Море не волнуется о нас

— Да нет тут… Да мам, — Паша ходил по комнате, шатаясь из угла в угол, пытаясь уловить смысл инструкций, сыпавшихся из телефона. — Бля… Нет, ничего я не сказал. Нет тут, я все ящики обыскал. Прошёлся мимо старого серванта, заваленного всякой драгоценной для мамы фарфоровой посудой, достававшейся с полок раз в год. Дёрнул дверцу очередного шкафчика – внутри лежали огромные стопки бумаг, некоторые, судя по виду, пылились здесь годами, спрятанные в самом дальнем углу. — Тут их куча, как мне искать? — он замолчал, слушая нервный голос в трубке. — Я понял, ща. Паша наклонился, зажав телефон плечом, едва его не выронив, когда слегка секундно повело, и принялся за раскопки. Договоры, акты, протоколы – вся эта канцелярская масса сливалась в одно, отличаясь только заголовками. Он не разбирал стопки полностью, лишь приподнимал край, выхватывая взглядом названия. В какой-то момент среди белого хаоса мелькнула розовая бумажка. — Во, исполнительный лист. Оно? — в трубке облегчённо выдохнули. — Окей, я положу. Да, пока. Третий день Паша не столько отдыхал, сколько помогал маме по работе, выполняя мелкие поручения м что-то найти, приготовить еды, убраться. В общем, отрабатывал своё поведение. На утро после драки ему прилетело знатно – мама была на незапланированном выходном, поэтому с утра никуда не ушла, а Паша, не зная этого, преспокойно вышел на кухню. От силы удара чашкой по столу, когда мама наконец смогла связать несколько слов от такого зрелища, кофе разлился по скатерти большим коричневым пятном. От расспросов Паша уклонялся как мог, уводя свою легенду от «да я просто упал» до «мы подрались на спор», но бегающие глаза выдавали его с головой. В итоге, после десятка откровенно лживых причин, Елена смирилась, списав всё на переходный возраст. Но наказала отсидеться дома хотя бы пару дней, а потом идти и «показать всем, какой ты красавец». Он положил документы на большой стол и поймал себя на мысли: как неуместно смотрятся его пальцы с обгрызенными ногтями на этом дубовом монстре. Зато отлично вписывался цветок-смертник, сейчас тихо сохнущий в горшке на самом краю. Квартира была уютной и просторной, украшенной по всем полкам статуэтками, а по стенам – картинами. Правда, этот уют был наведён когда-то один раз и сейчас пылился, не находя себе правильных рук. Руки Елены были слишком заняты тем, что вытаскивали людей из долговых ям и делили имущество между бывшими возлюбленными. А руки Паши – тем, что просто отгораживались от всего этого. Он пошёл выпить лекарства. За пару дней все следы драки почти сошли на нет – рассечённая бровь оказалась почти царапинкой, хоть и кровила тогда прилично, фингал под глазом светился фиолетовым, и хотя бы не болел. Но, на всякий случай, Паша выпил то, что нашёл. Белая круглая таблетка, горькая на вкус. Он даже не помнил, от чего она – то ли от головы, то ли от давления, то ли от того, что мать назвала «нервное». Ему было всё равно. Ему вообще казалось, что он пьёт их не столько от боли от синяков, сколько от чего-то другого – глухого, ноющего, что сидело где-то под рёбрами и не имело отношения к драке. Таблетка глушила и это тоже. Он стоял на кухне, сжимая стакан с водой, и думал, что неплохо бы вообще ничего не чувствовать. Пару дней пролетели как один. Он спал по двенадцать часов в сутки, будто организм резко пустил все ресурсы на восстановление – только вот восстанавливал он тело, а голову, наоборот, добивал. Снились одни кошмары, которые ещё больше выматывали, оставляя его после сна разбитым. Но в отведённые только ему часы он отдыхал как мог: сериалы шли фоном, пока палец листал ленту, а вторая рука нашаривала в пакете что-нибудь солёное или сладкое. Экран телефона, экран ноутбука, экран телевизора – три источника досуга, в которых он тонул, пытаясь не вспоминать и не думать, что именно ему снилось. Но одно лицо он различал всегда. Милан заходил каждый день. Жаловался, что одному скучно, что даже все эти дни не прогуливал – не смог придумать, чем заняться одному. А ещё, видимо, насмотревшись фильмов, приносил апельсины. Паша мог только посмеиваться – он никогда не любил цитрусовые, но решил не говорить. Только складывал килограммы фруктов в один пакет, постепенно занявший целый угол кухни. А когда друг уходил, втихую скидывал ему деньги на карту обратно. Не из гордости, просто знал, что у него в кармане дырка. Милан, конечно, психовал, присылал злые стикеры, но деньги не возвращал. А на следующий день приходил снова с новым пакетом и с новой порцией жалоб на скуку.

***

Дверной звонок зазвенел одновременно с ударами по самой двери. Паша уже знал, кто так его любит побесить. — Привет, — только дверь открылась, Милан вручил другу пакет с яблоками. — Я знаю, куда мы сегодня пойдём. Паша принял презент, заглянул внутрь, оценил ассортимент, а потом вопросительно посмотрел на друга. — Удиви. — На паспорт фоткаться. Мил уставился на Пашу, едва сдерживая смех, губы уже подрагивали, но он держал лицо кирпичом. Паша закатил глаза, и только тогда Мил сдался, рассмеявшись в полный голос, довольный собой. — Бля, ну ты всё красивее с каждым днём. — Он подошёл ближе, очерчивая пальцем зону Пашиного лица, не касаясь. — Фингал сегодня такой… — Он сложил большой и указательный палец и посмотрел в потолок, чтобы выдать очередную метафору про синяк. Паша видел по его лицу – это момент творческого поиска. — Я – слива лиловая, спелая, садовая, — сказал Паша, не дожидаясь. Милан замер, будто весь его перформанс рухнул. — Ты… украл мою шутку. — У тебя её ещё не было. — Она была в процессе! — возмутился Мил. — Я её вынашивал. А ты… — Я тебя опередил. — Ладно. Очко в твою пользу. Он неаккуратно скинул ботинки с ног, так что они врезались в рядом стоящие Пашины, и прошёл внутрь квартиры. Взял фильтр с водой и налил себе полный стакан, тут же опрокинув тот за один раз. На секунду задумавшись, Мил чуть вздрогнул, запахнул бежевый кардиган, укутываясь, и недовольно глянул на раскрытые настежь окна. — Слушай, а чего вы окна не закрываете? Мать морозит тебя в лечебных целях? — Она их открыла, перед уходом. Забыла, наверное. — Забыла, — повторил Мил с сомнением, захлопывая створку. — Окна забыла. А сына не забыла? Паша промолчал. Мил посмотрел на него, хмыкнул и не стал развивать тему. Паша тихо усмехнулся и пару раз кивнул. За годы общения с Миланом он понял, что тот часто несёт первое, что в голову придёт. И даже не был уверен, что сейчас его слова были шуткой – ставка была на поток мысли. Но иногда в этом потоке проскальзывало что-то, от чего становилось не смешно. Как сейчас. — Пойдём в комнату, посидим, я подустал. — Внутри головы начинало гудеть. Пока это ощущалось только если сосредоточиться, но дальше могло быть хуже. Паша повернулся и медленным шагом пошёл по коридору, параллельно почёсывая затылок. В комнате царил привычный беспорядок: стол завален тетрадями и книгами поверх клавиатуры, одежда, недонесённая до шкафа, бутылки воды по обе стороны кровати и перевёрнутая с ног на голову постель. Паша окинул это взглядом без всякого стыда. Мил с размаха прыгнул на кресло-мешок, лежавший около кровати, а потом осуждающе посмотрел на Пашу, подхватив с пола один из фантиков, но с недоеденным «Сникерсом». Паша в ответ состроил страдальческую мину: мол, я болею, что с меня взять. — Расскажи лучше что-нибудь интересное. — А я могу. Пока тебя нет, только и делаю, что чужие разговоры подслушиваю. — Милан задумчиво оглядел комнату. — Так что контента набралось, я специально тебе в переписке не всё выкладывал. Паша уселся напротив, на кровать. Взял ближайшую подушку и прилёг набок, положив на неё голову, слушая. — Помнишь Даню? Тихоня с «бэшки». — Помню, — Паша кивнул, вспоминая лицо щекастого парнишки, которого он последний раз видел на дне рождения. Тот всё время смеялся невпопад и краснел, когда кто-то смотрел на него слишком долго. — Так вот, он же на Веру виды имел. Ходил выебывался, типа, — Милан нахохлился, выставив перед собой руки в жесте. — «Малая, ты моя будешь, никто не тронет». Паша ухмыльнулся — ещё один потерянный в сетях любви человек. — И ходил так, пока все не узнали, что объявился Саня, который тебе пизды дал. — Он словил Пашин недовольный взгляд и моментально исправился, выставив ладони. — С которым вы подрались. Не суть. Вот узнал, и сразу на очко сел. Паша, как ленивый кот, потянулся во весь рост, всё больше расслабляясь. Пока потягивался, задел коленом комок одеяла, тут же свалившийся на пол, и даже не посмотрел в его сторону. В голове гудело чуть сильнее, но терпимо. — Так а чего Саню бояться, он же трости-и-инка, — он зевнул, пока говорил. Мил откинулся назад, тоже расслабленно растягиваясь, закинув руки за голову. — Ага, только вот у него свора братвы за спиной. Одного ушатаешь – семеро новых прибегут, как гидра, мать его, — Милан глянул на Пашу. — Вот тебе ли не знать, дорогой мой. А тот стыдливо улыбнулся, пряча голову в подушку. Страх уже сошёл на нет за эти дни, вернулась привычная бравада. — Саня-то прочухал, что на его тёлочку тут охота. А тут ещё и слухи поползли, что тебя избили. Данька, не будь дураком, от Веры моментально отстал. — Мил задумался, припоминая разлетевшиеся разговоры. — Но, по-моему, по щам всё равно получил. Просто поменьше тебя. Друг замолчал, ожидая реакции. Паша лежал с закрытыми глазами. — Эй, — Мил щёлкнул пальцами. — Ты там живой? Паша открыл глаза. — Живой. Просто задумался. — О чём? Паша помолчал, глянув на Милана. Потом сказал: — О том, какая это всё глупость. Из-за одной девушки столько суеты. — Ну, любовь. Чего ты хочешь, — Мил пожал плечами. — Любовь, — повторил Паша. — А если это не любовь? Если это просто… хотение? Чтобы кто-то был твоим? Мил прищурился. — Ты какой-то философ сегодня. Паша усмехнулся и снова закрыл глаза. — Есть момент. Солнце мелькнуло сквозь окно, осветив комнату яркими полосами. Паша почувствовал, как сильно резануло глаза, даже отдало болью в висках. Он нахмурился, но в ту же секунду пожалел – слишком напряг мимику, и кожа на брови натянулась. Теперь болело и там. — Мил, закрой шторы по-братски. — С удовольствием! — тот поднялся рывком с кресла и подошёл к окну. — Да еще и это, думал, что так тянет, — захлопывая приоткрытую форточку. Задёрнул плотные шторы. — Никакого солнечного света, мы, вампиры, живём во тьме. Паша выдохнул с облегчением, когда комната погрузилась в спасительный полумрак. Гул в голове, казалось, стал чуть тише, но не отпускал полностью. Захотелось спать. — Спасибо, — прикрывая на мгновение глаза. Мил, оставшись стоять у окна, внимательно посмотрел на друга. — Слушай, Паш, — голос Милана стал серьёзнее. — Ты вообще как? В плане… — Он кивнул в сторону его лица. — Не только синяки. Ты какой-то вообще не бодрый. — Доктор, — Паша чуть скривил губы. — Я себя сам переживу. Таблетки пью, витамины жру, которые ты притащил. Всё по плану. — Ага, — ответил Мил скептично и вернулся к креслу-мешку, аккуратно присел на край, подавшись вперёд и вглядываясь в лицо напротив. — И часто у тебя по плану засыпать на ходу? — Часто, когда мне в морду прилетает, — беззлобно огрызнулся Паша. Он потёр пальцами лоб, стараясь не натягивать кожу. — Голова просто гудит. Наверное, давление скакануло. — Давление у него, — проворчал Мил, но спорить не стал. Он скинул кардиган на стул рядом, оставшись в свободной футболке, и вытянул ноги. — Ладно. Лежи. Я тогда пока расскажу тебе про остальных. Может, отвлечёшься чуть от своих пенсионерских болячек. Паша кивнул, не открывая глаз, гул в голове не проходил, но он старался сосредоточиться на голосе Милана. На его словах, на привычной манере жестикулировать – даже с закрытыми глазами он знал, что Мил сейчас размахивает руками. — Короче, Данька – это цветочки. Есть ещё история про типа с параллели, который решил, что он теперь главный мачо… 

***

Такое странное состояние – между сном и явью. Когда ты слышишь, что происходит вокруг, чувствуешь присутствие, но совершенно не ощущаешь собственное тело. Будто оно уже совсем не твоё, хотя оно уже и не особо нужно. Нет ни тяжести в конечностях, ни пульсации в висках, ни даже той тупой боли, что преследовала последние дни. Только пустота, лёгкая и приятная, в которой медленно покачиваешься в плавном потоке сознания, иногда прислушиваясь к шумам извне. Милан до сих пор что-то рассказывал, иногда посмеивался от своих собственных шуток. Смысл понять было невозможно, только улавливать тон голоса – бархатистый и плавный. В Пашиной голове пронеслась мысль, что его голос и правда был создан, чтобы рассказывать, чтобы все заслушивались и вникали. Где-то на границе восприятия он уловил шорох. Скрипнула кровать, и матрас прогнулся под весом, простыни натянулись, зашуршали под чужой рукой. Паша чувствовал, как рядом с его бедром образовалось тепло – сели очень близко. — …совсем… спи… Голос был совсем рядом, будто специально наклонились, чтобы это сказать. Паша уловил даже дыхание – оно коснулось его щеки тёплой волной, прокатившись по телу мурашками. Коснулись его руки сначала осторожно, будто проверяя, спит ли он. Кончики пальцев прохладные, Паша почему-то отчётливо это ощутил, хотя будто бы не должен был, не в этом полусонном состоянии. Прикосновения медленно скользнули по тыльной стороне ладони. Это почти выбило его в реальность, но что-то настойчиво утянуло обратно, будто в центр водоворота. Он не пытался сопротивляться. Паша не мог отозваться, не мог сжать пальцы в ответ, но почему-то и не хотел. Было спокойно. Глубокое спокойствие, в котором растворяется даже желание шевелиться. Тепло чужой руки разливалось по его собственной, поднималось выше, к локтю, и он позволял этому теплу себя наполнять. Где-то далеко, за стеной сна, всё ещё звучал голос. Правда, только интонация была понятна – тихая и убаюкивающая, такая, какая и должна быть, ненавязчиво становясь фоном.