Limbo

Нагревшиеся на жарком солнце горячие песчинки приятно обжигали ноги, когда Исуми бежала, пытаясь оторваться от гоняющегося за ней Изаны. На пляже не было никого, только двое возлюбленных и их лучший друг. Вечерело. Солнце медленно пряталось за горизонт, будто стеснялось лишних взглядов, а во время своего ухода окрашивало небо в яркие живописные цвета. На улице уже начинало холодать, но пляжный берег ещё не успел остыть, а потому был теплее для их холодных тел и жарких сердец, чем тот же чай в термосе, который нёс в руках Какучо. Расстилая на землю большое покрывало, кладя на него сумки и, подготавливаясь к "обедоужину", наблюдал за резвящимися Изаной и Исуми. С самого их детства в приюте Исуми нравится Изана. Она была в детском доме дольше, чем они с Какучо, так как попала туда из дома малютки – родители отказались от неё ещё в младенчестве. Девочка часто подглядывала за тем, чем занимаются Король и слуга, завидуя их крепкой дружбе, ведь её лучшим другом был воспитатель на второй смене. Добродушная женщина хотела было даже удочерить Ису, но этого так и не свершилось. Конечной в так и не начавшейся семейной жизни Ису стало то, что по дороге домой воспитательницу ограбили и избили, оставив лежать на дороге. До утра она не дожила. Когда эта новость дошла до её чуткого слуха, девочка весь день напролёт заедала слёзы соплями и не могла найти себе утешение. В тот день Изана сам к ней подошёл. Сказал, что плачут только слабые и ничтожные, что горевать об умерших смысла нет и лучше идти дальше, к новым возможностям и новым воспоминаниям с теми, кто ещё жив. «Если будешь плакать о том, что прошло, то проворонишь то, что будет» — говорил он ей, а она и рада верить ему. С тех пор Исуми стала набираться смелости напрашиваться поиграть с мальчишками. Всё чаще и чаще, пока, наконец, не была полностью принята в их маленькую группу. Чем старше Исуми, тем больше она становилась мечтательницей. Изана вечно подтрунивал её за это. Без осуждения, с добротой в голосе. В конце концов именно такой она ему и нравилась. Детские забавы переросли в настоящую заботу друг о друге, а потом и во влюблённость. Этим летом девушке исполнилось 17 лет и, получив на день рождения от любимого цветы и плюшевую мышь, с которой Изана всё время ассоциировал девушку, а так же свечи с запахами мускатного ореха, лаванды и какой-то приторно-сладкой штуки от Какучо, они отправились на пляж. Долго купаться в море девушка не смогла – быстро замёрзла, но даже от двадцати минут, проведённых в прохладной освежающей воде, ей стало безумно хорошо. Хорошо от того, что она проводила этот особенный день с особенными людьми, от того, что она впервые смогла выкроить время выбраться на этот пляж, от того, что она просто жила свою беззаботную подростковую жизнь, испытывая весь спектр чувств и эмоций: от страха и уныния до влюблённости и такого безмерного счастья, что не могла сдержать слёз. Уже за полночь они все сидели на песке у костра, несмотря на то, что взяли для этого специальную покрывашку. Исуми лежала на бедре Какучо и слушала, как по ту сторону костра Изана поёт для них песни и играет на гитаре. Знала бы она, как сука-судьба поступит с её счастьем, которое она заполучила с таким трудом. Знала бы, что наслаждаться любовью и заботой ей придётся недолго. Знала бы, что ежедневно будут избивать, называть грязной шлюхой, тащить через всю комнату за волосы, долбить так, что на ногах не удержится. Знала бы – убилась бы сама, пока ещё Изана не обратил на неё внимание, пока ещё всё было так же плохо, как будет. Частенько, после жестоких ночей в борделе, она заливалась слезами. Не специально. У неё уже не хватало сил на слёзы, они лились непроизвольно. Девушка просто лежала в своей небольшой комнатушке, которая пропахла запахом пота, спермы и всего остального дерьма, абсолютно голая, ведь после этих актов унижения у неё не было сил даже одеться. Лежала так, как её оставляли на кровати клиенты: если трахали в позе собачки, то лежала на животе, если долбили в промежность, то на спине. А когда заставляли сосать, то просто хотелось задушиться. С языка ещё долго не сходил горьковатый вкус мужского семени, от того ей хотелось отгрызть себе его и никогда больше не вспоминать, что он был. Когда приходило осознание, что она проглотила эту дрянь до последней капли, хотелось блевать, поэтому девушка старалась не вспоминать произошедшее с ней какой-то короткий отрезок времени назад. Быть муравьём, живущим только ради одного дела, в котором трудно допустить ошибки, если занимаешься этим большую часть жизни, было для неё проклятием похуже смерти. В такие моменты она вспоминала Изану и его слова о том, что плачут только ничтожные. И мысленно соглашалась с его словами. И соглашалась даже с тем, что она – ничтожество. То, в какую ситуацию она попала, то, как с ней поступали, она уложила в своей больной головушке неверно. Через несколько лет она вообще перестала заботиться о своем состоянии. Её заботила только гаденькая мысль, которую она, словно любимое растение, каждый день поливала унынием и удобряла накручиванием себя. Мысль о том, что она, работая в борделе, изменяет Изане. Шальная мысль о том, что когда он увидит её, когда найдёт, если она ему ещё нужна, то лишь бросит на неё взгляд, полный призрения и отвращения, развернётся и уйдёт не давала Исуми покоя. Настоящим спасением для неё стал Майки, вошедший в маленькую комнатушку, сморщивший нос от неприятного запаха, протянувший ей руку, приправляя это всё обещанием, что она скоро снова сможет увидеть Изану. Ложным обещанием. Ты лжец, лжец, лжец, лжец!!

***

Майки вскочил с кровати в холодном поту. Он едва ли мог отдышаться, дыхание спирало как никогда прежде, а сердце неистово колотилось, будто сейчас взорвётся и разлетится на куски, как надувной шарик в руках неосторожного ребёнка. Лежавшая в области сердца рука ощущала каждый удар: Майки сжимал ладонь, будто хотел смять своё сердце в ней. Немного переведя дух от кошмарного сна, он встал с кровати и, не найдя свои тапки, отправился на кухню босиком. Уже не в первый раз ему снятся кошмары, связанные с его погибшей семьёй или друзьями. Хотя, точнее было бы сказать, что эти сны уже вошли в обыденность жизни. Дни, когда ему не снилось ничего автоматически становились праздниками и намечались быть хорошими, даже если в течении дня случится что-то непоправимое. Спустившись на кухню, руки сами потянулись к мини бару под кухонным столом. Оттуда он достал пару небольших пузырьков саке и бутылку побольше – виски. Заснуть уже не вышло бы, поэтому Майки решил смыть с себя остатки вины и стыда перед родными алкоголем, пусть и небольшим количеством. После каждого глотка он шёпотом просил прощения у сестры и брата, у друга, у Изаны, у всех-всех, кого не стало из его близкого и неблизкого круга общения. Напротив этой картины на лестнице стояла Хае и пыталась разглядеть в темноте, его это туша чуть ли не разлеглась на столе или ей уже мерещится. Девушка не спала до трёх ночи, чтобы пробраться в кабинет и сделать там свои грязные делишки, предварительно насрав ему в душу и под дверь, но маршрут был перестроен, когда тихие всхлипы и шёпот донеслись до её уха. До того, как заметила Майки, она помнила о скрипучей ступеньке внизу лестницы и спустилась без происшествий. Когда же её внимание отвлёк хозяин дома, девушка, решив не брать грех на душу и перестраховаться дополнительный раз, убежав обратно в комнату, она, конечно же, не вспомнила об этой ступеньке. Громкий скрип и всхлипы тут же прекратились. Придётся с позором сдаваться. — Что ты здесь делаешь? — голос Майки был сиплым, неприятным на слух. Хае вроде даже стало его жалко, но она быстро одёрнула себя от этой мысли. — Я вышла воды попить. Вы, вижу, тоже... — Бери воду и иди. Нечего здесь стоять и уши греть. Хае молча проследовала до раковины и набрала в кружку воды. Она уже собиралась идти назад, но странное ощущение не дало ей зайти дальше стола, за которым сидел Манджиро. Ей показалось, что она видит в этом человеке что-то знакомое. Будто в зеркало глядит знает этого человека давным-давно. Может Хае и была ужасной лгуньей, но сочувствовать людям умела. Журналистка развернулась и включила свет на вытяжке, а затем отдала свою кружку Майки и села напротив. — Когда плохо лучше пить воду, а не надеяться, что всё забудется, – сочувствовать-то умела, да вот только подбадривать чета не очень. Да и к тому же продолжала врать, ведь сама любила выпить и довольно много. Не раз бывали такие случаи, когда Мин уничтожала туалет в квартире босса после очень весёлого корпоратива или не очень весёлой недели, когда всё шло по одному месту. — Вот моя подруга не пьёт и со всем справляется. Ты тоже возьми себя в руки. Майки даже не поднял взгляд на свою пленницу, только пододвинул ближе к себе воду, но пить не стал. Он мысленно подметил, что она перестала звать его на "Вы". Значит, от чистого сердца говорит? Ведь все предыдущие разы, когда из её уст звучало приторно-сладкое "Вы", Майки понимал, что она лишь прикидывается хорошей, потому что тогда, на складе, она совершенно не стесняясь во всю глотку верещала на него и орала матами. «Ну и сука ты, Манджиро Сано!» «...прожить всю жизнь на привязи у такого дьявола как ты? Ни за что!» И именно такой она была настоящей. Если бы с самого начала она вела себя с ним так же невыносимо жантильно, какой пытается казаться сейчас, то, может быть, он и купился бы. Но не может человек, который, не такой уж и большой промежуток времени назад, давился своей ненавистью и с пеной у рта орал, как желает ему и его прихвостням смерти в мучениях, так быстро поменять своё мнение. Майки не отвечал ей, но вроде как слушал, поэтому она продолжила свой монолог: — Если какие-то трудности на работе, то всё разрулится, не переживай ты так. Ну... Типо.. Ты всегда можешь мне рассказать свои проблемы и я попытаюсь тебя поддержать?? Типо.. Аргх!! Кароче, я не умею подбадривать людей, но мне тоже иногда херово и хочется напиться в стельку. Когда это случается я обычно реву три часа в плечо подруги. Так что ты тоже можешь поплакать, если.. У тебя нет друзей или что-то в этом роде. Мин надула щёки и отвернулась от Манджиро, когда он начал тихо давиться от смеха. Сначала ей показалось, что он расплакался, но когда в полутьме блеснули его зубы сквозь кривую улыбку, она немного даже разозлилась. — Эй, ну я же стараюсь, что смешного? — Больше не пытайся притворяться добренькой, тебе это не идёт. Выглядишь глупо и раздражаешь. Мин покраснела от злости. Этот мудак знал, что она просто прикидывается и молчал?! Неужели раньше нельзя было сказать "у тебя херово получается быть няшей, потренируйся ещё"? Ну вот, опять всё по жопе идёт, ну как так? Несмотря на то, что Хае с самого начала подозревала, что он быстро её раскусит, она всё равно расстроилась, что так и вышло. Придётся думать новый план. Ну или вести себя обычно, однако продолжать врать. Да, так будет лучше. Майки одним глотком осушил всю чашку с водой и вытер рот рукой. — От твоих слов легче мне не стало, но спасибо, что повеселила меня. — Повеселила?! — Мин вскочила со стула и стала тыкать в Майки пальцем. — Я тут распинаюсь, а ты! Ты..! Спокойной ночи! Девушка развернулась и ушла. Она не так уж сильно злилась, как хотела показать это. Она и сама знала, что плохо умеет поддерживать. Но напакостить хотелось. В конце концов он сам хотел, чтобы она вела себя по-настоящему. Если бы только Хае знала, где эта грань между ей настоящей и фальшивкой. Давным давно она потеряла её и всё, что ни выходило из её рта – всё казалось ей враньём, даже если то, что она говорила – это правда. После ухода Мин Майки ещё минут пятнадцать посидел на кухне, а затем вернулся в комнату и, наконец, смог уснуть. Кошмары в эту ночь его больше не мучали, поэтому он смог выспаться. Утром Майки дома не обнаружилось. Почуяв возможность напакостить, Хае, даже не переодевшись, в пижаме отправилась по-новой исследовать запретную комнату, но стоило ей схватиться за ручку двери, как ключи зазвинели в замке на входе. Она быстро одёрнула руку и сделала максимально сонное лицо. — Доброе утро. Давно проснулась? — Только что. А ты? В офис ездил? — В клуб. Надо было решить по мероприятию. К слову, оставить тебя одну я не могу, так что едешь со мной, — Майки протянул девушке коробку, которую она до этого в его руках не заметила. Внутри оказалось красивое вечернее платье и Мин обрадовалась подарку. Она уже давно сто лет в обед не видела улицы. Помимо новой возможности отрыть что-то новенькое, Хае радовалась так же тому, что наконец выйдет в свет. Когда Майки переоделся, он зявил, что был бы не прочь позавтракать вместе, как в прошлый раз и под крики девушки «Я тебе что, кухарка тут?» думал о том, что они живут не как похититель и пленница, а как женатая пара на грани развода с тремя детьми. Эта мысль его улыбнула.