Дракон и Змей

      — Господин!       Джин ловко спешился с лошади и сразу отдал поводья уже подоспевшему конюху.       — Я сделал всё, как вы велели! — Слуга, взволнованно раскрасневшийся, смотрел на Джина широко раскрытыми глазами. — Всё получилось правильно?       — Ты слишком крепко привязал лошадь — я чуть не поломал ногти. — Джин скривился, посмотрел на свои руки, а затем поднял глаза на испуганного юношу. — Я не буду тебя наказывать. Если ты организуешь мне ванну, смену наряда и встречу с Советом.       Джин был очень собран, прокручивая в голове то, что ему предстояло сделать, но мысли всё равно невольно возвращались к оставленному Дракону. Он ушел ночью. К утру должен был начаться первый приступ. Скорее всего, он начался сейчас, и Джин оглянулся на поднимающееся солнце, которое до этого подталкивало его в спину. К великим свершениям. Он любил солнце, и Джин полюбил.       На лице появилась привычная улыбка, но теперь она была нервная и кривая. Внутри творилось что-то необъяснимое. Так не могло быть! Он не настолько несчастен, чтобы поддаться первому ласковому слову. Даже не ласковому! Просто… Ничего не было просто, и Джин нахмурился, напрягся, собрался, как будто старался что-то сдержать внутри, боясь выпустить наружу. План. У них был план, который зависел от него. От него одного. И оставалось не так много времени.       — Господин, всё готово.       Суета превратилась в веселую карусель, и Джин не успевал за событиями. В какой-то момент принял ванну, потом сменил шерсть на шелк… Он посмотрел в окно — солнце уже близилось к зениту. Катастрофа? Юнги находился один уже на протяжении двенадцати часов. Дракон был без его присмотра. Дракон, который совсем не был похож на чудовище, каким его пытался представить… Это ничего. Он просто мог не знать. Или не хотел?..       — Тишина!       Вот теперь Джин стоял посреди просторного зала и смотрел на семерых расположившихся перед ним, очень озадаченных людей. Они уже узнали о том, что король почил смертью храбрых, и теперь на их серых лицах читалась лишь озабоченность собственной безопасностью и благополучием. Потому что они прекрасно знали, что трон не может долго пустовать, а значит, всегда найдется преемник, готовый взять на себя ответственность за них. На улицах, на удивление, было спокойно, несмотря на вывешенные черные флаги — жизнь шла своим чередом, не обращая внимание на потери. А что было бы, если умер Дракон? Если бы холодный народ узнал, что Юнги трагически почил? Джин сжал кулаки. Так не должно быть.       — Я приехал объявить о том, что Король умер за правое дело. — Джин смотрел перед собой немигающим взглядом, который теперь загорелся желтым огнем (возможно, из-за его слишком близко подобравшихся к краю эмоций), и люди начали шептаться, поджимая плечи, стоило им только встретиться с горящими глазами. — Он был принесен в жертву ради возвращения Повелителя. Которого я смогу воскресить. Я… — Голос сорвался. — Его слуга. И ваш господин. До возвращения… великого и ужасного.       Шепот стал сильнее, разборчивее, накатывая как волны. На Джина сыпались вопросы, восклицания, возгласы восхищения и недоверия. А он ничего не чувствовал. В его руках была власть, которая… Не его. Не для него. Из-за чужого могущества. А он слуга. Всего лишь слуга… не того господина?       Он всхлипнул неожиданно для себя, и чтобы спрятать слабость или спрятаться от нее, вышел за дверь. Он здесь больше не нужен. Он сделал всё, что мог. Оставил умирать Дракона, который… Отказался от его тела, хотя по легенде должен был вцепиться в него руками и зубами, пытаясь сделать своим. Он же примитивен в своих желаниях и… Бережет свой огонь. Хранит сердце для настоящих чувств. Терпит голод, потому что знает — его не утолить только телом. Но ведь тело — единственный союзник. Красивым умелым телом можно… Удовлетворить примитивные желания. Как он удовлетворял своего господина. А тот, оказывается, говорил о себе, а не о Драконе.       Простая логика, которая до этого помогала Джину одерживать победы в научных дискуссиях. Простая логика, которая теперь заставляла его предать Золотого Повелителя. Ради которого он предал Дракона, хотя пообещал ему быть рядом и не дать… Он думал, что Дракон чудовище. Он был уверен в этом, а теперь… Это он чудовище. И предатель.       — Я всё исправлю.       Джин не стал вдаваться в другие подробности, стремглав бросившись в свою комнату. Он предатель. Слова были выжжены на обороте его черепа, мучая сознание. Предатель. Которому нельзя верить. Дракон обязательно скажет ему об этом, прежде чем убить. Но Джину всё равно нужны порошки. Он перебирал склянки чуть подрагивающими руками, быстро складывая их в небольшой, специально предусмотренный для этого твердый короб. Предатель. Эта мысль вдруг стала сладкой. Захотелось сказать ему это в лицо. Я предатель, но это ты соврал мне. Змей не мог не знать брата. Змей хотел, чтобы Джин поверил, что его брат ужаснее, чем он. Змей не знал, что Джин… предатель.       — Господин?       Слуга появился в дверях, и Джин улыбнулся ему, тут же оказавшись напротив.       — Вели запрячь Ветра.       — Ветра, господин? — Юноша с тревогой и сомнением смотрел на взволнованного господина, который мимо него прошел к одному из шкафов и достал оттуда аккуратно сложенные им же шерстяные вещи. — Жеребец не носил никого, кроме Его Величества. Я не думаю, что…       Джин начал торопливо переодеваться, проговаривая под нос нужный рецепт. Он долго к этому готовился.       — У меня есть на него управа.       Животные были бессильны перед змеиными глазами. Поэтому Змей никогда не испытывал трудностей на охоте, доставая самых молочных, сладких… Каким был Джин, когда попал к нему.       Он ждал в стороне, наблюдая за тем, как конюхи пытались запрячь ретивого жеребца, на которого Джин смотрел, не отрываясь и не замечая, как из глаз текла теплая вода. Соленая, в чем он смог убедиться, проведя языком по губам. Но теперь он жалел не себя.       Конь затих, позволив своему новому всаднику, под недоумевающими взглядами, занять место в седле. У Джина было слишком мало времени, а в голове было слишком много мыслей. Не любовь, он просто не знал, что такое любовь. А если что-то другое… Всё равно. Он решил. Нет. Он решился.       

___________

      — Господин… Повелитель…       Слуга, забывая утирать собственные слезы, бережно вытирал кровавые подтеки у уголков серых губ, с которых вот уже несколько часов срывались только глухие хрипы, предваряющие страшный кашель. Глаза Дракона закатились и, казалось, он смотрел теперь в потолок, но невидящим взглядом. И когда его рука не сжалась вокруг ласково обхвативших его ладонь пальцев, слуга обреченно уронил голову и зарыдал в голос, содрогаясь от горьких слез.       — Пожалуйста… Не оставляйте нас…       Отчаянная мольба превратилась в тихий, едва слышный вой, которому вторили всхлипы, шморгания и обеспокоенные вскрики со стороны.       Дракон находился в своих покоях. Еще будучи в сознании, он сказал, что, если умрет… Вспоминая это, слуга попытался утереться рукавом. Нужно собраться. Отвлечься. Черный кот до сих пор лежал в заледеневших ногах. Возможно, это хороший знак и…       — Пустите!       Слуга обернулся на дверь, когда услышал какой-то грохот и смутно знакомый голос.       — Сам виноват, я не буду тебя лечить!       Всклокоченный Джин распахнул дверь, до этого явно об кого-то споткнувшись, и влетел в покои, сразу оказавшись у кровати, на которую он забрался с ногами, успев их где-то разуть. С сосредоточенным видом устроился у впалой груди, на которой уже виднелись темные провалы.       — Мне нужна горячая вода. Чтобы пить. — Джин двумя руками вытирал лицо, опустившись на пятки, непонятно только зачем. То ли, чтобы стереть высохнувшие, а до этого непонятно почему заливающие его слезы, то ли чтобы размазать их слезами вновь подступившими. — Быстро.       — Вы… — Глаза слуги загорелись злом, но увидев, что Джин тут же раскрыл невесть откуда взявшуюся рядом с ним деревянную коробку, тут же кинулся исполнять поручение.       Джин склонился над банками, сосредоточившись. Отложил несколько стеклянных пузырьков с порошками, взял тонкую стеклянную палочку, а затем — мазь. По старой схеме — сначала снять замки в груди. И он начал размазывать пахнущую травой и воском мазь по холодной коже, магией разогревая свои руки. Фокусы, но Джин не раз убедился в том, что это способствует более быстрому излечению ран. А Дракон был смертельно болен.       — Вот!       Он дернулся, когда перед ним возникла чашка, которая подрагивала в вытянутой руке слуги.       — Умница. Мажь. — И он передал ему банку, вытерев прямо об себя руки — теперь было не до безупречного змеиного воспитания. — Добавляй, когда она начнет впитываться. Втирай.       — Я… Не могу трогать…       Слуга покраснел, пока Джин уже открывал выставленные на деревянную крышку его дорожной аптечки пузырьки. Он закатил глаза.       — Тогда он умрет. Не бойся — в таком состоянии он не сможет покраснеть.       Слуга неуверенно кивнул, пока Джин начала смешивать порошки, пользуясь специальной мерной лопаткой. Он готовился к этому моменту, на всякий случай, поэтому теперь действовал уверенно. Точнее… Снадобье он готовил уверенно, точно зная меры и дозировки, но вот насчет всего остального… Руки задрожали сильнее. К горлу подступил страх. Он нарушил план. Он изменил его. Сам.       — Повелитель дышит. — Слуга, взволнованно посмотрел на Джина, испуганно и восхищенно округлив глаза. — Дышит!       — Так, давай, приподними его — мне нужно дать ему лекарство. Я исцелю его раз и навсегда. Живо.              Джин взялся за чашку и аккуратно отпихнул деревянный кофр, в который спрятал всё, что ему не понадобится. Слуга уже без стеснения обхватил своего Повелителя за плечи, ловко подоткнул под его спину несколько подушек, тем самым придав ему более или менее устойчивое положение.       — Давай, Дракон, открывай рот и пей. — Джин поднес чашку к раскрытым серым губам, неуверенно, но все-таки выдыхающим воздух. Но его собственные руки слишком сильно дрожали. — Давай ты.       Он передал чашку слуге, который в готовности принялся поить своего господина, а сам поднялся, нервно заламывая руки. Страх и неуверенность, но ничего нельзя повернуть вспять. Он сделал выбор. Он предатель. От него… От него слишком много всего зависело, и он не был готов к этой колоссальной ответственности. Не хотел ее. Он не хотел. Его не учили, что власть — ответственность. Власть — это демонстрация силы и величия. А Дракон не чудовище. И не заслужил смерть, к которой он его приговорил, потому что Джин теперь знал правду. В глубине души, тихо и боязливо, он уже вынес другой приговор.       — Джин.       Он дернулся, обернувшись. Юнги пришел в себя и смотрел на него потускневшими глазами.       — Подойди.              Слуга поднялся и вышел, возможно, по какому-то поручению вновь пришедшего в сознание господина, пока Джин неуверенно направился к кровати и присел на самый её край.       — Ты боишься?       Глаза Юнги вдруг заблестели, и Джин одумался только в тот момент, когда оказался спиной на полу. Колено болезненно упиралось ему в грудь, запястья были сжаты тисками слишком быстро вернувших себе силу пальцев, причем одной руки, потому что другой Юнги сжимал шею Джина. Не чтобы напугать — чтобы убить. И от этого осознания его глаза широко распахнулись. Или от того, что он не мог сделать вдох. Не мог сделать выдох. Не мог поверить в то, что его… Какими разными, оказывается, бывают слезы.       Дракон не чувствовал ничего, кроме пробивающей виски ярости, заложившей уши. Глаза застилала красная пелена, а руки, до этого бессильные, начинало сводить. Это было больно, и он, будто протрезвев, смог увидеть…       Дракон умел видеть душу человека, как и Змей, и в этом они действительно были братьями. Сосуд. Юнги вглядывался в широко распахнутые глаза Джина, из которых по синеющим щекам текли слезы. Он смотрел в глаза Дракона, совершенно не способный защищаться, оборонять свои секреты, и Дракон видел… Ребенка. Маленького, испуганного, болезненно отчаявшегося, в какой-то страшный для себя момент научившегося испытывать взрослые эмоции. Кристально чистый сосуд, до краев наполненный слезами. Пальцы Юнги разжались, и Джин судорожно вдохнул.       — Джин. — Юнги осторожно коснулся бледной щеки. — Джинни.       Он не умел плакать — у него всегда просто лились слезы. Беззвучно, украдкой. Он не умел плакать. Ему нельзя было показывать свои детские, непосредственные и всегда очень важные эмоции, даже в те моменты, когда он не мог по-другому. Даже когда был ребенком. Он быстро этому научился, когда вместо утешения получал лишь ядовитые насмешки. Он слишком рано научился всему тому, о чем мог никогда не узнать.       Теперь было по-другому. Теперь Джин рыдал. Прижимал к лицу дрожащие руки, пытаясь заглушить горестно завывающие всхлипы. В нем что-то сломалось, с оглушающим треском, освободив то, что было слишком глубоко запрятано.       И сердце Дракона дрогнуло. Горячее, до этого свирепое, придающее ему мучительную решимость отомстить за себя и свои незаслуженные страдания, теперь оно стремительно рвалось наружу, чтобы утешить. Испуганных, несправедливо обиженных детей нужно утешать. Их нужно гладить по голове и говорить ласковые слова, следя за тем, чтобы горькие слезы поскорее высыхали, освобождая место для румянца и улыбки. Потому что в другом случае, чистая детская душа помутнеет от затаенной обиды, отравив и искалечив будущего взрослого.       — Прости меня… Простииии… — Слезы душили. — Я тебя предал. Я и его предал. Ты… зря остановился, зря… Я предатель. Я…       — Иди ко мне.       Юнги, окончательно убедившись в том, что ему здесь некого было казнить, уселся на колени и чуть неловко, но решительно притянул к себе Джина. За плечи прижал к своей груди и обхватил его руками. Пальцы сами начали приглаживать всклокоченные волосы.       — Я не з-з-заслужил. Я… Не п-п-понимаю. — Джин давился слезами и рвущейся наружу откровенностью. — Не знаю. Н-н-ничего не могу. Я… Д-д-делаю только хуже.       — Ты маленький. Слишком рано стал большим, и теперь… Шшш, перестань плакать. Своими слезами ты потушишь огонь во мне, и тогда я тоже заплачу. Как и мой Дракон внутри.       Голос Юнги звучал удивительно мягко, разливаясь внутри нежным, убаюкивающим все тревоги теплом, которое Джин всегда искал и до которого никогда не мог дотянуться.       И он изо всех сил стиснул Дракона в своих руках, вжался в него, до болезненного вдавил нос в его грудь, в которой гулко, но размеренно билось горячее сердце. Джин чувствовал это. Змей всегда был холодным. Он мог ласково говорить, обнимать, но он всегда был холодным. Как будто не давал забыть, что все эти чувства понарошку. Просто чтобы мальчик его не боялся и подпускал к себе. Просто… Джин никогда не хотел себе в этом признаваться. Потому что если бы он понял тогда, что на самом деле его никто не любит, он бы умер от тоски.       — Ты, сам того не желая, открыл мне душу, и знаешь, что я тебе скажу? Что она у тебя чистая. Как совершенно прозрачный драгоценный камень, и если через тебя посветить, здесь всё окрасится сверкающими бликами. А знаешь почему? — Дракону постепенно удалось пригладить непослушные волосы, и Джин, услышав вопрос, тут же поднял голову, устремив на Юнги прямой и распахнутый волнением взгляд. — Ты примирился со Змеем в голове, но не подпустил его к своему сердцу. Сохранил его, не дал впитаться яду. Он отравил твои мысли, твои планы, твои суждения, но твои чувства остались нетронутыми. У тебя чистое сердце. И поэтому темными ночами он не мог до тебя дотянуться, не мог к тебе приблизиться. Ты смирился и пришел к нему, но принял это решение головой. Если ты теперь себя ругаешь, считаешь нечестивым и подлым, это не так. Я вижу, и меня невозможно обмануть. Это не снимает с тебя ответственности за все твои злые дела, но я знаю, что ты сможешь всё осознать и искренне раскаяться. Я уверен в этом. И этого достаточно. — Юнги увидел в глазах Джина вопрос, который ему теперь не нужно было озвучивать. — Я хотел тебя убить — это правда. Как только пришел в себя, первое, что почувствовал — ярость, которую не привык держать в себе. Я мог тебя убить, но я не монстр. Не для тех, кто смог в последний момент искренне раскаяться. Ты не собирался приезжать так скоро, правда? — Дракон поудобнее уложил Джина на сгиб локтя и коснулся пальцами его медленно возвращающей цвет щеки. И Джин кивнул, всё еще не моргнув ни разу. — А почему приехал? Пожалел меня?       — Выбрал. — Джин ответил это слишком скоро. — Между ним и тобой. Вдруг понял, что хочу остаться с тобой. Меня никто не спрашивал, но я просто… представил, как ты страдал. Вспомнил, из-за чего. И тут же бросился к тебе. Всё. — Он тяжело сглотнул, повернул голову и прижался к плечу Дракона. — Ты… — Всхлипнул, который Джин постарался поскорее задавить. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я никогда не плакал, а здесь… — Он резко отстранился. — Как ты себя чувствуешь?! Я исцелил тебя полностью. Я тебе теперь не нужен. Ты… — Джин опустил глаза и еще ниже — голову, как будто уложил на плаху, смиренно ожидая своей участи. — Можешь сделать со мной всё, что угодно. Ты совершенно здоров. Я больше не имею никакой власти. Я приму любое твое решение, потому что… Всё равно умру.       Он снова заплакал, и это начинало раздражать. Дракон хотел его утешить, очень, но постоянно занимающиеся слезы… Раздражение разогревалось медленнее, чем жалость и что-то еще более… глубокое, и он взял Джина двумя пальцами за подбородок, без особой нежности подняв его голову.       — Почему ты плачешь? Просто расскажи мне всё. Ты должен был понять, что я готов тебе помочь. Что я больше не злюсь, что я не собираюсь тебя… Ты перестанешь или нет?! — Дракон нахмурился, заметив, как Джин скуксился, вновь расплескав по нежным щекам соленую воду. — Перестань плакать и поговори со мной!       — Я… П-п-прости! Я… не з-з-заслуживаю…       Две крайности. Его нужно было отвлечь, обескуражить, удивить. Детей завлекают сладким, но этот ребенок, который слишком глубоко прятался в теле молодого мужчины, вряд ли поведется. Надо отвлечь молодого мужчину. Красивого. Это был подходящий момент для того, чтобы Юнги позволил себе немного… Он потянулся к пухлым губам, на которых отчетливо чувствовалась соль. Замер, пытаясь оценить, насколько это подействовало. Поцеловал чуть крепче, в последний момент успев наклонить голову, чтобы не вдавиться в нос. Замер, стараясь понять, текли ли слезы. Замер от того, насколько это было сладко.       — Успокоился?       Юнги строго хмурился, но затем в его серьезном взгляде появилась растерянность, когда он окунулся в блестящие, немигающие и широко распахнутые глаза Джина. Который… Он не мог понять, что происходит, потому что внутри все в один момент просто перевернулось, заставив его сомневаться в том, что до этого он… Всё неправда? Может, он и не целовался никогда, потому что эти ощущения были незнакомыми. Лишающими дара речи и подкашивающими и без того нуждающиеся в опоре ноги. Он всегда думал, и его учили, что чем глубже и изощреннее ласки, тем приятнее, а тут… Просто попробовал губы. Просто…       — Джин, ты меня пугаешь.       Дракон смотрел на молодого человека и пытался в своем слишком богатом жизненном опыте найти что-то похожее: эмоции, чувства, мысли… Он таких никогда не видел и такого никогда не испытывал. Кто мог заставить великого Дракона растеряться? Никто. Возможно, в какой-то момент ожесточенной схватки или мудрого, но агрессивного спора Великий Тигр, или… Он потянулся к покрасневшей щеке Джина, чтобы перестать сомневаться по поводу создавшегося момента, чтобы смириться, что он попал в какую-то ловушку и начать из нее выбираться. Ловушку неловкости. Джин откликнулся сразу, накрыв оказавшуюся на его щеке ладонь.       — Расскажи мне, почему считаешь себя предателем. Расскажи мне…       В момент, когда Дракон решил, что удалось вернуть контроль над ситуацией, случилось непоправимое. Головокружительно решительное, порывистое, до сих пор неловкое и неуверенное вначале, но когда губы вжались в губы… Джин умел целоваться, а теперь разучился, потому что не мог себя контролировать — просто пытался как можно лучше запомнить манящую мягкость и сладость горячих губ. Непокорных и агрессивно сопротивляющихся, вместе с руками, которые до этого пытались Джина отпихнуть, а потом обвились кольцом вокруг его плеч. Вот так ему изначально стоило победить Дракона. Заставить сдаться и вспомнить о горячем сердце, которое, слишком давно не касаясь поистине прекрасного, начало забывать, что такое любить. Любить — обладать. Любить — оберегать. Любить — отдавать. Любить — наслаждаться этим моментом, когда поцелуй перестал удерживать Дракона от побега, вместо этого вознаграждая за проявленную заботу.       Это была не магия и не сила Змея, которая до сих пор жила в Джине, но под воздействием черных драконьих глаз совершенно потеряла над ним власть. Это была сила мягких губ, не ядовитого, но до сих пор коварно сладкого языка, который позволил Юнги совершенно расслабиться. Он забыл, как это бывает, а может, никогда не знал.       И Дракон готов был обратиться и зарычать, когда Джин вдруг отстранился. Отстранился и поднялся. Расправил плечи, смотря на Юнги, который вставать не торопился. А Джин, чтобы попытаться унять слишком разбушевавшиеся внутри чувства, утягивающие его куда-то, где было неизведанно и потому страшно, решил встать на исхоженную вдоль и поперек дорожку. Начал стягивать рубашку, даже не стараясь вспомнить, где оставил дорожный жакет. Пальцы не слушались. Дрожали. К его щекам подобрался огонь, опалив кожу. Джин опустил глаза.       — Не нужно. — Дракон ловко оказался на ногах. — Перестань. Тебе больше не нужно…       — Я хочу. — Джин почувствовал на своих плечах руки. Сильные, но заботливые. Они не собирались его заставлять — только оградить. От всего, чего он не захочет. — Но… Я…       — Ты сомневаешься. Значит…       Юнги ощущал, как внутри постепенно, но пока легко и контролируемо нарастал позабытый однажды жар.       — Я… Стесняюсь. Я хочу так, что… Я… — Джин густо покраснел, теперь пытаясь понять, что с ним происходило. — Пожалуйста. Помоги мне.       Он не мог объяснить, почему ему нужна была помощь и в чем. Он просто чувствовал себя абсолютно бессильным, растерянным. Потому что впервые ему не нужно было решаться, уступать, терпеть и приспосабливаться. Теперь он хотел. По-настоящему. Ощутить, прочувствовать, задыхаться не от отвращения к себе, а от предвкушения. Доверять, снова и снова убеждаться в том, что не ошибся. Не сомневаться. Джин знал, что с Драконом будет так. И Юнги только упрочил эту уверенность, когда обнял его.       — Я хочу… — Слова путались на фоне отчетливой мысли. — Понять разницу. Между тем, когда… тебя заставляют любить и… любят. А не просто сношают.       Юнги отстранил от себя Джина, не выпуская его из рук, не отпуская взглядом, который смотрел прямо в душу. Горячие ладони накрыли красные от смущения (когда вообще он научился смущаться) щеки, и Джин прикрыл глаза, осторожно положил ладони на талию дракона и всем телом прильнул к нему.       — Ползучий гад просто не способен на чистое и светлое. И дело здесь только в нем. А ты… — Дракон улыбнулся, и в его глазах заплясал огонь, но Джин почему-то чувствовал себя в полной безопасности. — Слишком красив для человека. Ты должен плескаться в вечности, которая единственная в своем распоряжении имеет всё время этого мира, чтобы любоваться твоей красотой. — Он мягко приложил ладонь к груди Джина. — Вот здесь.       На глаза навернулись слезы, но на этот раз от какой-то необъяснимой, совершенно детской радости. Только ужасный Дракон смог разглядеть в нем душу, а не просто красивое тело. И Джин верил ему. Не мог не верить.       — Я так боялся, что не успею вовремя.       Взволнованный шепот коснулся губ Юнги       — Пожалуйста, покажи мне. Как… — Волнение становилось горячее. — Надо любить.       — Надо любить тебя? — Дракон прикрыл глаза, коснувшись губами лба Джина. — Я не могу.       От услышанного сердце забилось где-то в горле.       — Ты боишься холода.       Юнги смотрел на Джина с виноватой улыбкой.       — Но ведь у тебя внутри огонь.       — И он в любой момент сможет спалить меня дотла. Вместе с тем, с кем я решу поделиться этим огнем.       Джин взволнованно вглядывался в бездонно темные глаза.       — Я не боюсь. Потому что ты не дашь мне умереть, как я не дал тебе.       Юнги, крепко, но при это бережнее, чем обычно, обнял его и сделал шаг назад, побуждая отступить Джина, который понял, что они направлялись к мирно тлеющему камину. И он обвил руками шею Юнги, в этот момент безоговорочно ему доверившись. Еще один шаг.       — И не дам замерзнуть.       Дракон приник к губам Джина, мягко разомкнув их языком. И вновь это было незнакомо. Он ласкал его, а не пытался придушить. Только распробовать, насладиться вкусом, дать почувствовать себя желанным и при этом ценным, хрупким, достойным самого трепетного обхождения.       Дракон сделал еще один шаг назад. Отстранился, быстро стянул с себя рубашку. Джин почувствовал ледяной порыв ветра, холодными мурашками прилипший к его коже, вонзаясь тончайшими острыми иголками и начиная морозить всё внутри. Это было настолько резко и настолько нестерпимо, что Джин уже начал стучать зубами, пока его безвольные и заледеневшие в момент руки пробивало крупной дрожью. А потом Юнги прижал его к своей груди, и Джин готов был закричать от того, как невыносимо хорошо ощущался теперь его пробудившийся жар.       — Прости. Я не могу по-другому.       Казалось, кожа стала тонкой-тонкой, очень остро воспринимая любые прикосновения. Даже когда Юнги опустил его на пол, подтолкнув под спину одеяла, Джин ощущал себя покрытым ледяной коркой. У него деревенели пальцы, но стоило только им зарыться в рассыпавшиеся шелковым серебром по плечам Юнги волосы или схватиться ими за его затылок, целуя жадно и глубоко, холод тут же отступал под жаром пылающего Дракона.       — Я хочу смотреть на тебя.       Джин задержал дыхание, когда расслышал этот взволнованный шепот и почувствовал руки Юнги, которые помогли ему забраться на бедра. Сверху, а не прогибая под себя, подминая, чтобы не забывал свое место и не мог уйти от грязных прикосновений. Потому что Дракон знал — Джин сам не захочет остановиться.       Даже несмотря на то, что теперь он был слишком далеко от его горячей груди, в которую упирался ладонями, чувствуя, как спину и бедра облизывал, покрывая инеем кожу, ледяной воздух. Горячие прикосновения рук Дракона стирали застывшую на нем изморозь, оставляя после себя лишь трепет и жизненную необходимость чувствовать. Головокружительный контакт. Кровь внутри будто бы сошла с ума, помогая ласковым, но настойчивыми пальцами разогревать млеющее от ласки тело.       Юнги двумя руками взял Джина за ягодицы и чуть приподнял, чтобы затем посадить на… Чтобы позволить Джину впустить его в себя. Принять. И из его глаз брызнули слезы, когда он полностью опустился на член. Это не было больно, неприятно или гадко — ощущения, которые нередко, пока он жил со Змеем, жестокими по своей яркости и милостивыми по своей краткосрочности молниями прорезали его насквозь. Это было нужно, жизненно необходимо, и Джин прижался к груди Дракона, подсунув руки под его плечи. Чтобы никогда больше не отпустить.       Он был нужным. Чувствовал себя важным, единственным, слишком прекрасным, чтобы отпустить или не сжимать так крепко, стараясь и не смея поверить своему счастью. Но Юнги хотел смотреть. А Джин хотел… Хотел исполнить все его желания, поэтому, нехотя, медленно отстранился. Сначала упирался предплечьями в одеяло по бокам от головы Юнги, а потом выпрямившись — руками в его плечи. Он стал двигаться самостоятельно. Даже не пытался теперь вспомнить, как было нужно.       Всё, чего Джин хотел — полностью себя отдать. И он выгнулся, запрокинув голову, когда почувствовал одну горячую ладонь на своей пояснице, а другую — на бедре. Дракон проявлял силу, не жалел его притворной нежностью, лишь моментами сдерживая вырвавшийся из клетки холода чувственный голод. Но он не просто исполнял в этот момент собственные прихоти — он отдавал. Джин чувствовал это. Он наполнял его во всех смыслах. Наполнял смыслом, а не только эфемерным, лишь поддавшимся на уговоры удовольствием.       Джин оказался обездвиженным, как будто погребенным в раскаленных углях, когда Юнги вернул его на спину. Он был таким горячим… Джин чувствовал, как он выжигал его изнутри. Выжигал всё то плохое, что успело в нем прорасти. Жестко, и некоторые движения отдавались в Джине болезненно, но лишь из-за мыслей. Которые он тут же попытался прогнать — сильнее прижался к горячей груди, судорожно обхватил покрывшиеся липкой испариной плечи и вжался губами в горячую, влажную кожу, сводящую с ума запахом бушующей между ними страсти.       И он вознесся к вершине своих новообретенных чувств, когда Юнги, даже сквозь подступающее к горлу и члену нестерпимое удовольствие, когда всё в тебе подчинено получению удовольствия и только, пытался найти его губы, сначала прикусив шею, будто от отчаяния, а потом прямо языком по коже скользнув к подбородку… Это был ни с чем не сравнимый поцелуй. Ни с чем не сравнимые эмоции, и Джин, чувствуя, что вот-вот лишится сознания или… А вдруг он проснется?! Вдруг он проснется и, когда осознает, что это был сон… Умрет. Или умрет теперь от наслаждения, ногтями вцепившись в широкую мокрую спину, ногами сжав бедра, не давая отстраниться. Глубже. Впустить в себя и оставить там навсегда.       Юнги сделал пару коротких, но сильных толчков, вжавшись в широко раздвинутые бедра. У него это было давно. А так не было никогда. Он не был сентиментальным, не был романтиком — он никогда не испытывал ничего подобного. А потом попытался отстраниться, но на его затылке нежными тисками соединились пальцы, которые снова потянули его вниз.       — Останься во мне. Замри.       Судя по бессильно тихому голосу, Джин не просто устал — он был изможден, но впервые чистым, согретым искренностью, а не испачканным грязной похотью удовольствием, за которым прятались не очевидные пока, непонятные чувства, которые очень хотелось разделить. С ним.       — Я не сделал тебе больно?       Джин открыл глаза, но не заметил глаз Юнги, который уткнулся носом ему в шею, будто пытаясь спрятаться. Стало понятно — для него тоже это было впервые.       — Кажется, мне всё время было больно до этого, а теперь… Нет. Только теперь нет.       Юнги что-то проворчал, а потом все-таки выпутался из рук Джина, поднялся, быстро приведя в порядок то, что осталось от постели, затем плюхнулся на спину, успев схватить за руку своего очаровательно растрепанного любовника, не дав ему одуматься, прежде чем он распластался по его груди. Оставалось нащупать и натянуть на его покрывшиеся мурашками плечи одеяло.       — Так хорошо?       Вот теперь Дракон, крепко обнимая и прижимая прильнувшего к нему всем телом Джина, позволил себе закрыть глаза, откинувшись на подушку. Кажется, она до этого была под поясницей… Все равно. А может, так даже лучше. Потому что ему очень нравился нежный запах Джина. Юнги ухмыльнулся — это в нем явно говорил Дракон, который наверняка ему теперь завидовал.       — Я считал себя предателем, потому что предал Змея, с которым мы разработали план. — Джин, выбрав, возможно, не лучшее время для нужной откровенности, заговорил тихо, прохладной ладонью рассеянно гладя Юнги по груди, иногда поднимаясь к его плечам. — Я всё тебе расскажу. Всё-всё. Он вернется. Он с помощью меня переродился, чтобы стать сильнее. Я должен был тебя ослабить настолько, чтобы ты не смог его победить, потому что он тебя боится. Боится, даже с новой силой, и ненавидит. Я должен был тебя отравить. Чтобы наверняка. Он хочет тебя убить, но я… — Джин поднял голову и смотрел на смертельно серьезного Дракона блестящими глазами. — Я не позволю. Я сам умру за тебя, если понадобится. Я…       — Ты исцелил меня полностью?       Юнги был напряжен и собран, и пережитое до этого одно на двоих наслаждение выдавал теперь только его розовый румянец и припухшие, пусть теперь он их поджал, губы.       — Да. Полностью. Ты абсолютно здоров, и я знаю средства, как еще немного прибавить тебе жизненных сил. Юнги… — Джин решил не делать паузу, чуть ближе подтянувшись к его лицу, все еще прижимаясь похолодевшими, несмотря на его жар, ладонями к груди. — Я предал его, но я никогда не предам больше тебя. Пожалуйста, поверь мне. Ты… Ты единственный, кто у меня есть. Я всегда был один, а теперь… Пожалуйста…       — Не смей плакать! — Юнги зло и раздраженно огрызнулся, а затем, чтобы скорее успокоить себя и испуганного Джина, запустил пальцы в его волосы, уже с лаской. — Ты теперь со мной, и я не собираюсь тебя бросать. Я знаю, что сейчас ты честен. Я… — Он о чем-то задумался, пока Джин боялся двинуться. — Я узнал тебя и не оставлю. Не оставлю, пока во мне горит огонь. Никому не позволю тебя обидеть. Буду заботиться о тебе… — Его голос незаметно стал мягче. — Буду воспитывать в тебе правильное, пользуясь своей многовековой мудростью. А потом… буду любить. Как ты заслуживаешь.       — Любить… — Джин задумчиво отозвался эхом, прижавшись щекой к груди Юнги, вслушиваясь в биение его сердца. — Ты научишь меня? Я не умею. Не знаю, как это. Но точно знаю, что теперь без тебя не смогу. Поэтому… Отдам всё за тебя. Хотя, у меня нет ничего. Даже жизни своей… нет.       — Джин. — Пальцы в волосах негрубо сжались, побудив Джина поднять голову. — Не говори ничего подобного в моем присутствии. Тебе нужно отказаться от этих мыслей. Я знаю, что это сложно, но я помогу. А ты должен помочь мне. Твоя жизнь — это твоя жизнь. Я хочу делить ее с тобой, как хочу делить свою. Не забрать, не присвоить силой — делить. Делить — значит, относиться одинаково бережно и к тебе, и к себе. Я не твой хозяин, а ты не мой слуга. Забудь обо всем этом.       Джин смотрел на Дракона широко раскрытыми глазами, а потом вдруг лукаво улыбнулся.       — Я хочу, чтобы ты был моим хозяином. Я хочу, чтобы ты был… во мне хозяином.       Юнги покраснел — Джин губами стал нежить его румянец. Он не пытался словами угодить или соблазнить — говорил, как есть.       — Ты хочешь еще?       Дракон, кажется, даже дыхание задержал.       — Я хочу еще. Прежде чем мы с тобой придумаем план, как победить Змея. — Джин решительно прервался, а затем вдруг смутился. — Я хочу убедиться, что всё это правда. И что ты…       — Умею читать твои желания?       Джин оказался на спине и сразу выгнулся, сдавленно застонав, когда Юнги нагнулся, проведя языком по его твердому соску, затем спрятав его между горячих губ.       — Я тоже кое-что умею.       Он с упоением наблюдал за тем, как на красивом лице Джина начинало расцветать возбуждение.       — Научи меня.       Потому что Джин всё забыл. Потому что всё, что было до этого, теперь стало неважным. И он никогда не пожалеет об этом, как бы дорого ему ни пришлось за это заплатить.       

__________

      — Повелитель? Но мы не думали… Господин Джин…       Мужчина растерянно, удивленно раскрытыми глазами, в которых можно было разглядеть блики уже разгорающегося страха, смотрел на Змея. А тот улыбался ласково, скрестив на груди руки, с которых опускались широкие рукава, струящиеся по его телу, безвольно, будто подобострастно спадая к его ногам, скрытыми за многослойностью роскошно вышитого магией шелка.       — Господин Джин оказался предателем, которому я сам доверился. Он пытался меня убить, но я выжил. — На красивом лице Змея сверкнула злость, которая затем выражалась лишь в бешеном блеске золотых глаз. Окружающие его семеро из совета не могли их увидеть, покорно склонив головы. — Он связался с нашим давним врагом. Он поддался воле Дракона, который всегда искал способ расквитаться со мной, испытывая ко мне и к моему народу… — На этом Змей сделал эффектное ударение. — Ничем не обоснованную ненависть. Он свиреп и жесток. Он не остановится ни перед чем, чтобы потешить свое самолюбие, показать свое могущество. Особенно перед немощными, всегда с особенным упоением наблюдая за людскими мучениями. — Голос звучал спокойно, даже мягко, и все присутствующие в зале чрезвычайных заседаний слушали его, открыв рот. — Мы пытались мирно соседствовать с ним. Король, да благословит солнце его память, пытался заключить с ним союз, но его предали так же, как меня. Джин. Говорят, что я коварен, но я могу вам сказать, что люди, и признаться в этом сложно, превзошли в этом. Я могу простить ему, что он предал меня, но предать свою страну, которая дала ему всё, предать то великодушное покровительство, которое было ему оказано… Он предал отца, от которого сам отказался. Он всегда умело скрывал от меня свою таящуюся внутри жестокость, и я теперь не удивлен, что он пресмыкается перед могуществом Дракона. И он обязательно расскажет ему все слабые стороны нашей обороны. Я говорю нашей, потому что я первый, кто обязан своей жизнью защищать эти стены и этих людей. И я не позволю никому причинить вред тому, что мне дорого.       Он величественно поднял голову, пока все семеро присутствующих, поддавшись какому-то коллективному экстазу от торжественности произнесенного, упали ниц, что-то прославляющее нашептывая. Змей был доволен собой. План удался как нельзя лучше. Хотя… Мальчика было немного жаль. Он был предан ему, он полюбил его, и… Ему придется за это поплатиться. Но Змей никогда и ничего ему не обещал. Только легкую смерть от своей же руки. Яд на него не подействует, а вот вставленный в спину нож… Это будет венцом его блестящего коварства, и он обязательно сможет рассмотреть свой триумф в преданно устремленных на него, широко распахнутых глазах. Красивый, наивный мальчик, который не мог не поддаться его чарам. А теперь Змей взойдет на трон.       — Собирайте армию. Нужны только сильные, опытные воины. Мы застанем их врасплох. Я поведу вас на этот бой, и я клянусь своей вечной жизнью, что защищу вас! Что я стану тем молотом, который сможет разбить и уничтожить обратившиеся против нас подлость и коварство! Нас будет ждать победа, потому что тех, кто не ведает, что такое честь, может ждать… только смерть.       Змей был настолько упоен своим триумфальным возвращением и тем, как быстро вокруг него началась ненужная, на самом деле, возня (потому что всё, что ему было нужно — это зрители), не заметил, как от одной из колонн отделилась тонкая тень, затем бесшумно скрывшись на одном из лестничных пролетов.       Игра началась, но Джин не знал, что его могущественный покровитель в последний момент изменил правила.