Море не волнуется о нас

С утра показалось, будто руки чужие. Как когда случайно ловишь себя на мысли о вздохе или о том, как язык прижат к нёбу, и приходится какое-то время контролировать эти процессы осознанно. Вроде и тело твоё, и ты в нём двадцать четыре на семь, а ощущение, словно взял чужой геймпад и пытаешься разобраться в управлении. Паша тупил в чашку, а ложка всё звенела и звенела о края. Звук этот, тонкий и монотонный, сверлил висок, но двинуться не было сил. Казалось, он мешал уже вечность. Зачем – непонятно, сахара там не было сроду. Кофе давно остыл, превратившись в ту самую мутную бурду, которую он терпеть не мог, но продолжал гипнотизировать взглядом. — Сынок, доброе утро. Давно встал? Голос мамы – хриплый со сна, но какой-то… мягкий. Она стояла, опершись плечом о дверной косяк, и зевала, прикрыв рот ладонью. Старый халат в цветочек, волосы растрёпаны, совсем домашняя. Паша уже почти забыл такой её вид. Последние полгода она была скорее силуэтом, который уходит на работу затемно и возвращается, когда он уже в кровати залипает в телефон. А тут – живая, тёплая и сонная. — Доброе утро, — он ненадолго вернул взгляд к воронке в чашке. Что-то в груди тихо отпустило. — Я яичницу пожарил на двоих. Он встал, дотянулся до тарелки на столешнице, накрытой пластиковой крышкой – она должна была использоваться для микроволновки, но не прижилась. Вечно эти крышки жили своей жизнью, терялись, плавились, а эта вот осталась и теперь сиротливо прикрывала остывшую глазунью. Елена прошлёпала к столу, едва разлепляя глаза, всё ещё где-то там, в своём сне. Паша поставил перед ней тарелку. — Спасибо большое, — она вдруг притянула его за руку, чмокнула в макушку. — Ты самый лучший у меня. — Мам, — Паша дёрнулся, смущённо улыбаясь, но из её цепких рук сразу вырваться не получилось. Сел напротив. Внутри разлилось тёплое чувство. Как в детстве, когда мама ещё не работала так много и совместные завтраки были традицией. Раньше и солнце светило ярче, и трава зеленее, бла-бла. Вся эта ностальгическая херня, от которой начинает щипать глаза, если слишком глубоко в неё нырнуть. — Как ты? Ничего не болит больше? — Елена отхлебнула кофе прямо из его кружки и умиротворённо прикрыла глаза. — Да давно уже нет. — Эх, молодой здоровый организм. Я даже завидую такой регенерации... — она осеклась и строго глянула на него поверх кружки. — Только это не значит, что надо влипать в такие ситуации. Ты понимаешь? — Мам, не переживай. — Не мамкай мне тут, это серьёзно. — Елена ткнула вилкой в его сторону, на зубцах покачивался кусочек яичницы. — Ладно, бог с тобой. Паша ухмыльнулся. «Бог с тобой» – лекция окончена, можно выдохнуть. — Какие планы на выходные скажи лучше. Паша задумался. Из планов только сегодняшнее сомнительное мероприятие. А дальше либо по течению, либо дома. Сидеть, тупить в телефон, делать вид, что готовишься к жизни. На самом деле – просто ждать, когда жизнь случится сама. — Сегодня к Милану идём к ЕГЭ готовиться. Елена аж проснулась моментально, и глаза загорелись огнём материнской надежды. — Счастье-то какое. Ты наконец выбрал себе предметы? Не выбирал, да и не думал. Просто сказал первое, что в голову пришло. — Общество и история, наверное. Она хитро улыбнулась, и Паша кожей почувствовал, как в её голове закрутились шестерёнки, просчитывая маршрут «школа – универ – престижная работа». — Нет, мам, — он остановил её раньше, чем она успела озвучить очевидное. — Не на юриста, у меня ещё есть время поменять предметы. — Да-да, я поняла, — она облегчённо выдохнула. — Сдавай уже хоть что-то, поступишь куда-нибудь. Главное – поступи, хоть на платное. Поступать куда-нибудь… А это куда? Особого чёткого желания у него так и не проявилось. Чисто морально не хотелось поддаваться на уговоры матери, талантов в себе он не сыскал. Ему вообще казалось, что делать такой выбор сейчас слишком тяжело, слишком страшно выбрать что-то, что ему не понравится. Юристы и экономисты в своих деловых костюмах-тройках, врачи в мятых больничных халатах, всякие рабочие в робах, фермеры и полицейские, даже археологи в касках и библиотекари с книгами в руках мелькали перед глазами. Паша представлял себя на месте каждого из них и не чувствовал вообще ничего. Как будто примеряешь чужие шмотки, и ни одна не сидит как надо.

***

Крапал мелкий дождик. Противный, забирающийся сквозняком под воротник лёгкой олимпийки. Но холод отрезвлял, навязчивые мысли отошли на задний план, оставив только дрожь в теле. Телефон завибрировал в кармане джинсов. Я забыл написать Сбор в 16:00 Он забыл написать, а Паша забыл спросить, но уже шёл, будто по наитию. Время только отсчитало третий час. В принципе, уже можно было завалиться без приглашения, дополнительно позлив Мила. Из-за угла завиднелась знакомая палатка. Знакомая, на самом деле, всем местным курящим школьникам. Выцветшая вывеска «Продукты 24» казалась уже родной, сколько всего нелегального через неё уже было куплено. От сигарет «Пётр Первый», когда он проиграл спор и выкурил полпачки подряд, но сдался в итоге – очень уж крепкие. До лёгкого пива летом, или мартини девочкам. Или водки, когда совсем уж невтерпёж. В этой маленькой палатке ассортимент был на любые случаи жизни. Местный филиал ада и рая одновременно. Он толкнул скрипучую пластиковую дверь, вытерев ноги о коврик. Уважение к продавщице-спонсору праздника. Без неё их подростковая жизнь была бы в разы скучнее и трезвее. — День добрый, можно пачку «Кента» с фиолетовой, — он кивнул знакомой уставшей тётке. Она не вела даже бровью, когда к ней приходили закупаться малолетки. Толпой, человек по десять, заваливались в узкий проём ларька и на разные голоса просили что-то продать. На кассе совершенно разномастные вещи: и шоколадки, и жвачки с миллионом вкусов, целая витрина с химозными сладостями детям на радость. А впритык на полке с этим обилием вкуса – дешёвые презервативы. Соседство, от которого почему-то всегда становилось смешно и неловко. Словно сама жизнь так в лоб намекала на причинно-следственные связи. Она молча прошла к стенду и вытащила пачку лёгким привычным движением. Небрежно кинула на кассу. — Сто тридцать. Грабёж. Но нигде больше не продают. Он приложил карточку к терминалу, и тот с тихим писком списал кровные рубли. — Спасибо, — вдруг пришла идея поприкалываться. То ли над продавщицей, то ли над самим собой. — Можно ещё презервативы, эм… — Он пригляделся к витрине. Гороскоп любви, вон, все по знакам зодиака. Милан, 29 января. Двадцать девятое – это… — Мне с водолеем, пожалуйста. Продавщица косо глянула и потянулась доставать. — И сисистиков две штуки. Она тяжело выдохнула, и снова её лицо стало непроницаемым. Рабочая усталость, что ли. Паша тоже держал лицо. Вот придёт и будет на двоих грызть пластиковые палки с сахарной массой внутри, да читать гороскопы. Досуг ебейший. Лучшие годы жизни.

***

— Поздние водолеи часто отрицают ярлык «скучных», — Милан с умным видом зачитал с обёртки. — Ну это я, да. «Любит игрушки, га… гаджеты»? Какие, бля? Милан развернул целое полотно с инструкцией, да ещё и с гороскопом на другой стороне. Очень забавно было наблюдать, как он сопоставляет факты. А Паша неосознанно наматывал на ус в чисто теоретическом плане. Стараясь гнать неприличные мысли в моменте. Мысли, которые лезли в голову совершенно без спроса, наглые и развязные. — Инспектор – гаджет. — Ну не моё, тогда это мимо. Дальше: «Он сохраняет выносливость и технику, но хочет, чтобы это выглядело как «интеллектуальная игра», блять, или «передовой эксперимент»». Ну и завернули. Какие интеллектуальные игры-то? — Милан скривился, но глаза его смеялись. — Силу трения изучать. — Или викторина в процессе. М-да. Мимо. Он отложил бумажку и взял отхлебнуть чаю. Ночью он всё-таки наврал, что накроет на стол всякую гадость, всё осталось как обычно: Пашин любимый чай с какой-то цветочной добавкой, название которой он никак не мог запомнить, чтобы потом купить. — А чего ты только на меня-то взял? Рака постеснялся купить? — Он хитро прищурился. — А нечего. Меньше знаешь – крепче спишь. Пашу пробило на дрожь. Диалог завернул в какое-то очень сокровенное русло. Что-что, а вот секс обсуждать он совсем не любил. Это казалось ему очень личной историей, не выносящейся на люди. Тем более, что в последнее время совсем стало непонятно, кого и когда он предпочитает. Это было его личное болото. Мил понимающе хмыкнул и включил экран телефона. — Щас, Оля должна скоро прийти. Надо убрать весь этот разврат, а то она подумает ещё что… Паша напрягся. Внутри что-то неприятно ёкнуло, и он снова ощутил это – чувство человека, который сидит за чужим инструментом и не понимает, на какую кнопку жать. В дверь позвонили, как по сигналу. Мил выключил плиту и пошёл открывать. Через секунду в коридоре послышался голос Оли: — Привет. Я рано? — В самый раз, — Мил пропустил её в квартиру. Она вошла на кухню и остановилась, разглядывая Пашу. — Привет, — сказала она ему и тут же деловито открыла рюкзак, вытаскивая какие-то распечатки. — Я тут вам тесты принесла. И теорию. Милан говорил, у тебя проблемы с функциями? — У меня проблемы со всем, — буркнул Паша. — Похвальная самокритика, — Оля хмыкнула и разложила на столе бумаги. — Садитесь. Он отпил чай и начал отвечать. Получалось так себе, но Оля не перебивала, только кивала. Мил сидел рядом и, кажется, вообще не слушал – просто смотрел в свои конспекты, иногда отвлекаясь на телефон. — Вот здесь смотри, — Оля провела ручкой по распечатке. — Если дискриминант меньше нуля, то парабола не пересекает ось. Понял? — Понял, — кивнул Мил, перехватывая ручку и что-то дорисовывая на полях. — А если равен нулю? — Тогда одно пересечение. Вершина лежит на оси. Паша смотрел на них, и мир вокруг начинал плыть. Буквально – очертания предметов теряли чёткость, лица становились размытыми, а звуки доносились будто сквозь толщу воды. Он моргнул, пытаясь фокусироваться, но стало только хуже: теперь он видел, как Оля наклоняется к Милу, как её волосы почти касаются его щеки, как Мил поворачивается к ней и улыбается. Грудную клетку свело спазмом. Они вместе. А он просто напиздел. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Паша вцепился в край стола, чувствуя, как комната начинает вращаться. Зачем он здесь? Зачем он вообще припёрся? Это он неправильный, со своими дурацкими снами и дрожью в руках. А Мил – нормальный. Он не просыпается по ночам от собственного сердцебиения и не гуглит «как понять, что ты чувствуешь». А ты просто друг. Ты всегда был просто другом. Оля засмеялась над какой-то шуткой, и Мил поддержал её коротким смешком, а потом они переглянулись, быстро, на секунду. Паша смотрел на них и чувствовал, как внутри медленно, но верно раскручивается спираль. Почему ты меня не видишь? Я же… я же… Он остановился в собственных мыслях. Потому что дальше начиналось то, что он боялся додумывать даже в полусне, даже в том лихорадочном бреду, когда температура подскакивала до сорока и мама поила его чаем с малиной. Не имел права. — Паша? — Оля щёлкнула пальцами перед его носом. — Ты меня вообще слушаешь? — Да, — выдавил он, не поднимая глаз. — Функции. Область определения. Понял. — Ничего ты не понял, — Оля вздохнула и отложила ручку. Мил обернулся. Паша почувствовал его взгляд, но не повернулся. Он боялся, что, если встретится с ним глазами, всё сразу станет очевидным. Всё, что он прятал, всё, что он чувствовал – оно выплеснется наружу, и тогда уже не получится сделать вид, что всё нормально. — Эй, — Мил тронул его за плечо. — Что с тобой? Опять голова? От прикосновения по телу прошла дрожь. Паша дёрнулся слишком резко, и Мил отдёрнул руку. — Всё нормально, — сказал Паша, и голос его прозвучал глухо. — Просто устал. — Тогда давай заканчивать, — Мил зевнул, потянулся и хрустнул шеей. — Оль, ты как? Останешься ещё или домой? — Я, наверное, домой. — Она начала собирать вещи. — Завтра у меня с утра репетитор по физике, надо выспаться. Мил кивнул и поднялся, чтобы проводить её до двери. Паша остался сидеть. Он слышал их приглушённые голоса в коридоре и представлял, как сейчас Мил стоит рядом с ней, как, может быть, наклоняется ближе, чтобы сказать что-то на ухо, как она улыбается в ответ. Он стиснул кружку. Чай давно остыл, но он не замечал. Кухня, стол, распечатки, недоеденное печенье в тарелке. Всё это казалось декорацией к очередной постановке. Наверное, о том, как «Паша Исааков проебался». Входная дверь хлопнула. Мил вернулся на кухню один. — Проводил, — сказал он, садясь напротив. — Слушай, Паш, ты точно в порядке? — Точно. — Паша поднял глаза, и ему показалось, что Мил вздрогнул от его взгляда. — Просто задумался. О математике. — О математике? — Мил прищурился. — С каких пор? — С тех самых, как ты решил, что Оля будет нас учить. — Слова вышли резче, чем он хотел. В голове снова загудело, и Паша прикрыл глаза, пытаясь унять нарастающую пульсацию. Мил замолчал. Пауза затянулась, и в этой тишине Паша будто слышал то, что не было сказано вслух. Потому что мне с ней хорошо. Потому что она понимает меня лучше, чем ты. — Ты злишься? — спросил Мил наконец. — Из-за Оли? — Нет, — Паша покачал головой, но внутри окончательно сформировался горящий ком. — С чего бы? Посмотри на себя: ты сидишь тут злой, дёрганый, с зелёным фингалом под глазом, который даже тоналка не скрывает. Мил смотрел на него долго, пристально, будто пытаясь прочесть что-то спрятанное глубоко внутри. — Я пойду, — Паша поднялся. — Поздно уже. — Паш, подожди. Но он уже не слушал. Схватил олимпийку, висевшую на спинке стула, натянул прямо на ходу и, не оборачиваясь, вышел в коридор. Входная дверь поддалась не сразу – руки дрожали, и он никак не мог справиться с замком. Ты ему не нужен. Ты никогда не был ему нужен. Он просто жалел тебя, потому что ты вечно ноешь. Наконец замок щёлкнул, и он выскочил на лестничную клетку. — Паш! — Мил вышел следом, но Паша уже спускался по ступенькам, перепрыгивая через две. — Паша, да стой ты! Он не ответил. Просто бежал вниз, и каждый шаг отдавался в висках тупой, ноющей болью. За спиной хлопнула дверь – похоже, Мил не стал догонять. Или решил, что не стоит. Или… да какая разница. Вот видишь. Ветер трепал волосы, забирался под толстовку, леденил кожу. Где-то вдалеке заплакал ребёнок. Протяжно и противно, будто повторяя его собственный внутренний крик. Дома сразу прошёл в ванную, зажёг свет и уставился на своё отражение. Из зеркала на него смотрел кто-то чужой: тёмные круги под глазами, воспалённая кожа на искусанных губах и затравленный взгляд. Зачерпнул ледяной воды и плеснул в лицо. Не помогало – мысли продолжали крутиться, затягивая его в воронку. Паша выключил воду и долго стоял, вцепившись в края раковины. Потом поднял голову и снова встретился взглядом со своим отражением. — Ты просто ебанутый, — прошептал он сам себе. — И всё. Но отражение молчало, а в голове всё громче, всё навязчивее звучал внутренний, наполненный ненавистью, голос.