К сожалению, я не Герой

      Знание склоняется перед опытом, но и опыт пасует перед мудростью.       Таковы были материнские наставления в её последнем письме, когда я спросила, что мне сделать, чтобы пробиться сквозь скорлупу, в которую заключил себя человек по имени Хикигая Хачиман.       Это был мягкий способ сказать мне: «Продолжай, пока не добьёшься своего», и при этом не проявить ко мне ни капли заботы. Если речь заходит о превосходстве Сородичей над человеческим родом, благородство, гордость и изящество не значат ничего.       Если одной красавицы недостаточно, собери ещё и обрушь их на свою цель.       Если наряд недостаточно соблазнителен, сними с себя ещё больше, а то и вовсе всё, и стань бесстыдным созданием похоти.       Не можешь возбудить мужчину, потому что он видел ужасы войны и потерял бесчисленных друзей?       Опои его, возьми его и навеки сделай зависимым от утешения и ласки, которые даруешь только ты.       С тех пор как я рассказала ей о плохо скрытой боли Хачимана, она принялась присылать мне флакон за флаконом с афродизиаками – в чопорных, безупречных хрустальных флаконах, чья дороговизна бросалась в глаза. К счастью, у меня нашлось немало подруг, которым можно было отдать их – и в подарок, и в счёт услуг, – чтобы они сделали свои ночи жарче. Иначе мне пришлось бы избавляться от этой роскоши самым расточительным образом.       Потому что, хотя я и дочь своей матери, есть границы, которые переступать не следует.       Быть может, я и пустила бы в ход эти настои, разжигающие похоть, чтобы соблазнить Хачимана, окажись он тем грубым, ослеплённым гордыней человеком, жаждущим славы, каким его воображала мать. Тогда я выдала бы за него одну из моих куноити, сослала бы его прочь и взяла Илсту под свой контроль, удерживая земли против извращённых имперских живодёров, сдирателей скальпов и падальщиков. Такой человек лишь вредил бы коалиции, созданной Владычицей Демонов: пятнал бы её доброе имя и вносил бы разлад между теми фракциями, что стремились выступить против неё, и теми, кто её поддерживал.       Но по всем меркам Хачиман был вовсе не тем человеком, каким его считала мать, и даже не тем, каким его видела Розанна. Да, в их суждениях – при всём их уме и хитрости – была доля истины. Однако ни одна из них не говорила с ним каждый день, не видела его трудов и усилий, не наблюдала, как он поднимает из грязи город, который уже через одно поколение наверняка сможет тягаться со столицей.       Дарование, которое Розанна хотела пустить в дело, а мать лишь высмеивала, оказалось куда больше, чем им обеим мнилось. Он умел не только вести солдат; он умел усмирять одичавших монстров и убеждать купцов. Знания, которые Розанна полагала возможным извлекать из непрерывного потока донесений и труда очень, очень талантливой секретарши, на деле были целым океаном, опирающимся на такой фундамент, что большинство учёных пришло бы в изумление, а целым библиотекам не хватило бы места, вздумай они его вместить. И, наконец, ту боль, которой мать советовала мне воспользоваться, а Розанна опасалась, Хачиман в действительности – медленно, почти незаметно – одолевал сам.       Сам он мог этого и не признавать, но его адъютант Ур подтвердила мне это, когда я расспросила её.       Она была рядом с ним годами и видела, как молодой одарённый юноша превратился в существо, живущее одной лишь местью. Но теперь тот молодой, одарённый человек возвращается – по частям, по крупицам. Привычки, от которых, как она видела, он отказался, отправляя всё больше других умирать вместо себя, вновь к нему возвращаются.       В нём понемногу всплывали осколки мира, из которого он пришёл; обычаи и культура его народа.       Он стал безупречно следить за собой, тогда как мужчины – что пришельцы из иных миров, что уроженцы моего – обычно этим не утруждаются. То, как он придерживается распорядка труда, отдыха и сна, не забывая о повседневных нуждах, поражает упорядоченностью и точностью. И, наконец, при всём своём ядовито-остром языке он относится к каждому Сородичу рядом с собой как к женщине, а не как к монстру или игрушке для утех, пока его не сморит сон.       Пусть внешне всё это делается под знаменем уничтожения Империи – и к этой цели он, без сомнения, всё ещё идёт, – под всей этой ненавистью и яростью скрывается разум, решивший выжить. И хотя он идёт этим путём лишь ради того, чтобы Империя проиграла, ничуть не заботясь при этом о себе, тот же самый путь даёт ему шанс однажды обнаружить, что победителем вышел и он сам.       И я не могу не желать пройти этот путь рядом с ним – хотя бы затем, чтобы увидеть, сумеет ли он добиться цели, в существовании которой сам себе не позволяет признаться.       Даже понимая, что, пока я наблюдаю и жду, я буду лишь всё сильнее и безнадёжнее им увлекаться.       Хикигая Хачиман, тот, кого зовут Карой Империи, воспользуешься ли ты мной, чтобы уничтожить Империю?       Или чтобы помочь самому себе?       Так или иначе, мне приходится признать небольшое поражение: вместо того чтобы играть в мою игру, мы оба играем в твою.

***

      Каждый день в жизни Хикигаи Хачимана был воплощением выверенного порядка. Как только часы били шесть, все должны были быть на ногах, а ещё через час собраться в столовой к утренней трапезе. Следующий час уходил на доклады и распределение новых или прежних обязанностей, прямо за едой. После этого всё расходилось в стороны: каждый до самого вечера занимался своими задачами, не теряя из виду и более крупные замыслы.       В каждой комнате поместья стояли либо механические часы, либо песочные, которые сами переворачивались и вновь начинали отсчёт на пронумерованном циферблате. Остальной город узнавал время по колоколу, что с рассвета отбивал каждый час. Истинной хозяйкой Илсту была производительность: она царила над сердцами и умами всех жителей, пока по истечении шестнадцати часов день резко не заканчивался, и лишь тогда дозволялись досуг и отдых. Каждый приход на работу, каждый перерыв и каждый уход фиксировались, чтобы всем выплатили положенное – или наказали тех, кто не внёс должного вклада.       Многие восстали бы против навязанных перемен, если бы не множество удобств, которые он предлагал тем, кто делал, как велено. Сам он мерил свой проделанный труд столицей и замками, некогда принимавшими у себя Владычицу Демонов, и рядом с такими местами силы Илсту, конечно, уступала… но городу, которому было всего несколько месяцев от роду, уже удавалось затмевать большинство селений, где жила большая часть Сородичей. У каждого была собственная комната; имелись общие помещения, где можно было и поработать на общее благо, и отдохнуть в своё удовольствие; улицы оставались чистыми, еды хватало всегда, а любое насилие влекло за собой жестокую кару.       Он обращался к своим жителям, говорил о целях города и объединял их умы и сердца верой не только в него самого, но и в землю вокруг и в город, который они строили собственными руками. Любая влиятельная госпожа, взглянув на население этого города – нежить, бывших одичалых, купцов, зверей и прочих Сородичей, – позавидовала бы их единству под единым знаменем, которое поднял один-единственный мужчина.       И всё же, несмотря на всю мою выучку и образование, единственные навыки, которыми я могла послужить его великому замыслу, лежали за пределами самого замысла.       Работа, которую обычно поручают доверенным помощницам или простым вестницам, стала моим неподобающим занятием. Старшая дочь влиятельного Сородича, наследница целой провинции, превратилась не более чем в простую посланницу. Хотя мне и оказывали знаки внимания, подобающие моему положению, всякий дар, вручённый мне, на деле должен был лишь сделать жизнь Хачимана слаще и навести его на мысли о женщинах, на которых эти одежды смотрелись бы куда лучше, чем на моём теле. И всё же, пусть я и набирала влияние, делясь с Владычицей Демонов своими наблюдениями о невысказанных намерениях и приёмах Хачимана, Танис замечала не меньше моего, да и доверяли ей куда больше, чем мне.       И всё-таки однажды, без всякого предупреждения, он сделал мою роль куда важнее.       После всего лишь недели, когда меня держали почти ни при чём, он выделил мне часть средств на ответные подарки, завязывание связей и прославление великолепия своей провинции. С той лишь оговоркой, что всё – и подарки, и разговоры, и встречи – должно было служить Илсту и его делу. Мать назвала это пустяковым занятием. Не больше чем работой барда – потаскухи с лютней, которая бренчит и пляшет на потеху публике. Но когда письма от тех, кого я навещала, стали доходить и до неё… она умолкла.       Потому что я навещала тех, кто жил на окраинах Империи, вокруг Илсту, тех, кого сильные мира сего при столице обычно не удостаивали вниманием. Регулярные, личные визиты особы моего положения, да ещё и с дарами, были для них великой честью. Пусть наши встречи чаще всего сводились к обмену угощением, совместным трапезам и разговорам о нашем общем положении, каждая из них прибавляла Илсту влияния и известности. Всё больше купцов являлось сюда, готовых покупать то, чего жаждали их госпожи и за что они готовы были щедро платить; а лишённые будущего шли искать новую жизнь в городе, который хвалили их собственные правительницы.       И Хачиман уже знал, как распорядиться этим потоком людей и денег.       На торги выставлялись новые склады и торговые помещения. Возводилось всё больше «общежитий» для работников, расчищавших землю, возделывавших поля и создававших всё новую «инфраструктуру» для его владений. Солдаты для его неизбежной войны по утрам тренировались, маршировали и вырубали лес, попутно возводя мосты и укрепления. Писари следили за всем этим, корпели над ежедневными отчётами и, если случалось что-нибудь странное, докладывали амазонкам.       Появились доски объявлений; а когда выяснилось, что народ почти ими не пользуется, гарпии – юркие, способные сновать туда-сюда и к тому же весело петь, – начали проводить для всех уроки чтения и письма. Бумагу начали делать из древесной массы: сначала только для города, потом и для окрестностей. Вскоре за ней последовал печатный станок для распространения книг, создания пособий, схем и простых историй. Узнав, что читать умеют немногие, он решил наводнить мир книгами и письменными наставлениями, создав систему, которой не нужен маг, чтобы переносить сведения с уже написанной книги на чистую.       Всё ускорялось. За вспышками нововведений следовали перемены, против которых никто не мог возразить, и Илсту рос, рос без конца.       И мать, и Владычица Демонов, и я могли лишь смотреть и ждать, как разворачиваются его планы, пока весь мир поневоле не начинал работать на часовой механизм его мести. И в этом механизме я и моя свита стали простой, но необходимой деталью.

***

      Саюри поклонилась мне, когда я вошла в один из дозорных постов, которые Хачиман устроил для своих патрулей. Куноити, не приписанные к поместью, быстро освоились на этих постах, ведь все они были хорошо спрятаны в лесу. Замаскированные деревянные строения, следившие за тропами и дорогами, давно стали вторым домом для моих разведчиц и убийц, хотя Хачиман строил их для местных вспомогательных отрядов.       Но довольно размышлять о собственной бесполезности – особенно теперь, когда мои куноити живьём взяли имперского авантюриста. Он был привязан к столбу; тяжёлая броня давила на его обмякшее, закованное тело. Куноити, захватившие его, не уходили, но явно не проявляли к нему ни малейшего интереса. Саюри была такой же, и я тоже не чувствовала… потребности им воспользоваться. Мужчина был силён, и, хотя до самой низшей из амазонок ему было далеко, Хачимана он всё же наверняка превосходил силой.       И всё же ни меня, ни мою свиту к нему не тянуло.       Странно, но отнюдь не неприятно. Куноити, как и Саюри, нравились Хачиману, пусть даже лишь из-за своего воинского мастерства, и потому я только приветствовала то, что они решили остаться рядом со мной.       И, быть может, делить со мной одно ложе.       Но сейчас пришла пора исполнить возложенный на меня долг.       Коснувшись головы бессознательного авантюриста, я заглянула в его сны, желания и фантазии, будто в свои собственные. Мужчина оказался вполне типичным: власть, женщины, слава – всё, чего и ждёшь от того, кто вылез из имперской трущобы убивать монстров за золото. Даже одного взгляда хватало, чтобы понять: Хачиман интереснее его во сто крат, и это ещё до того, как он взялся за свою внешность. Это белокурое, привлекательное создание, интересовавшееся лишь тем, как убивать ради славы, было лишено… той глубины, которую, как оказалось, жаждала и я, и другие. Погружаться в него было почти мерзко: его воспоминания были забиты днями праздного пьянства и утех с человеческими женщинами, и всё это приходилось терпеть, пока я, едва сдерживая отвращение, не добралась до нужной мне памяти.       Искомые сведения – те самые, что имперские военные доверили известному разведчику и следопыту, готовясь к вторжению в Илсту. Слова, образы и звуки сохранились с той ясностью, какой и ждёшь от человека с именем, умением и гордостью за свой долг разведчика. Едва найдя их, я запечатала память в маленький сосуд из маны и передала его Саюри. Затем предстояло подправить ему воспоминания, да так, чтобы его можно было вернуть туда, где его схватили, тяжело раненым, но живым, уверенным, что он добыл все сведения, какие хотел… а мои куноити всё это время будут следовать за ним в тени, проверяя и принесённую им информацию, и решения, которые примут имперские офицеры.       Одно было ясно: имперские армии пройдут через третий перевал.       — Как думаешь, Саюри, это может быть уловкой? — спросила я свою приближённую. До перерождения она была воительницей, и её военный опыт следовало ценить. Я почти ничего не знала о том, как армии должны двигаться в горах, тогда как она прожила всю жизнь среди войн, пока после смерти сама магия не обратила её в Сородича. — Ты бы сама выбрала третий перевал?       — Всё зависит от численности армии и моей цели. Если бы я хотела уничтожить Илсту и захватить её, я ударила бы через третий перевал: он самый широкий и самый удобный для прохода, — твёрдо ответила Саюри. Она кивнула и сжала рукоять меча у бедра, наблюдая, как я сажусь на призванного ею мёртвого скакуна. Бросив быстрый взгляд по сторонам, она тоже вскочила в седло. Куда ни глянь, были одни деревья, не считая дороги неподалёку. — Но если бы моей целью было убить Хикигаю Хачимана и уничтожить его труды – если бы он стал у меня занозой в боку, – я послала бы меньшие силы. Такие, что разбились бы о его оборону и полегли, зато ценой своих жизней успели бы причинить как можно больше разрушений.       Этот ответ заставил меня задуматься, особенно после той вести, которую сам Хачиман довёл до всех Сородичей.       Новейшая мерзость Империи – порабощать собственных подданных и бросать их в первые ряды.       — Тогда об этом лучше сказать Хачиману.       — Даже если ради этого вам придётся пойти против его желания, как он сам выразился, «похоронить Империю под горой», Курама-сама?       — Хм? О, разумеется. А ты бы не стала?       На мой вопрос Саюри лишь рассмеялась и устремила взгляд вперёд:       — Нет. Я бы не стала. Но лишь потому, что я видела, чего он стоит как полководец… а вы, Курама-сама, просто и безнадёжно им очарованы.       — А ты, получается, нет, раз цитируешь его наизусть?       — Метко сказано, подруга моя.