододвинул коробку с салфетками поближе. Нужно сохранять спокойствие и набраться терпения, всё-таки для этих иных это один из худших дней в их многовековой жизни, а у меня ещё и вопросов целый список… Дождавшись, когда женщина чуть подуспокоится и сделает пару глотков воды, перешёл к следующему вопросу, открывая блокнот. — Где он проживал на постоянной основе? — В квартире среди смертных, — чуть заметно поджал губы отец. — Адрес вам, полагаю, уже известен. По выражению его лица, я отчетливо мог сказать, что он это не одобрял. — Известен. — Кивнул в подтверждение. — Квартира принадлежала ему? — Формально — да, — ответил тот. — Покупали мы, но жил он там один и обеспечивал себя сам. Для оборотней, это весьма необычно. Нужно выяснить, почему так получилось. — Чем именно он зарабатывал на жизнь? — Работал на заводе металлов, — снова ответила мать, слишком быстро, будто боялась, что муж скажет что-то неприятное. — Честно работал. Обычная работа среди смертных. Ничего предосудительного в этом нет. Вот это «честно» прозвучало слишком подозрительно, будто бы раньше бывало «нечестно». — Детей, постоянной партнёрши у него не было? — Нет, — сухо сказал отец. — Ничего такого. — Проживал ли он с кем-нибудь? — Нет, он жил один. — Когда вы в последний раз его видели или слышали? — Около месяца назад, — после короткой паузы ответила мать. — В последнее время он отдалился… не так часто выходил на связь. Интересно… если это было так давно, то как они могут быть столь уверены насчёт его личной жизни? — По какой причине? — Молодые мужчины иногда предпочитают жить своей жизнью, — с холодной вежливостью отрезал отец. — Редкие созвоны с родителями не означают, что у нас были проблемы. Да, это так, но обычно означает хотя бы дистанцию, а дистанция редко появляется из воздуха. — В каком состоянии он тогда был? — спросил я, игнорируя его тон. — Напряжён, раздражён, напуган? — В нормальном, — ответила мать. — Абсолютно в нормальном. — Что-то необычное в его поведении в последнее время вы замечали? — Нет. Слишком поспешный ответ… — Он ни на что не жаловался? Ни с кем не ссорился? Не казался встревоженным? — Нет, — уже жёстче повторил отец. — Олег не был истеричным мальчишкой. Интересная формулировка… — Я этого и не предполагал, но иные не становятся жертвами убийств без причин. Мне нужно понять, кто мог желать ему смерти. Мужчина заметно напряг челюсть. — Никто не мог. Он ни в чём не был виноват. Хм… Я медленно сцепил пальцы. — Я не говорю, что был. Я пытаюсь выяснить, что происходило вокруг него. С кем он был ближе всего? Мать отвела взгляд. — Постоянной спутницы у него не было. — А непостоянной? Она замялась. — Мы… не интересовались такими подробностями. Ложь или полуправда. Скорее второе. — Друзья? Близкие знакомые? Кто-то, кто был значим в его жизни? Тут уже пауза вышла длиннее. — Не знаю, — наконец сказала женщина. — Он не знакомил нас со всеми подряд. — То есть иного, которому он доверял бы по-настоящему, вы назвать не можете? — Нет, — тихо ответила она. Отец промолчал, но по его лицу было видно: ему неприятен вопрос. — С кем он конфликтовал? — продолжил я. — Ни с кем, — последовал мгновенный ответ. — Совсем? — Олег не был конфликтным. — Это не одно и то же, — спокойно заметил я. — Даже у неконфликтных иных бывают те, кого они задевают, обижают, бросают, подводят, кому переходят дорогу, сами того не желая. — Моего сына убили, — холодно произнёс отец. — И вместо того чтобы искать убийцу, вы пытаетесь представить, будто он сам дал для этого повод. Вполне ожидаемая реакция. Стараясь, чтобы голос звучал спокойно, ответил: — Я ищу убийцу. И для этого должен понять, кем был ваш Олег Викторович не как сын для вас, а как иной для остального мира. На несколько секунд в комнате повисла тишина. Мать нервно сжала платок, а отец смотрел на меня так, будто всерьёз прикидывал, встать и уйти прямо сейчас или всё же продолжить сидеть в этом театре абсурда. — Были ли угрозы? — продолжил я. — Преследование? Что-то, из-за чего он мог нервничать? — Нет. — Бывшие партнёры? Ревность? Кто-то, кто мог очень плохо перенести расставание? — Нет, — резко ответил отец. — Ничего такого. — Деньги? Долги? Имущественные споры? — Квартиру, как я уже сказал, купили мы. На жизнь он зарабатывал сам. В долгах не сидел. Он был приличный молодой иной… Вот опять… странное пояснение. В прошлом оборотня явно есть пятно, о котором его родители не желают рассказывать, осталось выяснить какое… — Проблемы на работе? — Нет. — В клане? Тут оба едва заметно напряглись. Так, так, так… Я сделал вид, что не заметил, и просто ждал. Первой заговорила мать: — Он… когда-то совершил глупость, как это бывает у всех в бурной юности… — Анастасия! — едва размыкая губы, прорычал супруг. Вот оно! Кажется, я нащупал больную мозоль! — А потом решил пожить самостоятельно, — продолжила она, сразу же соскочив с темы, — почувствовать, так сказать, вкус свободы. Это был его выбор. В этом не было ничего плохого, не изгнание и не скандал, если вы об этом подумали. Просто его решение. Это нормально, я уверена, что все когда-то решают жить самостоятельно… Жить, а не просто пожить… значит, решение об отдельном проживании убитый принял не самостоятельно, и родители это даже поддержали и не ждали его возвращения в лоно клана… для оборотней это нестандартная ситуация. Как правило, они живут стаями, и редко кто живёт в одиночку, а тут клан это поддержал… на то должна была быть веская причина… — Я ни на что не намекаю, — сказал я. — Но мне нужно понимать, были ли у него напряжённые отношения с кланом. — Нет, — тут же твёрдо произнёс отец. — Никаких проблем. Он просто предпочёл жить отдельно. Такое бывает. Бывает, но не у тех, кто потом месяцами почти не связывается с родителями, а семья слишком усердно пытается убедить в отсутствии проблем. — Что он натворил? — прямо спросил я. Женщина вскинула на меня глаза. — Ничего. Отец добавил жёстче: — У Олега не было тайной преступной жизни, если вы к этому ведёте. Я невольно отметил формулировку — а не тайная преступная жизнь была? — Я пока ни к чему не веду, — сказал я. — Только задаю вопросы. — Тогда задавайте те, что помогут найти убийцу, а не вывернуть жизнь моего сына наизнанку! — повысил голос оборотень. Я медленно кивнул. Разговор продлился ещё с полчаса, но больше выяснить ничего полезного не удалось. Со слов родителей складывалось впечатление, что он был безгрешным ангелом, по ошибке живущим на грешной земле… От показаний оборотней я, впрочем, ничего другого и не ожидал, они сор из избы не выносят, но в прошлом убитого однозначно что-то есть. Не успел я распрощаться с родителями и пройти к своему рабочему месту, как меня вновь окликнул Рысев: — Эй, Шастун! Что-то ты сегодня нарасхват. Я смотрю, к тебе посетители уже в очередь выстраиваются, ценник хоть повысь, а то недолго протянешь. У него что, весеннее обострение? Был бы оборотнем, списал бы его желание позубоскалить на подступающий гон, но ведь он инквизитор… Устало обернувшись, смерил его холодным взглядом и ответил: — Знаешь, в такие моменты я особенно сильно понимаю, что тишина — недооценённая добродетель. Попробуй как-нибудь. Подойдя к зоне ожидания, увидел сразу с десяток человек и мысленно застонал. На опрос каждого из них уйдёт не один час. Напарник, где тебя, чёрт возьми, носит именно тогда, когда ты особенно нужен? Поздоровавшись с собравшимися, постарался удержать на лице вежливую улыбку, не дав ей сползти в откровенную гримасу страдания, и быстро пробежался взглядом по присутствующим. Как выяснилось, желающих явиться было раза в четыре больше, но в итоге сюда взяли только тех, кого сочли самым близким кругом Олега Викторовича. Людей, которые должны были знать его лучше остальных. Передо мной сидели сотрудники завода, где работал убитый: мастер смены, инженер-технолог, кладовщик, двое рабочих из его бригады, начальник склада, водитель погрузчика, секретарь производственного отдела и ещё пара человек, судя по лицам, искренне уверенных, что именно они сейчас расскажут мне всю правду. Я окинул их взглядом, и сразу стало очевидно, что говорить со всеми вместе — пустая трата времени. Стоит задать один неудобный вопрос, как половина начнёт коситься друг на друга в поисках «правильной» версии, вторая — героически молчать, а третья — поддакивать самой уверенной морде в комнате. Нет уж, придётся разговаривать со всеми по очереди. — Прошу прощения за ожидание, — громко произнёс я. — С каждым из вас я буду говорить отдельно. Это займёт время, поэтому прошу набраться терпения и не пытаться обсуждать между собой то, о чём пойдёт речь. Мне нужны ваши собственные слова, а не коллективно одобренная версия. По лицам сразу пошла знакомая волна: кто-то напрягся, кто-то, наоборот, сделал вид, что ему абсолютно всё равно, кто-то занервничал. Первым я пригласил на разговор мастера смены. Грузного мужчину лет сорока пяти с грубым лицом и большими ладонями, которыми, казалось, можно было без труда согнуть железную балку. Когда за ним закрылась дверь комнаты для бесед, я спокойно сел напротив, открыл блокнот и представился: — Шастун Антон Андреевич, следователь отдела по расследованию особо тяжких преступлений. Для начала мне нужно понять, кем Мягколапов Олег был для коллектива. Чем именно он занимался у вас на заводе? Мастер шумно выдохнул и потёр ладонью колено. — Завод у нас по металлу. Режем, греем, шлифуем, подготавливаем под заказы. Листы, заготовки, прутки, сплавы… дальше это всё идёт либо на производство, либо на стройку, либо под частные партии. Олег формально числился обычным рабочим в цехе подготовки и обработки, но руки у него были золотые. — В каком смысле? — В металле разбирался, — без колебаний ответил он. — Материал чувствовал. Инструмент понимал. Мог посмотреть на заготовку и сразу сказать, где её поведёт, где брак пойдёт, где температура была не та. Такие вещи не каждый умеет. Отметил это в блокноте, может оказаться важным. — Его ценили? Мужчина даже хмыкнул. — Да его все любили. Рубаха-парень. Свой, весёлый. Если смена тяжёлая — пошутит. Если кто сцепился с начальством — разрулит. Если у кого дома беда — подменится. Деньги до зарплаты даст. И без мерзкого ощущения, что потом за каждую услугу стократно спросит. Слишком уж идеально звучит, в жизни так не бывает. — Конфликты были? — спросил я. — По мелочи, как у всех, но чтобы серьёзно — нет. — Что-нибудь о его личной жизни знаете? Вот тут он впервые замялся. — Что именно вы хотите узнать? — осторожно спросил он. — С кем он встречался? Были ли ревность, обиды, болезненные связи, ссоры? Мастер почесал затылок. — Ну… Олег с людьми легко сходился. — Насколько легко? Он криво усмехнулся. — Практически до неприличия. Я ничего не сказал, продолжая смотреть на него в упор и ждать продолжения. Взвесив всё за и против, он вздохнул и продолжил уже прямо: — Да, женщин у него было много. И не только женщин, если уж начистоту. Но странность в другом — никто на него особенно и не злился. Обычно после такого остаются склоки, скандалы, сплетни, поливание друг друга грязью, а он как-то ухитрялся оставаться… порядочным, что ли. По-своему, конечно. Я пометил это отдельно. — Чем он жил вне работы? И тут мастер впервые по-настоящему растерялся. — Да чёрт его знает… Жил один. Постоянной бабы вроде не было. А вот что любил, чем увлекался, куда ходил… не скажу. Не знаю. Вот оно. Первый близкий человек, который на деле ничего толком не знает. Я отпустил его и вызвал следующего — инженера-технолога. Худого, сутулого, в очках, по нему сразу было видно, что работать с цифрами и схемами он любит больше, чем с людьми, но, тем не менее, он оказался в кругу близких лиц убитого. Интересно… Он подтвердил почти всё, что уже сказал мастер, но и подкинул новую зацепку: Когда я спросил, всё ли на заводе было спокойно, инженер слишком долго молчал, а потом сказал: — Не совсем. — И, нервно оглянувшись по сторонам, опустил глаза. Хорошая реакция, ему явно есть о чём рассказать. — Не совсем? — переспросил я. Он поджал губы и начал нервно теребить край рубашки. — Металл пропадал. Не критично, не партиями, так, по чуть-чуть. Заготовки, разные сплавы, отдельные материалы. Сначала думали — пересортица, ошибки учёта, брак, списание… а потом стало ясно: кто-то подворовывает. — И кого вы заподозрили? Инженер сразу покачал головой. — Если честно, в чьём только белье не копались, но на Олега даже и не посмотрели. — Почему это так? Он пожал плечами, но ответил быстро, будто этот ответ он уже подготовил заранее: — Не его стиль. Если бы ему что-то понадобилось, он бы нашёл другой способ. Он не выглядел человеком, который будет крысятничать по углам, да и нажиться на таком количестве точно не получилось бы. Вообще странно, что подобное происходит. Остальных я опросил в том же ключе. Кладовщик, рабочие из бригады, начальник склада, водитель погрузчика, секретарь и прочие говорили разными словами, но, по сути, об одном и том же: Олег был человеком удобным, лёгким, обаятельным, своим почти для всех. Ему охотно верили, рядом с ним быстро расслаблялись, а его бурную личную жизнь почему-то никто не воспринимал как повод для злости. При этом чем дольше я слушал этих «близких», тем яснее становилось: знали они не Олега, а только ту версию, которую он показывал на людях. Всё, что выходило за пределы завода, постели и дежурного дружелюбия, для них оставалось загадкой. Никакой новой, по-настоящему полезной информации они мне так и не дали — только всё сильнее подтверждали неприятную мысль: убитый умел располагать к себе кого угодно, но по-настоящему в свою жизнь не впускал никого. Время уже близилось к закату, рабочий день подходил к концу, а я так и не приблизился к разгадке личности убийцы. Единственным и главным подозреваемым всё ещё оставался Сергей Матвиенко. Как же всё сложно… Со стоном уронил лицо в ладони. Как же болит голова, сил моих просто нет! И зелье можно принимать не больше пары раз в день, если переборщить с дозой, будет очень худо. Плавали, знаем… Вынув склянку из ящика, во второй раз за день принял лекарство. От его вкуса аж передёрнуло. Несусветная гадость! Закусив этот мерзкий вкус печенюшкой, найденной на блюдце, не почувствовал ни капли облегчения, а потому, с трудом поднявшись на подрагивающие ноги, поковылял в сторону кофеварника. Кофе, кофе, это то, что мне сейчас нужно! Я едва успел сделать пару шагов, как зычный голос ударил по нервам не хуже проклятия: — Шастун, ко мне! Живо! — Узнавание пришло мгновенно, думаю, на свете мало нелюдей, да и людей тоже, которые бы не знали голос начальника. Ну конечно. День же до сих пор был недостаточно паршивым. Вот только этого мне сейчас и не хватало… Новое расследование, исчезнувший напарник, долбанутый колдун, который бесит одним фактом своего существования, и вишенкой на торте — начальство в дурном настроении. Просто блеск! Подавив желание развернуться и сделать вид, что это точно не меня звали, я прошёл в кабинет. Дмитрий Иванович даже не предложил сесть. Впрочем, с его настроением это было бы уже почти проявлением отцовской нежности. Он стоял у стола, уперевшись в него ладонями, и смотрел так, будто лично я за последние полгода развалил раскрываемость отдела, бюджет, дисциплину и, на всякий случай, основы мироздания. — Докладывай, — бросил он. — Что у вас по новому трупу? Я коротко выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Криминалисты всё ещё проводят анализы, но уже сейчас есть основания полагать, что дело связано с убийством, которое было несколько лет назад. Почерк схожий. И есть прорыв: удалось установить, что проклятие, убившее жертву, относится к арсеналу ведьм или колдунов. Начальник не впечатлился. Вообще. — Это я уже слышал, — сухо отрезал он. — Меня интересует не красивая формулировка «есть основания полагать», а конкретика. Кто подозреваемый? Не могу же я сказать про Матвиенко?! В каких бы мы не были отношениях, напарника нужно прикрывать до последнего. Уверен, что есть это и правда сделал его колдун, найду тому доказательства, а пока, даже алиби еще не выслушал. Слишком рано о чем-либо заикаться перед начальством. — Мы ещё отрабатываем круг лиц, — как можно нейтральнее ответил я. — То есть никого. Да что б тебя! Дима, ты мне будешь должен, когда все это уляжется! — Расследование всё ещё в процессе. Он коротко, зло усмехнулся. — Не надо со мной играть словами, Шастун. Когда у следствия есть работающая версия — у него уже есть первый круг подозреваемых. Когда следствие говорит «мы отрабатываем», это обычно означает, что оно пока топчется на месте и очень надеется, что кто-нибудь сверху перепутает процесс с результатом. Я сжал челюсть. Да что вы говорите, а я-то думал, раскрываемость строится на красивых диаграммах, истерике и священной вере в то, что убийца сам постучится в отдел с признанием, лишь бы статистику вам не портить! И ведь самое мерзкое — злится он не только на меня. Его самого жмут сверху так, что у иного уже глаз дёргается от слова «отчёт». А сверху, конечно, кто? Верховный инквизитор. Мой отец. Чтоб ему там икалось на каждом совещании. Сам давит на начальство, начальство давит на нас, а потом все дружно делают вид, что система работает как часы. — Мы не топчемся на месте. У нас есть связка с предыдущим делом, подтверждённый магический характер убийства и несколько направлений, которые сейчас проверяются. — Каких именно? Думай Шаст, думай! — Часть зацепок сейчас в работе у Позова. Лучше будет, если по ним доложит он. Это его направление. Дмитрий Иванович медленно выпрямился. Плохой знак. — Лучше будет? — переспросил он. — Ты сейчас серьёзно? Не отводи взгляд! — Он работает по одной из ключевых линий. Я не хочу выдавать вам неполную информацию до проверки. — Не хочешь? — Голос начальника стал обманчиво тихим. — Шастун, ты, кажется, забылся. Здесь не кружок по интересам. Ты либо ведёшь дело и докладываешь мне всё, что у тебя есть, либо освобождаешь стол для того, кто способен это делать без творческой самодеятельности. Ну вот, опять… Пошли любимые угрозы в духе «незаменимых нет». Как будто я сам не знаю! Как будто меня с детства этим не кормили вместо ужина! — Где сейчас Позов? Вот же… Я пожал плечами с максимально возможной небрежностью. — Разрабатывает зацепку. Сейчас не в офисе. Земников посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Где именно? — Проверяет информацию. — Какую? — По одному из возможных контактов жертвы. — По какому именно? По какому? По какому? По какому? Думай, Шаст, думай! Видимо я молчал дольше необходимого, а потому, начальник медленно покачал головой. — Блестяще. То есть на данный момент у меня есть свежий труп, висяк, неизвестное ведьмовское проклятие, отсутствующий напарник, местонахождение которого ты не можешь внятно назвать, и следователь, который стоит передо мной и делает вид, что всё под контролем. — Всё действительно под контролем, — жёстче, чем стоило, ответил я. Он вскинул брови. — Правда? Я уже понял, что ляпнул лишнее, но отступать было поздно. — Да. Начальник шагнул ещё ближе. — Тогда, может, объяснишь мне, почему сверху мне уже второй месяц в лицо тычут цифрами и обещают сокращения, если отдел не начнёт показывать результат? Почему что ни убийство — то висяк? Почему я должен слушать про «перспективные зацепки», когда мне нужен хотя бы один нормальный подозреваемый, а не твоя вера в светлое следственное будущее? Я промолчал. Не мне же ему говорить: «потому что мой драгоценный отец решил поиграть в жёсткого управленца и теперь у нас у всех коллективный нервный срыв вместо отдела». Хотя очень хотелось. Очень. Прямо до дрожи в руках. Иногда мне казалось, что Верховный инквизитор искренне не понимает, как работает давление. Ему, наверное, мерещится, что если достаточно сильно наступить иным на горло, они внезапно начнут раскрывать убийства вдвое быстрее. Ага. Или просто сдохнут на рабочем месте — и проблема статистики решится сама собой. Кстати, интересный вариант… — Или, может, — продолжил он уже резче, — ты решил, что можно месяцами изображать бурную деятельность, делать умное лицо и ждать, пока убийца сам явится с повинной? — Нет. — Тогда почему у тебя до сих пор нет подозреваемых? — Потому что я не собираюсь хватать первого попавшегося колдуна только ради красивого отчёта, — отрезал я прежде, чем успел прикусить язык. Тишина в кабинете стала осязаемой. Дмитрий Иванович посмотрел на меня так, будто я только что лично подписал себе выговор, отстранение и, возможно, посмертную эпитафию. — Ах вот как, — очень спокойно сказал он. — То есть ты сейчас ещё и будешь намекать, что здесь кто-то требует от тебя подставных виноватых? Чёрт. — Я не это имел в виду. — А прозвучало именно так. Он развернулся, прошёл ко мне вплотную и с такой силой хлопнул по папке, что я едва заметно вздрогнул. — Слушай меня внимательно, Шастун. Мне плевать, насколько ты умный, талантливый, принципиальный и как там ещё тебя любят прикрывать за красивые глаза и родовитую родословную. Пока у тебя нет результата, ты такой же расходный материал, как любой в этом отделе. И если через пару дней я снова услышу от тебя «мы работаем», «мы проверяем» и «криминалисты ещё не закончили», то работать ты будешь уже не над делом, а над объяснительной! Это понятно? Я медленно кивнул. — Понятно. Он ткнул пальцем в стол. — К завтрашнему вечеру мне нужен нормальный доклад. Не эта чушь про сложное проклятье, а список версий, имён, связей и чёткое понимание, кто и почему убил этого оборотня. И приведи мне Позова. Лично. Если он действительно «разрабатывает зацепку», я хочу услышать это от него, а не из твоего плохо продуманного вранья. Последние два слова он произнёс особенно отчётливо. — Я вас понял, — глухо ответил я. — Очень надеюсь, — холодно бросил Земников. — Свободен. И, Шастун… Я уже взялся за ручку двери, когда он добил: — Если ещё раз войдёшь в мой кабинет без подозреваемых, но с такой же ничем не подкреплённой самоуверенностью, я лично найду тебе работу, где не надо думать, разговаривать и позорить отдел. Например, бумаги в архиве перебирать. Там твоя нерасторопность никому не повредит. О, какая щедрость. Спасибо, что не сразу в дворники. Хотя, может, это ещё впереди, если сверху продолжат в том же духе закручивать гайки. Я молча вышел в коридор и только там позволил себе медленно выдохнуть. Прекрасно, просто прекрасно. Теперь мне оставалось всего ничего: найти напарника, который чёрт знает где, раскрыть убийство, не придушить никого по дороге и, желательно, не сдохнуть по мере расследования. Вздохнув, рухнул за свой рабочий стол и устало потёр пульсирующую голову: как же я устал… Как же мне нужна её поддержка… Достав из кармана телефон, вновь набрал её номер. Пожалуйста, ответь, мне очень нужно услышать твой голос… «Вызываемый вами абонент…» — Не став дослушивать до конца, сбросил звонок и зажмурился ещё сильнее. Что я такого сделал, что ты исчезла без объяснений?! Где я тебя подвёл?! Подняв голову, вновь встретился с тяжёлым взглядом главного инквизитора. И кто только придумал эту чудовищную планировку и огромные окна в кабинете начальства?! От него же вообще не спрячешься! Поёжившись, решительно схватил коробку с вещами убитого и направился в сторону лифта. Ну уж нет, хватит с меня на сегодня нотаций, надеюсь, за ночь он подостынет и завтра не придётся провести всё время нервно оглядываясь через плечо. А ещё хватит с меня чужих диагнозов. “У вас крайняя степень истощения…”. “Не проживете и недели…”. “Вы чудовищно невнимательны к себе…”. Пф. Если бы я слушал каждого самодовольного колдуна, решившего поиграть в пророка, меня бы давно уже списали в утиль. Нет уж. Я инквизитор. И если не могу провести простейшее дознание без того, чтобы меня потом собирали по кускам, значит, от меня и правда нет никакой пользы! На этот раз в лифт вошёл без приключений, никто с ног сбить меня не старался, высокое начальство по дороге не останавливало, и даже ни одного криминалиста не встретилось, сидят себе по своим норкам. Без результатов, пусть лучше не попадаются мне на глаза! Пройдя до конца коридора и видя, что в лабораториях действительно кипит жизнь, зашёл в Зал Дознания. Да, меня шатало. Да, голова трещала. Да, после слов Попова внутри сидело мерзкое, липкое сомнение, но именно поэтому я и не имел права отступить. Стоит один раз признать слабость — и дальше она будет жрать тебя по кускам. Сегодня не проведу допрос, а завтра не смогу выехать на вызов. Потом кто-нибудь решит, что тебя нужно поберечь. Потом — что ты с чем-то не справишься и тебя нужно подменить. А потом окажется, что от тебя, такого «больного», осталась одна фамилия в расписании. Нет. Пока я сам способен стоять на ногах, работать буду тоже сам. Ещё утром я собирался просмотреть память вещей убитого, но тогда мне кто только не мешал… Включив магический светильник, осмотрел помещение: Оно было круглым, и со своим ростом я практически задевал потолок. По внутреннему периметру стен тянулись врезанные в камень рунические круги — старые, сложные, многослойные. В наши дни такие способны нарисовать лишь настоящие мастера. Одни отвечали за удержание внимания, другие — за фиксацию образов, третьи не давали инквизитору потеряться в чужих обрывках памяти и выгореть. Между рунами были закреплены артефакты-усилители: тонкие металлические пластины, кристаллы, линзы из зачарованного стекла, сосуды с высушенными травами и пеплом. Всё это работало как единая система, помогающая разуму дознавателя глубже проникнуть в память и собрать более цельные образы. В обычных условиях, чтобы войти в память предмета, инквизитору приходилось буквально продираться через магическую глухоту материи, удерживая контакт собственной силой. Это выматывало, жрало энергию и часто давало лишь обрывки воспоминаний. Зал же брал большую часть этой работы на себя. Он уже содержал готовый магический “шаблон”, в который нужно было лишь вставить недостающие параметры: настроиться на конкретную вещь, задать глубину погружения и удержать собственное сознание, пока чужая память не начнёт раскрываться. Убедившись, что всё в порядке и зал никем не занят, прошёл в центр, к основному кругу. Он был большой, многослойный, с вплетёнными в него дополнительными контурами и связующими символами. У стены стояли низкие каменные постаменты для улик — каждый со своим малым кругом привязки. Рядом располагались стойки с мелом, солью, металлом, ритуальными нитями, сосудами для временной фиксации образов и парой аварийных артефактов на случай, если инквизитора начнёт слишком глубоко затягивать внутрь. В дальней части зала, чуть в тени, находилось кресло с высокими подлокотниками и вплавленными в древесину тонкими серебряными жилами — для самых тяжёлых погружений, когда приходилось не просто коснуться памяти вещи, а буквально прожить момент вместе с ней. Столь глубокое погружение было весьма опасным занятием, а потому его использовали только в особых случаях. Даже при всей этой помощи процесс дознания не становился лёгким. Зал не делал невозможное возможным, не избавлял от боли в висках, дрожи в пальцах и чувства, будто ты растворяешься в чужой памяти и теряешь себя. Но без этого «костыля» дознание было бы ремеслом для единиц. В этом же месте шансы возрастали в разы: легче было войти, легче зацепиться, легче не вылететь из памяти предмета после первого же яркого образа. Я медленно выдохнул, чувствуя, как по коже проходит знакомый холодок. Как бы часто я сюда ни заходил, это место всё равно заставляло нервничать. Потому что здесь действительно можно потерять себя и увидеть то, чего никогда не хотел бы… Поставив коробку на пол, я начал по одному вытаскивать предметы, решая, с какого стоит начать. Паспорт мог рассказать об официальной стороне жизни Олега: где бывал, кому показывал документы, что оформлял, где врал и где пытался казаться тем, кем на самом деле не был. Ключи — о дверях, которые перед ним открывались, и о тех, кого он впускал без страха. Бумажник — о деньгах, мимолётных встречах и привычке жить легко. Чеки — о местах, где он бывал в последние дни. Таблетки — о боли, слабости или нервах, которые он предпочитал не выставлять напоказ. Ручка могла вытянуть случайный, но важный разговор. А сигареты… сигареты почти всегда помнят то, что иной делал, когда думал, что его никто не видит. Однозначно, стоит начать с них. Собрав остальные вещи обратно в коробку, я отодвинул её за пределы круга и, положив пачку сигарет точно в центр плетения, медленно сел в позу лотоса. Камень был ледяным. Тонкие линии рун, врезанных в пол, тускло засветились, отзываясь на моё присутствие. Я, глубоко вдохнув, выровнял дыхание и вытянул руки над предметом. Плетение выходило уже на автомате: десятки, нет, сотни раз за свою жизнь я создавал это заклинание и знал его в совершенстве. В голове выстраивался ровный магический круг, а в мыслях вертелись слова активации: «Memoria reveletur». Магический светильник мигнул. Руны по внутреннему кругу вспыхнули одна за другой — сперва бледно-синим, затем белым, почти режущим глаза светом. Магия зала подхватила мою силу, и вроде бы всё шло как обычно, но в следующую секунду меня скрутило. Боль ударила резко, мгновенно сбив дыхание. Это не было похоже на обычный откат или привычное истощение после сложного плетения. Больше походило на то, что кто-то изнутри будто бы вцепился мне под рёбра и с силой рванул вниз. Грудь обожгло. Воздух застрял в горле. Я судорожно вдохнул, но легче не стало — наоборот, казалось, что каждый новый вдох пропускает через лёгкие раскалённый песок. Плетение дрогнуло. — Нет… — прохрипел я сквозь стиснутые зубы и сквозь боль влил ещё больше силы в плетение. Позвоночник будто выдирали из тела медленно, позвонок за позвонком, с нечеловеческой жестокостью. От крестца до затылка прошла такая волна боли, что у меня потемнело в глазах. Хотелось согнуться пополам, рухнуть на пол, вцепиться во что угодно и просто переждать, пока это закончится, но оно всё не заканчивалось… Наоборот, голова начала раскалываться так, словно череп треснул изнутри, и теперь кто-то методично раздвигал его края, пытаясь добраться до самого мозга. В висках стучало, перед глазами появлялись белые вспышки, по лицу текло что-то горячее; я машинально провёл тыльной стороной ладони под носом и увидел кровь. Этого ещё не хватало… Внезапно всё окружающее окрасилось в красный, а потом на пол упала ещё одна капля, на этот раз сорвавшаяся с ресниц. Не удержавшись, выпустил наружу крик. Что-то пошло не так. Всё пошло не так. И хуже всего было то, что причина была очевидна: моё состояние. Моё упрямство. Моё гениальное решение провести дознание после всех предупреждений. “Ваш организм уже давно работает на пределе…”. Слова Попова вспыхнули в памяти с такой издевательской ясностью, что захотелось заорать. Нет. Нет, к чёрту! Я не буду разрывать контакт! Если сейчас отпущу — значит, зря сюда пришёл! Зря потратил последние силы! Зря полез в круг, когда и так еле стоял на ногах! Зря позволил начальству, делу, Диме, отцу, всей этой проклятой жизни снова сделать из меня бессильного мальчишку, который не справился! Нет! Нет, чёрт возьми! Я не слабак! Я никого не подведу! Не сейчас! Не снова! Я вцепился в нить дознания, уже не чувствуя собственных пальцев. Кажется, магия уходила из меня вместе с жизнью… Будто кто-то сделал во мне трещину, и сквозь неё наружу вытекало всё: сила, тепло, дыхание, воля. В груди стало пусто и холодно. Внезапно мир дёрнулся, и я провалился в обрывок памяти: Запах дешёвого табака. Мокрый камень. Грязный переулок или задний двор за какой-то лавкой. Олег стоит, чуть сутулясь, раздражённо щёлкает крышкой зажигалки. Напротив него — гоблин. Невысокий, коренастый, с непропорционально длинными руками и узкими, жилистыми пальцами, на которых поблёскивают два медных кольца. Левое ухо наполовину отсутствовало, будто когда-то кусок его просто выдрали. Кожа серо-зелёная, с желтоватым оттенком, нос крючковатый, глаза — маленькие, глубоко посаженные, цвета мутного янтаря. Из-под тёмной кепки выбивались жёсткие, тёмные волосы. На подбородке — редкая, тощая бородёнка. Голос у Олега был уже на взводе: — Да отдам я, отдам. Там всего пару деталей докрутить. Не артефакт экстра-класса, конечно, но и не безделушка дешманская. Гоблин сплюнул себе под ноги и скалится — мелко, неприятно, как будто улыбался не живому иному, а туше, которую скоро пустят на мясо. — Артефактор ты с руками, это верно, — проскрипел он. — Но если не начнёшь ими шевелить быстрее, останешься без головы. Перед глазами возникла яркая вспышка. Я попытался удержать воспоминание, вытянуть ещё хоть что-то — имя, место, ещё одну фразу, любую деталь, — но боль в этот момент стала такой, что мир перед глазами буквально поглотила тьма. Плетение пошло рябью. Я захлебнулся воздухом, качнулся вперёд и только чудом не впечатался лицом в пол. Кровь уже капала с подбородка на камень внутри круга, расплываясь тёмными пятнами по старым рунам. Меня трясло. Хватит. Надо остановиться. Надо немедленно остановиться. Но вместо этого я с хрипом втянул воздух и вновь потянулся к нити памяти. — Ещё… — выдавил я, сам не понимая, кому это говорю. Ритуал уже оборвался, но я всё ещё пытался за него уцепиться из последних сил, из чистого упрямства, из ненависти к собственной слабости. Я почувствовал дыхание костлявой... Ещё немного — и зал вытянет из меня всё, что осталось, а я, как идиот, всё равно не разожму пальцев. Внезапно меня обдало теплом, магия хлынула в меня бурным потоком, восполняя силы. Боль не исчезла, нет — позвоночник всё ещё горел, грудь рвало изнутри, в голове гудело так, словно по черепу только что со всей дури шарахнули молотом, — но жуткая, липкая пустота начала отступать. Я судорожно вдохнул и, закашлявшись, поднялся на четвереньки. Магический свет в комнате погас. На миг всё вокруг провалилось в темноту, а потом под потолком вспыхнули обычные, человеческие лампы. — Ну ты и безмозглое демоническое порождение, — выдохнул над ухом знакомый голос. — Неблагодарный самоубийца с дипломом инквизитора. Совсем охренел?! Дима. Чудесно. Просто замечательно. Именно его мне сейчас для полного счастья и не хватало! — Я тебя по всему этажу искал! — рявкнул он. — Рысев сказал, что ты пошёл вниз с коробкой. Я ещё подумал, что ты решил в одного в круг лезть, как последний идиот, и… Я резко вскинул голову. Он осёкся, скользнув взглядом по моему лицу. — …и, как выяснилось, не ошибся. Напарник стоял почти вплотную, всё ещё прижимая ко мне артефакт экстренной помощи. По лицу было видно: он не просто в бешенстве, он напуган. От этого стало ещё хуже. Зачем он явился сюда? Почему именно тогда, когда я стою на коленях и плачу кровавыми слезами? Стыд полоснул изнутри так же остро, как ещё минуту назад — боль. Мерзкое, удушающее чувство. Хотелось провалиться сквозь землю. Или ударить его за то, что он вообще посмел меня увидеть таким. Я резко сбросил его руку и, пошатнувшись, всё же поднялся на ноги. — Ты что здесь забыл? — процедил я, вытирая кровь с лица. — Пришёл полюбоваться? Глаза напарника засветились. Будь инквизиторы способны испепелять взглядом, от меня бы уже осталась кучка пепла. — Полюбоваться? — переспросил он тихо. — На что именно? На то, как ты, упрямый белобрысый придурок, решил сдохнуть в круге дознания из-за пачки сигарет? Я зло усмехнулся. — Не драматизируй. — Не драматизировать? — Он шагнул ближе, тыкая в меня пальцем. — Я в коридоре твой крик услышал, влетел сюда — а ты в круге кровью истекаешь и как идиот, держишься за ритуал, собираясь жизнь за него отдать! — Зато хоть кто-то в этом отделе работает, — огрызнулся я прежде, чем успел подумать. Взгляд Димы мгновенно заледенел. — Ах вот как, — тихо сказал он. — То есть теперь ты решил ещё и это мне предъявить? Я стиснул челюсть. Слова уже сказаны, но отступать? Нет уж. Только не сейчас. Только не перед ним. — А разве нет? — бросил я. — Исчез чёрт знает куда, а я отдувайся на допросах! Распинаться перед начальством! Делай за тебя всю работу, чтобы ты мог со своим истинным миловаться! — Я, в отличие от тебя, не пытаюсь угробить себя назло всем вокруг! — рявкнул он. — И да, прости, что не сообщил тебе расписание каждого своего вздоха! Видимо, после того как ты решил, что моего истинного можно спокойно записать в убийцы, я как-то потерял желание делиться с тобой личным! Кулаки зачесались. Как же хочется ему врезать! — Я никого никуда не записывал, — отрезал я. — Я проверял версии. Это называется работа. — Нет, Шаст, — зло усмехнулся Дима. — Это называется: ты опять решил, что имеешь право лезть напролом, не замечая никого вокруг. Я шагнул к нему вплотную. — А ты решил, что имеешь право срывать следствие, потому что тебе неудобно смотреть правде в глаза?! — А ты решил, что правда — это только то, до чего дотянулись твои короткие руки?! Я толкнул его в плечо, отодвигая со своего пути. — Отвали. — С удовольствием! — Раздался за спиной его голос. — Как только ты перестанешь вести себя как бессмертный идиот! — Не твоё дело! — Моё, — отрезал он. — Хоть это и бесит меня не меньше, чем тебя! Я открыл рот, уже готовый сказать что-нибудь, что по-настоящему сделает ему больно, но в этот момент распахнул дверь и увидел толпу криминалистов. Судя по всему, они тоже услышали крик и прибежали из любопытства. Бесхребетная стая гиен. — Ну? — рявкнул я. — Раз уж вы здесь, может, кто-нибудь наконец объяснит мне, где, к чертям, результаты по месту преступления?! Самые ближайшие ко мне иные отшатнулись прочь, остальные же подпрыгнули от страха. Как же меня бесят трусливые идиоты! — Антон Андреевич, мы как раз… — Где отпечатки? — перебил я. — Что по волосам? Что по ДНК? По найденой пыли что? Или вы там всем отделом решили дружно умереть от старости, прежде чем закончите хоть один чёртов отчёт?! — Мы работаем, просто по части… — Работаете?! — Я повысил голос ещё сильнее. — Да я это сегодня уже раз десять слышал! Где конкретика? Где хоть что-нибудь, что поможет раскрыть убийство? — По части образцов ещё идёт… — Ещё идёт, ещё идёт, — передразнил я, слыша, как в голосе прорезались рычащие нотки. — У вас там всё «ещё идёт»! Может, мне самому спуститься в лабораторию и посмотреть, не заснули ли вы мордами в реактивах? Криминалисты переглянулись. Кто-то попытался что-то сказать, но я не дал. — Нет, правда, объясните мне, почему по прошествии целого дня всё ещё нет результата? Вы чем всё это время занимались? Или я… Договорить не успел. Дима резко обхватил меня поперёк корпуса и потащил прочь. — Всё, — процедил он мне в ухо. — Хватит. — Отпусти, — прошипел я, дёрнувшись. — Ты не… — Хватит, я сказал! — Да пошёл ты! — Стараясь вырваться, отозвался я. Но этот выпад он проигнорировал. — Разойдитесь! — Прикрикнул он и поволок меня к запасному выходу. Я пытался вырваться, ярость клокотала в груди. Унижение сжимало сердце. Стыд раздирал душу. Но после дознания сил осталось слишком мало, и я просто не мог ослабить его захват. Запасная дверь громко хлопнула за нами, отрезая от голосов, света и свидетелей. На улице уже опустились сумерки, которые разгонял редкий свет фонарей. Дима наконец отпустил меня, и я тут же отшатнулся, с силой выдирая руку из его хватки. Несколько секунд мы просто испепеляли друг друга взглядами. — Поздравляю, — выплюнул я. — Отлично сработал. Спас, утащил, унизил при всех! Просто образцовый напарник! Браво! — Я пару раз хлопнул в ладоши, хотя руки мелко тряслись, так и норовя сжаться в кулаки и заехать по чьей-то обнаглевшей челюсти. — О, поверь, — холодно ответил он, — по сравнению с тем, что я по-настоящему хотел бы сделать, ты легко отделался. Я хохотнул. — Не утруждайся. После твоего сегодняшнего исчезновения и нравоучений меня уже сложно впечатлить. На его лице дёрнулся желвак. — Думаю, ничто не сравнится с твоей попыткой самоубийства. Предсмертную записку-то хоть оставил или надеялся, что папочка принесёт её тебе на блюдечке? Боль резанула сердце. Зачем он так?! Из всех иных на свете именно он должен понимать, что своего звания я добился самостоятельно и статус отца скорее мешал, нежели помогал продвинуться по карьерной лестнице. Он же прекрасно знал, в каких мы отношениях, и всё же… Я сделал шаг назад, потом ещё один. — Знаешь что? — бросил я, чувствуя, как внутри всё скручивает от злости и отвращения. — Иди к своему Сергею. Надеюсь, он оценит, что ради него ты запятнал себя как детектива и разрушил дружбу с напарником. Дима будто хотел что-то ответить, но я уже развернулся и пошёл прочь. С каждым шагом внутри поднималось всё более вязкое, мерзкое самобичевание. Молодец, Шастун! Просто блестяще! Сначала едва не сдох в круге, как последний идиот. Потом устроил истерику и наорал на весь отдел криминалистов. А в довершение умудрился разосраться с единственным иным, который, как выяснилось, всё ещё бросается тебя спасать, даже когда должен был давно послать. Жалкий неудачник! Не смог нормально ответить перед начальником. Выставил себя полным идиотом. Единственная, по настоящему дорогая сердцу женщина, исчезла из жизни без объяснений и даже на звонки не считает нужным отвечать. При допросе оборотней не сумел вытянуть из них правду, а без их показаний практически нет шансов выяснить причины произошедшего. Не прислушался к Попову и как последний слабак, не смог контролировать свою магию и тело. Как же я жалок, что отчаянно боюсь попросить о помощи… а теперь они все знают. Они видели, какой я слабак, они видели, что я сломался… Я сжал кулаки. Позвоночник ломило. В груди всё ещё жгло. Под веками пульсировала тупая боль. Слабак. Позорище. Неудачник. И ведь самое поганое — никто, кроме меня, во всём этом не виноват. Я шёл всё дальше, не разбирая дороги, а когда сил не осталось, завернул в ближайший тёмный двор. Мир качнулся, и я опустился на лавочку. Перед глазами всё поплыло, в ушах стоял звон, а голова болела так, что даже думать было больно. Я опустил голову, несколько раз медленно вдохнул и прикрыл глаза, надеясь, что, если просто посижу так минуту-другую, организм сжалится и перестанет пытаться меня добить. Не сжалился. К горлу подступила тошнота. Спина заболела с новой силой, позвоночник простреливало болью так, будто кто-то пытался выбраться из меня наружу. Я коротко, безрадостно усмехнулся. Вот и всё твоё легендарное самообладание, Шастун. Стоило на секунду остаться без зрителей — и от великого, ужасного инквизитора осталась только беспомощная, вымотанная развалина, которая даже день не могла прожить без того, чтобы не опозориться. Я провёл ладонью по лицу и только сейчас заметил, что из носа шла кровь. С досадой вытер её рукавом рубашки и тут же скривился. Засохшая ранее на рукаве кровь неприятно царапнула кожу. Прекрасно, теперь я ещё и выгляжу как бродяга. Где-то совсем рядом, за углом, шумел город. Сигналили машины, кто-то смеялся, хлопнула форточка, вдали проехал мотоцикл. Обычная жизнь. Чужая, безликая, не имеющая ко мне никакого отношения. И от этого почему-то стало ещё паршивее. Опустив локти на колени, спрятал в ладонях лицо. Надо вернуться, найти Диму, извиниться… Надо взять себя в руки… Надо перестать быть бесхребетным придурком… Надо… Вот только сил больше не осталось… Ни физических, ни душевных. Я потерял счет времени, но в какой-то момент совсем рядом раздались шаги и до боли знакомый голос удивлённо спросил: — Антон?! Подняв голову, встретился с взволнованным голубым взглядом. Ну конечно же это он! Судьба, видимо, решила меня окончательно добить…

***

Сегодня идеальный вечер, чтобы наконец-то сделать это… Тёплый, тихий, тёмный. Наконец-то он остался один. Сидит на этой жалкой скамейке — разбитый, упрямый, злой на весь мир и, как всегда, слишком глупый, чтобы вовремя понять очевидное. Ни свидетелей, ни шума, он сам забрёл в этот тёмный двор, всё должно пройти гладко… Тот оборотень оказался недостаточно хорош. Лишь жалкое, бледное существо, недостойное внимания, но столь острый на язык, что заслуженно его лишился… Предвкушение разлилось по венам… Антон сидел, сгорбившись, на тёмной скамейке, и даже отсюда было видно, как тяжело ему давался каждый вдох. Как дрожали его руки. Как медленно он терял себя, упрямо не позволяя никому это заметить. Почти никому. Зелье уже начало действовать… Отлично. Ещё чуть-чуть, и он станет моим… Я знаю, что Антон оправдает мои ожидания…