Salem Flow

Сергей не стал ждать ответа.  Слово «согрею» еще висело в холодном воздухе, когда его руки перестали быть просто удерживающими. Они стали берущими.  Пальцы вцепились в бордовое пальто — ткань жалобно скрипнула под резким рывком. Пуговицы не расстегивались, их срывали. Одна отлетела, звякнув где-то в темноте, вторая повисла на нитке. Сергей дернул сильнее, стягивая пальто с плеч Димы, не заботясь о том, как неловко заламываются руки, как ткань на секунду захватывает запястья в плен.  Пальто упало в грязь. В лужу. На прелые листья и окурки. Бордовое, красивое, дорогое — лицом вниз.  Дима даже не пошевелился, чтобы его поднять. Он вообще не мог пошевелиться. Только вздрогнул, когда холодный воздух впился в тело, оставшееся в тонкой рубашке. И снова этот взгляд — снизу вверх, темный, влажный, без единой попытки сопротивления.  Сергей шагнул еще ближе. Теперь их разделяли только слои ткани, но Дима чувствовал жар его тела так, будто они уже были кожей к коже. Рука демона скользнула по его щеке — почти нежно, почти ласково, тыльной стороной. Дима невольно прикрыл глаза, потянулся за этим прикосновением, как кот за теплом.  И в ту же секунду пальцы сжались на его горле.  Резко. Жестко. Без предупреждения.  Дима выдохнул — точнее, воздух выбило из легких одним движением. Сергей не душил всерьез, не перекрывал кислород полностью, но хватка была железной, собственнической, напоминающей: ты мой, ты никуда не денешься. Большой палец уперся в ямочку под челюстью, заставляя запрокинуть голову, прижимаясь затылком к холодному кирпичу.  — Трясешься, — констатировал Сергей. Голос ровный, спокойный. Будто комментировал погоду.  Дима не мог ответить — горло было сдавлено. Только всхлипнул, судорожно, пытаясь вдохнуть сквозь эту хватку. Руки сами вцепились в предплечье Сергея, не отталкивая, наоборот, ища опору, потому что ноги уже не держали.  Усмешка. Тихая, довольная.  Хватка исчезла так же внезапно, как и появилась. Дима вдохнул со свистом, жадно, ловя ртом воздух. И в ту же секунду Сергей рванул его рубашку в сторону, заставляя пуговицы выскользнуть из петель, оторваться. Ткань затрещала. Дима даже не понял, порвалась она или просто распахнулась, через секунду он уже стоял по пояс полуголый, спиной к шершавой стене, а холод впивался в разгоряченную кожу тысячами игл. Он попытался прикрыться, свести руки — бесполезно. Сергей перехватил его запястья, одной рукой, сжал до боли в костях и завел за голову Димы, пришпиливая к стене.  Теперь он был полностью открыт. Беззащитен. Распят между холодным кирпичом и горячим телом суккуба.  — Красивый, — выдохнул Сергей куда-то в шею, и от этого шепота по позвоночнику побежали мурашки, не имеющие отношения к холоду.  Губы коснулись кожи — там, где билась жилка под челюстью. Мокрая, горячая. Дима дернулся, не то пытаясь отстраниться, не то подставляясь сильнее, и всхлипнул, когда зубы сомкнулись на нежном месте. Сергей кусал не больно, скорее помечая, оставляя след, но когда отстранился, Дима почувствовал, как по коже что-то пробежало. Теплое. Кровь.  — Сладкий. — голос Сергея стал ниже, темнее. Он провел языком по укусу, слизывая капли, и Дима застонал. Глухо, сдавленно, не в силах сдержать этот звук.  Внутри все сжалось от дикой, неправильной смеси — страха, который леденил кровь, и возбуждения, которое жгло изнутри сильнее любой лихорадки. Это было неправильно. Так неправильно, что кружилась голова. Его брали. А он не просто позволял — он хотел этого. Хотел, чтобы Сергей продолжал, чтобы было больнее, чтобы стер его в пыль и собрал заново.  Руки суккуба уже не церемонились. Пальцы вцепились в пояс брюк — пуговица поддалась с треском, ширинка разошлась. Рывок вниз — и брюки вместе с бельем сползли до колен, открывая бледную кожу холодному воздуху.  Дима дернулся, пытаясь свести ноги — инстинкт, стыд, остатки чего-то человеческого. Сергей не позволил. Колено вклинилось между бедер, раздвигая их силой, грубо, безжалостно. Дима почувствовал, как его ноги разъезжаются, как он теряет последнюю опору, как стена впивается в лопатки, а член Сергея, уже твердый, упирается ему в живот через ткань брюк.  — Не дергайся, — приказ, отданный почти ласково. Почти.  Сергей развернул его одним движением. Резко, жестко, схватив за бедро и просто переставив, как куклу. Дима не успел ничего сообразить — вот он смотрел в лицо Сергею, а вот уже уткнулся носом в холодный кирпич, щекой в чью-то давнюю надпись баллончиком. Руки демона все еще держали его запястья, теперь выкрученные за спину, вжимая в стену плечом.  Поза полной подчиненности. Поза, в которой не спрятаться, не закрыться, не защититься.  Дима выдохнул. Громко, жалобно. Не от боли — от осознания. Сейчас это случится.  — Тише, — голос Сергея прозвучал прямо у уха, горячее дыхание обжигает мочку. — Сам пришел, Дима. Сам.  Он даже не раздевался до конца — только расстегнул брюки, спустил ровно настолько, сколько нужно. Дима услышал этот звук — ширинка, шорох ткани — и внутренности скрутило новым спазмом. Страх плеснул через край, смешиваясь с чем-то темным, тягучим, что пульсировало внизу живота.  Он хотел этого. Боже, как он этого хотел.  Но когда Сергей вошел — сухо, жестко, без подготовки, одним толчком, — Дима закричал.  Крик вышел сдавленным, тут же погасшим о кирпич. Боль взорвалась внутри, белая, слепящая, разрывающая на части. Было тесно, больно, невыносимо — тело не было готово, не хотело принимать, сопротивлялось каждым мускулом, но Сергей не давал ему шанса. Рука, державшая запястья, дернула выше, выкручивая плечо до хруста. Вторая вцепилась в бедро, до синяков, до синих отметин под пальцами, удерживая на месте, не давая дернуться.  — Тш, — выдохнул Сергей, начиная двигаться. Медленно, глубоко, вколачиваясь в податливое тело с жестокой методичностью. — Терпи. Ты же хотел.  Дима не мог ответить. Только мычал, кусая губы до крови, царапая ногтями кирпич, потому что руки были заломлены и не слушались. По щекам текло — слезы или пот, или то и другое вместе. Черная помада, тушь размазывались по лицу, смешивались со слюной, с кровью из прокушенной губы.  Боль не утихла. С каждым толчком она становилась все ярче, все невыносимее. Но где-то глубоко внутри, под этой болью, под ужасом и унижением, начало зарождаться что-то еще. Теплая, пульсирующая волна, от которой перехватывало дыхание иначе, не от страха.  Дима застонал. Длинно, низко, уже не сдерживаясь. Сергей услышал. Замер на секунду — и улыбнулся. Довольно. Страшно.  — Нравится, — не спросил, констатировал, в голосе не было ни капли жалости. И двинулся быстрее, жестче, вбиваясь с такой силой, что Дима невольно бился, шатался. — Мразь. Нравится, когда тебя имеют, как последнюю шлюху? Слова жгли сильнее пощечин. Дима всхлипывал и кивал, утыкаясь лбом в стену, не в силах ничего ответить. Да. Нравилось. Все это — боль, грязь, унижение, этот животный, грубый секс в промозглой подворотне — нравилось до дрожи, до помутнения, до потери себя.  Сергей наклонился, вжимаясь в него всем телом, и впился зубами в плечо. Сильно, до крови, до явного, четкого следа, который останется на коже на недели. Дима закричал снова — и кончил.  Волной, накрывшей с головой, без предупреждения, без прикосновения к члену, от одной только боли и дикой, извращенной смеси ощущений. Тело свело судорогой, сжалось вокруг суккуба, и тот зарычал, вбиваясь еще несколько раз, глубоко, на всю длину. Он не давал привыкнуть. Не давал передышек. Сергей трахал его жестко, жадно, беря свое с какой-то звериной, нечеловеческой необходимостью.  Дима мычал. Зубы впились в нижнюю губу — и тут же новая боль: губа была уже разбита, разорвана в нескольких местах после укусов Сергея и придушения, когда он сжимал его челюсть, заставляя рот открыться. Теперь они немели, теряя чувствительность, но Дима продолжал кусать их, чтобы не кричать в голос, чтобы хоть как-то справиться с тем, что происходило с его телом.  «Я не чувствую губ…» Щека горела. Он терся ей о кирпич при каждом толчке — раздирая кожу, оставляя на шершавой поверхности частицы себя. Холод камня смешивался с жаром разгоряченного лица, и от этого контраста кружилась голова.  Руки. Он забыл про руки. Они были где-то там, сверху, сзади, выкрученные так, что плечи ломило тупой, ноющей болью. Сергей держал их одной рукой — железной хваткой, от которой немели пальцы и запястья превращались в одно сплошное синеющее месиво. Дима попытался шевелить ими — бесполезно. Они просто не слушались.  Ноги дрожали. Мелко, противно, не переставая. Колени подгибались, и если бы Сергей не вжимал его в стену своим телом, Дима давно бы сполз на эту грязную землю. Но демон не позволял — он держал, насаживал, трахал так, будто хотел продавить Диму насквозь, сделать частью этой стены.  Дима брыкался. Инстинктивно, не думая. Ноги дергались, пытаясь найти опору, тело выгибалось, пытаясь уйти от боли, — и в то же время он стонал. Громко, длинно, уже не сдерживаясь. Потому что между волнами боли, где-то глубоко внутри, начало зарождаться что-то другое. Горячее. Пульсирующее. Тошнотворно-сладкое.  Снова.  Слезы текли по лицу, не переставая. Они смешивались с тушью, с черными тенями, которые Дима так тщательно рисовал перед зеркалом, — и теперь все это текло грязными разводами. Липкость черной помады, размазанной по лицу, ощущалась на коже, привкус на языке, когда облизывал разбитые губы.  — Смотри на меня.  Рывок за волосы — Сергей схватил его за черные пряди у затылка, намотал на пальцы и дернул назад, заставляя выгнуться, оторвать лицо от стены. Дима зашипел от боли, но сил сопротивляться не было. Он только вздохнул, когда голова запрокинулась, открывая шею.  Взгляд Сергея упал на его лицо. На это черное месиво вместо макияжа, на опухшие окровавленные губы, на слезы, смешанные с тушью. И в голубых глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет. Удовлетворение. Гордость. И еще больше голода.  — Самая красивая шлюха в этом городе, — усмехнулся Сергей, глядя на него сверху вниз.  И вышел.  Резко, не предупреждая. Дима едва не закричал от этого ощущения пустоты — такой же болезненной, как вторжение. Тело сжалось, заскулило, требуя заполненности. Даже через боль, даже через кровь, которая все еще текла по бедрам тонкими горячими струйками, быстро остывая и размазываясь по коже.  Но суккуб не заставил ждать.  Он вошел снова — одним резким движением, на всю длину, жестче, чем в первый раз. Дима закричал, в голос, срывая связки, чувствуя, как внутри снова что-то рвется, как боль пронзает все тело от копчика до затылка. Ноги подкосились окончательно — он повис на руках Сергея.  — Стоять, — прорычал Сергей ему в ухо, кусая за мочку. — Я не разрешал падать.  Дима не мог стоять. Он вообще ничего не мог. Только мычать, и плакать, и чувствовать, как по внутренней стороне бедра стекает что-то теплое и мокрое — смазка, кровь, сперма, уже не разобрать. Руки онемели окончательно, ноги дрожали так, что казалось — кости вот-вот превратятся в желе.  Но между ног, там, где Сергей вбивался в него снова и снова, жар становился невыносимее боли. Дима застонал низко, длинно, запрокидывая голову назад, подставляя шею под новые укусы. И сквозь слезы, сквозь кровь на губах, сквозь черные разводы на лице, он улыбнулся.  Безумно. Счастливо. Обреченно.