Чистые руки

Дни сменялись неделями, а недели превращались в месяца.       Совместная жизнь Ангелины и Максима перетекала в спокойном ритме. Они всё так же продолжали работать. Изосимова занималась документами и счетами, проводила уйму времени у себя в кабинете, разбираясь с поручениями. Она хоть и была человеком, разбирающимся во всех этих юридических делах, но нескончаемый поток букв и цифр перед глазами заставлял виски гудеть от усталости.       Звонки, переговоры, внезапные встречи с партнёрами – всё это выводило из себя до такой степени, что периодически сон атаковывал её прямо в кабинете на кожаном коричневом кресле. Запах бумаги после печатанья на плинтаре, остывший кофе, шлейф её духов – уже приелись, что она их уже не воспринимала.       Строгие образы в виде юбок-каранш, брюк, блузок и рубашек – мозолили своими пресными оттенками перед глазами. Казалось, что все яркие краски в её жизни исчезли. Строгий пучок на голове, очки – и вот перед вами стоит не директор документационного обеспечения управления, а учительница 3 "Б".       Периодически они с Максом выезжали на более значимые «миссии». Да, не спорю, он устроил её как ДОУ, но собственное желание Гели – наконец выйти из четырёх стен и поднять адреналин вынуждали брать девушку с собой. Она не была обузой, наоборот, сообразительна и ответственна, могла просчитать действие конкурента на несколько шагов вперёд, что помогало им немало, но и восхищало.       Возможно, кто-то задаст вопрос: "Почему же Максим не даст послабления, не отправит в отпуск Гелю? Он – глава, а значит, может воспроизвести это в реальность без особых усилий? Он же наверняка видит, как она устала."       А в том-то и дело – он не видел. Не потому что не хотел, вовсе нет. Изосимова скрывала это, не желала показывать. Она не хотела выглядеть слабой, не хотела демонстрировать свою усталость, свои выгорания. Но понимала – если скажет, то, скорее всего, получит поддержку, но это унижение, показуха того, «какая я бедная и несчастная. Я так устала, мне так плохо. Пожалейте меня» выводила её из себя. Она могла сказать, когда ей больно физически, но когда ты горишь и плавишься изнутри, мозг тормозит, то это уже совсем другое. Это неправильно.       У Максима тоже всё было не мягко. Начался период «бесконечных походов врагов». Он всё чаще стал пропадать в поездках. Вместе со своими подчинёнными, в том числе с Александром, они ездили по разным местностям. Добывали информацию, ну, а если точнее, выбивали её; убивали тех, кто вставал на пути к их целям, и тех, кто решил предать клан. Предательство было не частым явлением, но не без него. Люди меняются, интересы и взгляды на мир тоже, но в договоре всегда была строчка: «Если вы захотите покинуть клан, то вы сразу же становитесь экскамьюникадо». Ангелина, кстати, тоже подписывала договор на равных условиях. Были ли сомнения или страх? Нет. Она знала, на что идёт, понимала риски, но уже тогда знала – Максим тот человек, которому она готова довериться. Но только вот что странно, если она доверяет, то почему не скажет, что сломлена? "Я не хочу быть той, кто будет ныть по мелочам, той, кто бежит плакать в плечо своего мужчины в попытке найти утешение. Я не сломана, просто устала. Это пройдёт, возможно, не скоро, но пройдёт. Я могу и сама с этим справиться, верно ведь? Верно. Зачем его напрягать, если и так дел по самое горло, что у меня, что у него. Макса сейчас лучше не тревожить, я же вижу, как он устаёт, как по прибытию домой почти сразу идёт к постели. А синяки под глазами. А то, что мы даже кофе с утра попить вместе не успеваем. А если сейчас ещё и я скажу «мне плохо», то будет совсем не вовремя."       Всё больше и больше людей вмешиваются в клан, пытаясь выманить различные информации. Больше выездов на загородные территории для выяснений отношений между беженцами. Больше оружия, больше пуль, больше крови, больше трупов. А значит, и нервов уходило туда немало. Морально было тяжело всем, хотя и физически тоже. Драки чуть ли не до потери пульса, вечно стертые в кровь локти, покоцаные руки – всё заживало на теле шрамами, напоминая о том, какова твоя роль.       Мужчина всегда возвращался домой поздно ночью. Он видел Ангелину, которая раньше каждый вечер встречала его с кружкой кофе и чем-нибудь вкусным на ужин, но сейчас всё изменилось. Душевные вечера с разговорами сменились на мёртвую тишину усталости. Теперь в их доме не играла музыка, не пахло свежеприготовленной едой. Всё было пропитано работой, усталостью, выгоранием.       Макс тихо переступал через порог. Ни из одной комнаты не исходило хоть малейшего лучика света. Ангелину он чаще всего заставал уже в постели, спящую непробудным сном, закутанную в одеяло по самое горло. Либо вообще не видел. Она часто оставалась на базе на подольше. То не успевала составить документ, то надо предупредить всех сотрудников о новой системе навигации и защиты. Иногда её просто выключало, и она могла минут сорок просидеть в кресле, смотря в одну точку, лишь изредка моргая, и то чтобы глаза не засохли окончательно.       То же самое было и у Изосимовой. Она по приходу снимала каблуки, что стерли уже все пальцы на ногах, тихо убирала сумку на полку, вешала пальто и сразу шла в душ. Вода помогала расслабиться, забыть хоть на мгновение о тех задачах, что она опять не успевала выполнить. Капли стекали по её коже, казалось, прокладывая тоненькие дорожки её нервов, что были не в состоянии думать ни о чём. Аромат геля для душа заставлял хоть чуть-чуть вспомнить, что в мире есть запах не только бумаг и шариковых ручек. Контрастный душ помогал справиться с головной болью, с отеками на ногах, с шеей, которую постоянно защемляло. Вода была каким-то продолжением её потока мыслей. Она спасала разум от постоянных размышлений по поводу работы. И это действительно, если не улучшало ситуацию, но хотя бы помогало держаться на плаву.       А после приходила в спальню – либо холодную и пустую, либо наполненную тяжестью густого воздуха.       Нельзя сказать, что они вовсе перестали взаимодействовать. Нет. Макс старался периодически заходить к Геле в кабинет, быстро узнавая, как она, а в ответ получать короткое «как обычно – всё нормально, работаю». Короткий поцелуй в скулу, и вот они увидятся только ночью, если, конечно, кто-то из них не уснёт раньше. Ночью тот, кто приходил позже, всегда старался отдать ту любовь, на которую так не хватает времени. Эти обнимания ночью – было их единственным местом, где они вместе не на пару секунд, а на целую фазу сна. Жаль только, что нельзя поговорить, окончательно прочувствовать чужое тело, прислушаться к дыханию и стуку сердца партнёра. Но эти минутные моменты их короткой близости старались хоть как-то сохранить уже не такие яркие, как раньше, но всё же отношения.       За те месяца в их жизни было много чего. Они ссорились из-за мелочей. Иногда доходило до того, что разговор не шёл несколько дней. Это могло произойти из-за не помытой чашки, из-за уличной одежды, что Максим бросил на чистую постель, из-за того, что Ангелина брала его последнюю сигарету, когда магазины были закрыты, а нервы мужчины находились на предели. Были срывы и оры. Они кричали друг на друга до покраснения горла, до головной боли, но никогда не воздействовали друг на друга физически. Ну как не воздействовали... По крайней мере, Макс держал себя в руках, но Геля иногда позволяла влепить пощёчину.       Кстати, что касаемо Левина. Он не бил её никогда, но также и не злился на женщину, когда та позволяла себе распустить свои руки в его сторону. А причина всему просто – он мафия, убийца. Вся его злоба уходила в нажатие на курок; в кулаки, что избивали до потери пульса; в ноги, что допинавали до самого конца. А у Изосимовой такой возможности не было. Она работала в четырёх одиноких стенах, что сковывали её, заставляя переживать всё в одиночку – без возможности выбросить накопленные и невысказанные слова злобы. Хотя иногда она и ездила вместе с Максом на незначительные встречи, где приходилось воспользоваться пистолетом, что поднимал адреналин в крови. Но этого всё равно не хватало, поэтому под раздачу попадал её мужчина.       Вернёмся к Максиму. Это произошло ещё тогда в подвале Анастасии, когда тот решился испачкать руки. С того момента он стал более жестоким. Теперь каждую смерть он не пропускал сквозь себя, а обходил стороной. Каждый последний вздох жертвы растекался сладостным мёдом по его выцветшей душе. По телу пробегала вибрация, что затуманивала ту усталость, те конфликты и недопонимания, что снова и снова рождались почти через день. Он нашёл в этих действиях выпуск пара и эмоций. А сейчас это особенно помогало, когда в личной жизни было не так сладостно, как раньше. Теперь убийства стали не то чтобы желанием, а необходимостью. Он сильно изменился. Теперь страх и боль сменились освобождением, что помогало ему спастись от проблем в личной жизни.       Также произошёл немаловажный момент в их истории. Максим и Ангелина простили отца. И это произошло так быстро, на удивление. Левин младший любил отца безумно, поэтому короткая просьба, а даже упрек от Гели в том, что он слишком груб с Николаем, сподвинула его восстановить общение. Но причиной стало не только это. В клане все равны, а значит, если бы Николая Васильевича прогнали, то живым его бы не оставили. Таковы правила.       Макс был искренне рад, что отец наконец понял и принял его решение, а самое главное – перестал отрицать Изосимову. Шакал всегда любил отца, даже несмотря на те вещи, что он вытворял и какие проблемы доставлял ему. Он ценил, по-настоящему любил и уважал.       Хоть Николай Васильевич теперь и не глава, но место на работе ему всё-таки нашли. Он подбирал новый персонал. Это не так просто, как кажется, надо уметь видеть людей насквозь, чувствовать каждую мышцу, что сокращалась при необычных вопросах, которые заставали врасплох. И у него это получалось. Часто случалось так, что народ приходил к нему под предлогом устроиться на работу, но всё не так прозрачно, как кажется. Были и мужчины крепкого телосложения; и бабули, что хотели устроиться в столовую поварами или уборщицами в коридорах; и молодые девушки, что надеялись пробраться в клан через постель, но мигом получали отказ и сопровождение за дверь. Все они были актерами, что хотели получить алиби, а в конечном итоге оказаться в архивах или кабинете ДОУ.       Но Николай не мог позволить себе того, что в клане, который он поднял со дна, всё сгорит от малейшего проступка. Он дорожил, это и было смыслом его жизни – деньги, партнёры, независимость. Хотя независимость сейчас приуменьшилась – не он же главный.       К слову, от Максима он отстал. Отец перестал пользоваться его руками, перестал руководить всеми процессами при помощи подписи сына. Теперь он верил ему, но иногда приходил в трудную минуту с советом. И Макс слушал, он доверяет отцу, знает, что тот не будет делать воспринимать какие-то действия против компании. Особенно сейчас.       Ангелина отца Макса простила тоже быстро. Она не была обижена на то, что когда-то он захотел сбросить её с рукавов и разрушить их отношения с Максом. Геля понимала его, даже стала искренне любить.       Отец Ангелины – Юрий, очень рано ушёл из семьи, оставив маленькую девочку с огромным камнем вины на сердце. И конечно, сейчас, когда Максим захотел разрушить отношения с отцом, Изосимова была зла и разбита. Разочарование в Левине окатило её с головой. И она начала размышлять. Постоянно думала о том: "Как же так, Макс? Николай – твой отец, он жив, он живёт с тобой не то чтобы в одном городе, он находится на расстоянии вытянутой руки, а ты просто берёшь и отвергаешь. Да, не спорю, Николай Васильевич наломал немало дров, но он извинился, понял свою ошибку. Он не стал стряхивать тебя со своей жизни, не стал переубеждать тебя в том, что я лишняя в вашей системе, хоть раньше и пытался. Отец позвонил, извинился не только перед тобой, но передо мной. А это дорогого стоит."       Ангелина разглядела в Николае не просто своего, если так, конечно, можно сказать, почти свёкра, но и родного отца. Она видела, как тот пытается починить то, что разрушил в один день. Как каждый день заходил к ней во время рабочего процесса, немного настораживаясь, но через какое-то время всё изменилось так, что теперь он встречал её с распахнутыми руками для обнимания, а она отвечала взаимностью.       И ей это нравилось, она была счастлива увидеть в нём не просто мужчину, что приходится папой Максиму, но и отцом для себя. Их взаимоотношения были теплыми, по-настоящему семейными. Николай часто помогал Геле, когда у той уже в глазах всё размывалось от недосыпаний. Он брал стул, садился рядом с ней, брал в руки документ и они вместе пытались разобраться с той или иной задачей. Ангелина слушала его голос с хрипотцой от курения, и её переносило на более пятнадцати лет назад – в детство, когда Юрий помогал ей рисовать картинки или делать уроки. Когда тот приобнимал её за плечи, слегка ударяя пальцем по носу маленькой девочки, которая задумывалась о своих мечтах, отвлекаясь от процесса их детской работы.       Так же и Николай. Он приобнимал её за плечи, по-отечески поддерживая в трудную минуту: приносил горячий кофе, чтобы взбодриться, иногда довозил до дома, аккуратно выруливая автомобиль из ям, чтобы не разбудить уставшую девушку.       А она ценила. Была рада этим разговорам, тактильностям, что происходили почти каждый день по приходу в офис. Её улыбка сама по себе появлялась на лице при виде Николая, зная, что тот её не бросит, как её отец, а поможет разобраться с трудностями. Это было уже их традицией. И, возможно, именно такие маленькие моментики его родительской руки помогали держаться на плаву.       Было, конечно, трудно совмещать работу и приятное времяпровождение, но они всегда старались выбираться в какой-нибудь ресторан, чтобы просто спокойно посидеть и поговорить о чем-нибудь хорошем, не о работе, а о другом – жизни без проблем. Кстати, все эти встречи организовывал отец. Он не просто звонил в заведение и бронировал столик. Он заходил издалека. Для начала – помочь Ангелине с документами, затем – организовать очередную поездку Макса к конкурентам в более быстрой форме. Такие, казалось, несложные для него действия помогали им находить время для редких, но семейно важных выездов.       В ресторане Николай Васильевич был особенно внимателен. Он не забывал делать комплименты по поводу нового наряда Ангелины, подливал вино, когда бокал был почти пуст, подавал салфетку, дабы та могла протереть губы. Он не пытался отнять её у Максима, не переходил границы, и Макс это понимал и радовался, видя, как Геля с горящими глазами от спокойствия позволяла Николаю делать незначительные, но милые действия в её сторону и вести душевные беседы.

***

      Это был вечер рабочего дня. Во двор уже спустились сумерки, под шатающимися деревьями клубился туман, так и демонстрирующий тяжесть атмосферы. Одинокий полумесяц в темном небе пытался хоть как-то осветить мрачную улочку коттеджного посёлка, а птицы, пролетающие над крышами, каркали с какой-то особой силой.       В окнах соседних домов играли теплые лучики света, показывающие семейные тайны жизней. В самом дальнем доме территории слышались басы импульсивной музыки и возгласы людей, явно отмечающих конец трудной недели. Звон бокалов и пивных кружек, бьющихся друг об друга, завершал тост какого-то голосистого мужчины.       Машина медленно подъехала к двухэтажному дому. Фары старались вытянуть ту закрытость строгого дизайна недвижимости. Тихий рёв мотора заглох, фары потухли. Перед Максимом показалась возвышающаяся стена с окнами, в которых была темнота. Ни одного признака жизни или праздника перед «выходными», которых они перестали касаться последний месяц.       Дверь тихо захлопнулась с внутренней стороны. Пальто, сумка и туфли женщины на месте, а значит, та уже дома. Левин снял обувь, верхнюю одежду. Спинные мышцы гудели, а голова казалась такой тяжёлой, словно сделана из чугуна. Он коснулся ступнями пола, чувствуя, как онемевшие ноги, до этого находящиеся в узкой обуви, обмякли от долгожданного освобождения. Максим прошёл на кухню, где единственным источником света была лампочка из-под вытяжки и тусклый экран телефона, куда так внимательно смотрела Ангелина. Белый луч освещал и без того бледную кожу, подчеркивая следы усталости – мелкие морщины у линий складок не по возрасту Геле и черные круги вокруг глаз. Она сидела на высоком стуле возле барной стойки, одна нога свисала вниз, а вторая была подгнута к груди. Она на секунду подняла глаза, встречаясь взглядом с мужским силуэтом, и, ничего не сказав, снова посмотрела в устройство.       Тишина между ними могла свести с ума. Им всегда было о чём поговорить, но сейчас другое время. Сейчас не было тем для беседы, кроме работы и банальных «как дела?» или «как прошёл день?». Они уже не нуждались в этих вопросах, казалось бы, заботы и заинтересованности в партнёре. Это звучало как приговор. Воспоминания того, что каждый день одно и тоже – подъём с кровати, работа, горький кофе в течение всего дня, душ и шестичасовой сон, если повезёт.       Он не поздоровался с ней, не обнял со спины, как делал это раньше при каждой их встрече, по возвращению домой. Левин бросил взор на плиту, что простывала уже не первый день, а может и неделю, и коротко спросил:       – Ты ужин приготовила? Я голоден. Изосимова продолжила что-то печатать, параллельно отпивая вино из бокала на тонкой ножке.       – Нет. Я не успела. – Опять?       Раньше на их вечернем столе всегда было как минимум два блюда. Ангелина готовила бесподобно. Супы, запечённое мясо или рыба, простые гарниры превращались во что-то неповторимое благодаря комбинациям специй, которые она придумывала на ходу. А иногда пироги. Это было отдельной вселенной, где вкусовые сосочки растворялись от мягкости теста и той самой кислинки, исходящей от ягоды вперемешку с тонким слоем сахарной пудры.       Но время идёт, а простые в один момент вещи сменяются в неподъёмную роскошь.       – Да, опять. – Геля наконец встретилась с ним глазами, продолжая метать в него раздраженным от усталости взглядом. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди, подчёркивая свою позицию. – Я вообще-то тоже работаю.       – Я не прошу ресторанных изысков. Просто что-то съедобное. Макс подошёл ближе к столу, поставил портфель с ноутбуком внутри на стол – тот глухо стукнул о поверхность.       – А я не повор и не домработница. Девушка поставила бокал обратно на поверхность со стуком ударяющегося стекла, углубляя силу её слов.       – Да я не.. Не успел Макс оправдаться за свой, казалось бы, грубый тон в её сторону, как Ангелина резко кинула телефон на стол, поднимаясь со стула. Она сделала шаг ему навстречу, руки сами по себе начали жестикулировать, показывая силу её возмущений.       – Ты каждый день спрашиваешь одно и тоже. «Ужин? А ужин готов?». Как будто у нас всё вокруг этого и крутится, и больше ничего не происходит. – Её голос сорвался в грубости, желая перейти на крик, но сил уже попросту не хватало.       – Потому что я прихожу домой и хочу хоть чего-нибудь нормального. Хоть чего-то простого. – Макс отступил на полшага назад, но тут же выпрямился, упрямо выставив подбородок вперёд.       – Простого? – Всплеснула руками Ангелина. – У меня сегодня чуть не сгорела важная встреча с партнёрами, которая смогла восстановиться только благодаря, наверно, высшим силам. Ещё и очередные документы, которые надо сначала прочитать, изучить, исправить ошибки по всем правилам, отправить юристу, так ещё и перевести на английский, потому что компания американская. И ты после этого спрашиваешь про ужин?       – Я теперь должен извиняться за это? – Макс сжал челюсти, вены на шее напряглись.       – Нет. Ты должен не начинать с этого.       – А с чего мне начинать? С того, что сегодня очередная встреча с амбалами чуть ли не до смерти довела моих людей? Или, может, с того, что нас чуть под камеры не слили?       – И поэтому ты срываешься на мне? – Голос дрогнул, но она продолжала держать взгляд.       – Я не срываюсь! Я просто хочу есть. – Его кулак словно по животному ударил по поверхности стола, заставляя бордовую жидкость в бокале удариться о бортики посуды.       – Вот именно. – Она отшагнула в сторону окна, разворачиваясь к нему спиной. – Просто. Есть. Как будто это единственное, что тебя волнует.       – А что не так? Мы что, не люди? Не имеем права на нормальный вечер? – Макс провёл рукой по затылку, чувствуя, как напряжение стягивает мышцы.       – Имеем. Но он был бы нормальным, если бы ты вошёл в дом не с очередной претензией в мой адрес! – Она резко развернулась к нему лицом, руки всё ещё были скрещены у груди.       – То есть, это я виноват?       – Я не говорю, что ты виноват. Я говорю, что мы перестали слышать друг друга. – Она сделала вдох, сдерживая короткую паузу. – У нас что не диалог, так – «что на ужин?». Макс усмехнулся. Только в этом смехе не было ни капли веселья.       – Слышать друг друга? А когда ты в последний раз слышала меня? Когда я говорил, что мне тяжело? Что я каждый день рискую, чтобы у нас было это «нормально». – Он обвел рукой интерьер квартиры. Мышцы на лице женщины дрогнули, а руки сжались в кулаки.       – О, так теперь я виновата, что не ценю? Ты хоть представляешь, сколько я вкладываю в это «нормально»? Я тоже не сижу сложа руки! Я работаю, впахиваю каждый день как лошадь ломовая.. — Её голос дрогнул, но она вновь взяла себя в руки. — А ты приходишь и с порога обвиняешь меня в том, что я не успеваю приготовить ужин. Как будто это главное в жизни.       – Нет, это не главное. – Он сделал шаг ей навстречу. Руки держали кулаки, чуть ли не дрожа от раздражения. – Это знак того, что меня дома ждут. Что кто-то думает обо мне.       – А кто думает обо мне?! – Крикнула Ангелина, не сумевшая сдержаться. – Когда я прихожу уставшая, кто спрашивает, чем мне помочь? Кто замечает, что я тоже вымоталась? Нет, у нас же главное — ужин. Всегда ужин! Макс стиснул зубы. Хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле, как и обида. Он резко развернулся, схватил портфель со стола и направился к двери.       – Куда ты? – Её голос стих от неожиданности его импульсивных действий.       – Куда‑нибудь, где не надо оправдываться за то, что я просто хочу поесть после работы. – Бросил он через плечо, натягивая куртку.       – Отлично! Уходи! – Изосимова сжала край столешницы так, что побелели костяшки. – Может, там тебе приготовят ужин по всем правилам! С десертом!       – Не надо сарказма, Ангелина. – Макс обернулся, его глаза сверкнули. – Ты прекрасно знаешь, что дело вовсе не в ужине. Дело в том, что нам стало всё равно друг на друга.       – Да, нам стало всё равно! Потому что ты не даёшь повода думать иначе! – Она сделала шаг вперёд, отталкиваясь от стола. – Ты пришёл, бросил претензию — и всё. Ни «привет», ни «обнял меня», ни «я соскучился». Только – «ужин готов?».       – А ты? Ты хотя бы раз спросила, как мой день прошёл? Хоть раз предложила мне чай вечером выпить? – Макс распахнул дверь. Холодный ветер ворвался в дом, погружая лицо мужчины во мрак. – Знаешь что? Давай так: пока мы не научимся слышать друг друга, – лучше вообще не разговаривать.       Он хлопнул дверью так, что со стены чуть не упала картина. Ангелина невольно вздрогнула, прижала ладонь ко рту. Бокал с недопитым вином покачнулся и опрокинулся. Стекло разлетелось по столу, недопитая бордовая жидкость сухого капала на пол.       Фары загорелись, освещая через панорамное окно кухню, где уже простыл только что стоящий силуэт Ангелины. Макс, всё ещё прерывисто дыша, прикрыл глаза и вдохнул. И вот момент, который буквально кричит: «Остановись!». Но конечности уже сами по себе жмут на газ, сами выруливают со двора, уносясь куда-то прочь.