Клятва

***

Летний замок, некогда счастливый и яркий, превратился в замок скорби и боли. Двор, где раньше звучал смех, теперь казались пустынными. В коридорах стало тише — слуги ходили на цыпочках, разговоры велись шёпотом. Даже солнце, проникавшее сквозь витражи, казалось бледнее, а тени — длиннее. Всё вокруг словно притихло в знак уважения к её горю, ожидая, когда душа Лейны найдёт силы, чтобы снова открыть глаза навстречу миру. Со дня, когда Лейна узнала о смерти своего отца, прошло чуть больше двух недель. Она не покидала своих покоев — словно отгородилась от всего мира, спрятавшись в этой каменной скорлупе. Поначалу она даже никого не пускала к себе — ни служанок, ни мейстера, и уж тем более принца Мейкара. Дверь оставалась запертой на засов, ставни на окнах — плотно закрытыми, и лишь тонкая полоска света просачивалась сквозь щель, напоминая о внешнем мире. Комната погрузилась в полумрак. Пыль оседала на мебели, на раскрытой книге, которую Лейна бросила на столик в тот самый день, на шкатулке с украшениями, так и оставшейся открытой. Свечи, забытые в подсвечниках, покрылись налётом воска, а цветы в вазе давно увяли — их лепестки, сухие и хрупкие, осыпались на стол, образуя бледный узор. Из‑за отсутствия сил Лейна постепенно перестала сопротивляться. Служанки теперь могли входить, чтобы сменить бельё, поставить поднос с едой или зажечь свечи. Но девушка почти не ела: изредка, по настоянию Эсме, она могла проглотить пару ложек бульона или откусить кусочек хлеба, но тут же отворачивалась к стене. Эсме, старшая служанка с добрыми глазами, каждый раз вздыхала, глядя на неё. Она пыталась говорить — рассказывала новости двора, смешные истории, — но Лейна не реагировала. Её взгляд был устремлён в одну точку, будто она видела что‑то за пределами каменных стен, там, где ещё звучал голос отца, где Винтерфелл стоял нерушимо. Девушка всё время была в постели. Она старалась больше спать — не потому, что хотела отдохнуть, а потому, что во сне могла увидеть отца: вот он улыбается ей, как в детстве, берёт за руку, ведёт по заснеженным дорожкам Винтерфелла мимо высоких елей, припорошённых снегом. В этих снах она чувствовала его тепло, слышала низкий, успокаивающий голос — и на короткое время боль отступала, растворяясь в зыбкой дымке сновидений. Просыпаясь, она на мгновение забывала о потере, а потом реальность обрушивалась вновь, тяжёлой волной накрывая её с головой, заставляя судорожно вздохнуть и сжать пальцами край одеяла. В покоях всё время было тихо. Тишину нарушали лишь редкие звуки извне: далёкий гомон двора, скрип половиц в коридоре, шелест ветра за ставнями. Девушка почти перестала плакать — слёзы, казалось, иссякли, оставив после себя лишь сухость в глазах и тяжесть в груди. Лишь изредка во сне она могла тихо всхлипывать, вздрагивать всем телом или шептать что‑то неразборчивое — имя отца, обрывки фраз, воспоминания, которые рвались наружу даже во сне. С каждым днём на её столике появлялось всё больше писем с соболезнованиями от лордов. Письма с печатями разных домов лежали аккуратной стопкой, но ни одно не было вскрыто. Лейна смотрела на них пустыми глазами, словно они принадлежали какому‑то другому миру, миру, где люди ещё находят слова для утешения, где жизнь идёт своим чередом, не останавливаясь из‑за чьей‑то личной трагедии. Иногда она протягивала руку, касалась шершавой поверхности пергамента, но тут же отдёргивала пальцы, будто обожглась. Мейкар почти каждый день заходил к ней. В первые дни она холодно смотрела на него, словно он был частью той силы, что разлучила её с домом, лишила опоры и защиты. Потом она перестала смотреть вовсе — просто лежала, отвернувшись к окну, и молчала, уставившись в одну точку. Принц не настаивал, не пытался заговорить — он просто садился в кресло у камина, ждал несколько минут, иногда оставлял книгу или яблоко, заботливо очищенное от кожуры, и тихо уходил, стараясь не шуметь. В один из дней, уже поздно ночью, Мейкар снова пришёл к ней. Коридоры замка были пустынны, лишь редкие факелы отбрасывали дрожащие тени на каменные стены, и эти тени, извиваясь, напоминали ему чёрных змей. Воздух был холодным и влажным, пахло дымом и старым камнем. Принц тихо открыл дверь — она больше не запиралась на засов, как в первые дни скорби, лишь слегка скрипнула, нарушив тишину комнаты. Он осторожно положил письмо от Джены на столик рядом с кроватью. Пергамент лёг поверх других нераскрытых посланий, почти затерявшись среди них. — Это уже второе письмо от Джены, — тихо произнёс Мейкар, наблюдая за Лейной. Её тело тихо вздымалось от дыхания — ровного, но поверхностного, будто она экономила силы даже на этом. — Если хочешь, я могу дать ответ за тебя. Лейна ничего не ответила. Снова. Молчание убивало их двоих: ему казалось, что тишина в комнате становится осязаемой, плотной, почти удушающей, словно тяжёлый бархатный занавес, опустившийся на всё вокруг. Мужчина подошёл к кровати и сел на край. Матрас едва слышно скрипнул под его весом, но Лейна даже не шелохнулась. Она лежала на боку, спиной к нему, свёрнувшись калачиком, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом мире, стать незаметной, исчезнуть. Её волосы, обычно аккуратно убранные, теперь рассыпались по подушке спутанными прядями, а край одеяла сполз, обнажив бледное запястье с тоненькой синей венкой. — Тебе нужно есть, иначе ты можешь заболеть, — мягко сказал Мейкар. Его рука потянулась к подносу с едой — остывшей кашей и ломтиком хлеба, нетронутыми с прошлого визита. Рядом стояла чашка с давно остывшим травяным чаем, на поверхности которого образовалась тонкая плёнка. И тут он заметил: она смотрела на него. Не сквозь него, не в пустоту — прямо на него. Взгляд был как у поверженного животного, готового к смерти: потухший, безжизненный, лишённый всякой надежды. Но в глубине этих глаз всё ещё теплилась искорка — слабая, дрожащая, но живая, словно последний уголёк в остывающем костре. Мейкар замер, встретившись с этим взглядом. Ему вдруг стало трудно дышать — так сильно он ощутил всю глубину её боли, её одиночество, её отчаяние. Он вдруг осознал, что все эти дни она не просто скорбела — она тонула, медленно и неумолимо, а он стоял на берегу и не знал, как протянуть ей руку. — Лейна… — он произнёс её имя почти шёпотом, и в этом звуке было больше нежности, чем он планировал показать. В нём прозвучало всё: сожаление, раскаяние, желание защитить, помочь, стать опорой там, где рухнули все стены. Она ещё какое‑то время смотрела на него — в её глазах что‑то дрогнуло, будто трещина на льду, готовая вот‑вот разойтись. А потом снова прикрыла глаза, медленно, устало, и её плечи чуть опустились, словно под тяжестью невидимого груза.

***

Стук в дверь вытащил Лейну из сна — прерывистого, полного тяжёлых образов и обрывочных воспоминаний. Она уже не понимала, сейчас утро, день или ночь: все часы слились в бесконечную череду сумрака за плотно зашторенными окнами. Время потеряло смысл, превратилось в тягучую массу, сквозь которую она едва пробиралась, словно вязла в болоте. Она лениво бросила взгляд на дверь. За все дни пребывания в покоях это был первый стук. Звук вырвал её из полузабытья, заставил сосредоточиться на настоящем, на этом мгновении, когда реальность вдруг стала осязаемой. Дверь слегка приоткрылась, и в покои вошли Эймон и Эйгон. Эйгон шёл следом за старшим братом, опустив голову, словно провинившийся щенок, — его плечи были ссутулены, а руки спрятаны за спиной. В воздухе повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь треском свечи на столике да едва слышным шорохом их шагов по каменному полу. Лейна, собрав все оставшиеся силы, приподнялась с кровати. Матрас скрипнул под её весом, простыни смялись, обнажая следы бессонных ночей — складки и заломы, будто карта её страданий. Она посмотрела на юных принцев — их лица были бледными в тусклом свете единственной свечи, глаза — широко раскрытыми и серьёзными не по годам. В их взглядах читалась тревога, смешанная с робкой надеждой. Эймон держал что‑то за спиной. Он переступил с ноги на ногу, потом неуверенно заговорил: — Эйгон не может уснуть, — голос его звучал хрипло, будто он долго репетировал эту фразу перед тем, как войти. — Он всё время просыпается и зовёт тебя, — продолжил Эймон, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно слегка дрожал. — Можно нам побыть с тобой? Мы будем вести себя тихо, честно. Малыш виновато посмотрел из‑за спины старшего брата. Его нижняя губа чуть дрожала, а пальцы теребили край рубашки, оставляя на ткани заметные складки. Лейна на мгновение замерла, пытаясь осознать происходящее. В груди что‑то дрогнуло — будто замёрзший цветок, который вдруг почувствовал первые лучи солнца. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как непривычное тепло разливается внутри, растапливая ледяную корку, сковавшую её сердце. Девушка лишь коротко кивнула и постаралась показать улыбку — слабую, дрожащую, но настоящую. Впервые за много дней уголки её губ поднялись не механически, а от искреннего, пусть и робкого, чувства. — Конечно, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, забытым, будто она не произносила ни слова целую вечность. — Заходите. Эймон первым шагнул вперёд, всё ещё держа что‑то за спиной. Эйгон нерешительно последовал за ним, но, оказавшись ближе к кровати, вдруг бросился вперёд и уткнулся лицом в её колени. — Я скучал, — пробормотал он глухо, и Лейна почувствовала, как его маленькое тело дрожит — не от холода, а от невыплаканных слёз и ночных страхов. Она осторожно опустила руку на его пушистые волосы, провела ладонью по спине. Движение далось с трудом — мышцы затекли от долгого лежания, суставы протестовали, но она заставила себя обнять мальчика, прижать его к себе. — Что у тебя за спиной? — еле слышно спросила Лейна. Эймон нерешительно вытащил книгу — потрёпанную, с пожелтевшими страницами и слегка облезлым корешком. Видно было, что книгу читали много раз: уголки страниц загнулись, а на обложке остались следы детских пальцев, едва заметные пятна от чернил и воска. Девушка указала взглядом на свою кровать, и мальчики окружили её с двух сторон. Эйгон тут же прижался к ней, устроившись под боком, а Эймон сел по другую сторону, бережно положив книгу на колени. Сил читать у неё не было, и Эймон это понимал. Он осторожно раскрыл книгу, провёл пальцем по заглавию на первой странице и начал читать тихим, серьёзным голосом — так, как его учили наставники. — О чём она? — еле слышно произнесла Лейна. Голоса совсем не было, но она старалась ради мальчиков — их присутствие уже согревало её душу, словно слабый огонёк в холодной ночи, который постепенно разгорается в тёплое пламя. — "Танец драконов", — грустно произнёс Эймон. — Отец не любит эту историю, говорит, нет ничего хуже, когда семья идёт против семьи. Из‑за этого мы потеряли своих братьев и сестёр — драконов. Рейнира была законной наследницей, а её предали… И с этого начался ужас в стране. Дома пошли друг против друга, брат против брата. Это война… бессмысленная. — В голосе мальчика прозвучала неподдельная печаль, будто он лично пережил все эти события, прочувствовал каждую потерю. Лейна осторожно обняла одной рукой Эйгона и притянула к себе, а голову положила на хрупкое плечо Эймона. Тепло детей начало понемногу растапливать лёд в её сердце. Она почувствовала, как напряжение, сковывавшее её тело все эти дни, понемногу отпускает, мышцы расслабляются, дыхание становится глубже. — Твой предок встал на сторону Рейниры, — с воодушевлением произнёс Эймон, оживляясь от важности рассказа. — Криган Старк, Северный Волк. Благодаря ему закончилась война, и на трон взошёл Эйгон III. Лейна лишь кивала. Она знала историю своего предка — отец всегда рассказывал ей о верности Старков, о том, как они держали клятву из поколения в поколение. В памяти всплыли его слова: "Старки всегда помнят свои обещания. Лёд не тает, пока горит огонь чести". Эймон запнулся, и девушка приподняла голову. — Что? — еле слышно произнесла она. — Криган Старк и Джекейрис Веларион собирались объединить дома, — продолжил мальчик, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Их первенцы должны были быть обещаны друг другу. Они заключили Договор Льда и Пламени. Лейна выпрямилась — она не знала об этом. Мысль пронзила её, словно молния: ещё давным‑давно их дома с Мейкаром должны были объединиться. Было столько клятв и обещаний… И только спустя много лет этот договор, казалось, вступил в силу. Иронично. Она была льдом — дочерью Севера, с холодными глазами и сдержанными манерами. А он — огнём: горячий нрав, вспыльчивость и решительность. Эймон бросил взгляд на младшего брата — тот мирно спал, облокотившись на Лейну, его дыхание было ровным и спокойным, щёки порозовели во сне. Девушка обратила внимание, как пальцы Эймона нервно проводили по строчкам книги, будто он боялся остановиться, боялся, что молчание вернёт её в прежнее состояние. — В чём дело, мой юный принц? — мягко спросила она. — Ты уедешь? — подняв голову, спросил мальчик. Лейна непонимающе посмотрела на него, и мальчик переспросил: — Ты кричала… что уедешь. Из груди Лейны вырвался тяжёлый вздох. Она слегка приподнялась и посмотрела на Эймона. — Ты всё слышал? Он покачал головой: — Я не подслушивал, честно… Просто услышал, а потом Дейрон отвёл в покои. Ты не хочешь жить с нами? Лейна посмотрела на Эймона — глаза мальчика были грустными, в них читалась искренняя тревога. Она почувствовала укол вины: дети успели привязаться к ней, а она, погружённая в своё горе, даже не задумывалась, как её слова могут их ранить. Девушка взяла в руки его ладонь и поднесла к своей щеке. Кожа мальчика была тёплой и мягкой, и это прикосновение неожиданно придало ей сил, напомнило, что она не одна в этом мире. — Что ты, Эймон, — тихо сказала она, стараясь вложить в голос всю нежность, на которую была способна. — Я люблю вас, как же я уеду отсюда? Я просто… — она запнулась, подбирая слова, — была очень расстроена из‑за печальных новостей. Но теперь, когда вы рядом, мне становится легче. — Правда? — с надеждой в голосе спросил Эймон. — Правда, — робко улыбнулась Лейна. Эймон улыбнулся и опять перевёл взгляд на книгу. — Хочешь, я прочту ещё что‑то о Кригане? О нём очень много пишут. Вот, послушай: "Криган Старк вошёл в Королевскую Гавань во главе десятитысячного войска, но не пролил ни капли крови. Он пришёл не мстить, а восстановить справедливость…" Лейна кивнула в знак согласия. Она слушала голос мальчика, ровный и уверенный, и чувствовала, как внутри неё что‑то оттаивает. Боль не исчезла совсем, но теперь она не заполняла всё её существо — в сердце появилось место для тепла, заботы, надежды. Ещё какое‑то время принц читал книгу, пока глаза предательски не начали слипаться. Он зевнул, широко раскрыв рот, на мгновение показав зубы, потом неловко потёр кулаком глаза и положил голову на край подушки. Вскоре оба мальчика мирно спали, прижавшись к Лейне: Эйгон так и остался уткнувшись лицом в её бок, а Эймон слегка склонил голову. Лейна осторожно поправила одеяло, укрыв обоих братьев. Она делала это медленно, боясь потревожить их сон, — каждое движение было бережным, почти ритуальным. Пальцы слегка дрожали, но теперь не от слабости, а от непривычного ощущения заботы, от осознания, что кто‑то в ней нуждается. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием детей — тихим, размеренным, успокаивающим. Лейна осторожно повернула голову, разглядывая лица мальчиков в свете угасающих свечей. На щеках Эйгона играл лёгкий румянец — видно, сон прогнал ночные страхи. Эймон во сне слегка хмурился, будто продолжал обдумывать прочитанную историю, но его пальцы больше не сжимали книгу — они расслабленно лежали на одеяле, раскрытые, доверчивые. Это была первая ночь со дня известия о смерти отца, когда Лейна смогла поспать спокойно. Дело было в принцах, или просто время начало забирать её горе — в любом случае это не имело значения. Главное — она больше не была одна. Рядом были два маленьких сердца, которые нуждались в ней, и в этом она нашла новую опору. В их тепле, в их наивной вере, в их детской непосредственности она вдруг увидела то, чего не замечала раньше: жизнь не закончилась с потерей, она просто изменилась, приобрела новый смысл.

***

Мейкар зашёл в покои Лейны без предупреждения. В комнате всё ещё царило горе — воздух был тяжёлый, пропитанный тишиной и печалью, — но в то же время здесь было солнце: первые лучи утра пробивались сквозь приоткрытые ставни, заливая комнату тёплым золотистым светом, впервые за долгие дни. Лучики играли на пылинках, висевших в воздухе, и отбрасывали причудливые узоры на пол и стены. Мужчина сделал шаг и увидел, что в кровати действительно были его сыновья. Они лежали, прижавшись к Лейне: Эйгон свернулся калачиком, уткнувшись носом в плечо Лейны, а Эймон слегка раскинул руки, будто охраняя их сон. Мейкар всем велел не беспокоить её, но они в очередной раз его не послушали. Лицо Мейкара озарила грустная улыбка. Он собирался уже отступить и покинуть покои, стараясь не шуметь, когда столкнулся с взглядом Лейны. Она не спала — смотрела на него внимательно, но без раздражения, скорее с какой‑то тихой усталостью, в которой читалась не только физическая измождённость, но и душевная тяжесть. — Я разбудил тебя? — тихо спросил он, опустив голову, словно извинялся за своё появление. Лейна лишь покачала головой. Мальчики всё ещё мирно спали, их дыхание было ровным и спокойным, едва слышным, как шелест листьев за окном. Она осторожно перелезла со стороны Эйгона, стараясь не потревожить детей, но ноги предательски подкосились, и девушка чуть не рухнула на пол. Рука Мейкара мгновенно подхватила её под локоть, поддержала — но не задержалась надолго, тут же отпустила, будто он испугался собственной смелости. Лейна быстро выпрямилась и бросила взгляд на кровать, боясь, что могла потревожить сон сыновей Мейкара. Оба мальчика лишь чуть пошевелились, но не проснулись: Эйгон что‑то пробормотал во сне, а Эймон перевернулся на бок, приоткрыв рот. — Не стоило им позволять спать в твоих покоях, — голос Мейкара прозвучал очень тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить детей. — Тебе нужен отдых. Но девушка и на это не ответила. В ней всё ещё жила глубокая обида — не столько на самого Мейкара, сколько на обстоятельства, которые привели её сюда, на судьбу, лишившую её отца. Она обошла принца и села за столик у окна, где на краю лежала забытая книга — потрёпанная, словно кто‑то часто её листал. Осторожно подняв глаза, Лейна увидела в зеркале напротив своё отражение — и дыхание замерло. Перед ней была измученная девушка с тёмными кругами под глазами, с серой, почти призрачной кожей, с потухшим взглядом. Её волосы, обычно аккуратно убранные, теперь рассыпались спутанными прядями, а ночная сорочка помялось. Она не сразу себя узнала — будто смотрела на незнакомку, чью жизнь поглотила боль. Лейна опустила взгляд, словно смотреть на себя было пыткой. Мысль о том, что дети видели её такой — слабой, сломленной, — оказалась невыносимой. Ей стало стыдно: она хотела быть для них опорой, а вместо этого показывала лишь свою беспомощность. Мейкар молча наблюдал за ней. Он сделал шаг ближе, но остановился, не решаясь нарушить её пространство. — Ты не такая, какой видишь себя сейчас, — произнёс он мягко. — В зеркале ты видишь лишь тень, отражение боли. — Папа? — сонно произнёс Эйгон, открывая глаза. Лейна и Мейкар синхронно бросили взгляд на постель и увидели проснувшихся мальчиков. Эйгон потёр кулачками глаза, ещё не до конца осознавая, где находится, а Эймон приподнялся на локтях, виновато поглядывая на отца. — Что я вам говорил? — Мейкар подошёл к кровати и опустил руки на её край, слегка наклонившись вперёд. Взгляд стал чуть строгим, но в глубине глаз читалась скорее тревога, чем настоящий гнев. — Не беспокоить Лейну, а что вы сделали? Пришли спать в чужие покои. У вас что, своих кроватей нет? Эймон опустил голову, не зная, что сказать. Пальцы его нервно теребили край одеяла. Эйгон же просто смотрел на отца, хлопая сонными глазами, — в его взгляде читалось искреннее недоумение: разве что‑то плохое они сделали? — Всё в порядке, — тихо отозвалась Лейна. Впервые за долгое время она дала хоть какой‑то развёрнутый ответ на слова Мейкара. Её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Они мои желанные гости и могут приходить в любое время. Мейкар повернулся к ней. Взгляд его смягчился, когда он встретил её глаза — в них больше не было прежней отчуждённости, лишь тихая, но уверенная решимость. — И всё же, — чуть строже, но уже без прежней резкости произнёс он, — идите к себе в покои, приведите себя в порядок. Вас ждёт мейстер в библиотеке через час. Эйгон надул губы, явно собираясь возразить, но Эймон, уловивший перемену в настроении отца, быстро шепнул брату: — Пойдём, Эйгон. Мы же не хотим, чтобы Лейна снова грустила? Мальчик кивнул и неохотно откинул одеяло. Он медленно спустился с кровати, чуть покачнулся — сон ещё не до конца отпустил его, — и потёр глаза кулачками. Его льняные волосы торчали в разные стороны, а рубашка задралась на плече, обнажая тонкую детскую ключицу. — Но можно мы вернёмся вечером? — с надеждой спросил он, вставая с кровати и делая пару шагов к двери. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу, но он, казалось, не замечал холода. — Конечно, — сказала она, и на её губах невольно появилась улыбка — слабая, едва заметная, но настоящая. Мейкар указал глазами на дверь, и мальчишки пошли к выходу. Эйгон обернулся ещё раз, подмигнул Лейне одним сонным глазом и высунул кончик языка — так, чтобы отец не видел. Эймон, проходя мимо, слегка поклонился ей с серьёзным видом маленького рыцаря, отдающего честь даме. Они вышли в коридор: сначала Эйгон, потом Эймон, а за ними и их отец. Мейкар задержался на пороге, бросил короткий взгляд на Лейну — в нём смешались благодарность, тревога и что‑то ещё, едва уловимое, — и, не сказав больше ни слова, вышел и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Лейна осталась одна. Она стояла у кровати, всё ещё чувствуя тепло тел мальчиков рядом, вслушиваясь в затихающие шаги в коридоре: сначала быстрые и лёгкие — Эйгона, потом чуть более размеренные — Эймона, и наконец тяжёлые, уверенные — Мейкара. Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы и распахнула ставни. Утреннее солнце, уже набравшее силу, залило комнату потоком золотистого света. Пылинки, висевшие в воздухе, заиграли, словно крошечные звёзды. Свежий ветер, пахнущий росой и молодой листвой, коснулся её лица, растрепал волосы.

***

Девушка позволила служанкам полностью освежить комнату. Они воодушевлённо впустили свежий воздух в покои принцессы, распахнув дверь на балкон и все окна. Порыв утреннего ветра тут же всколыхнул лёгкие занавески, принёс аромат цветущих лип. Солнечные лучи, прорвавшись сквозь стёкла, затанцевали на полу, вычерчивая золотистые квадраты. Одна из служанок принялась убирать постель — аккуратно сворачивала смятые простыни, взбивала подушки, стряхивала невидимые пылинки. Другая, вооружившись мягкой тряпицей, тщательно вытирала пыль с поверхностей: с резного комода, с рамы зеркала, с книжных полок. Движения её были быстрыми и ловкими — видно, что она привыкла к такой работе. Эсме же подошла к Лейне. С почти сестринской заботой она распутала спутанные волосы девушки, бережно разделяя пряди пальцами, а затем гребнем с редкими зубьями. Потом сделала лёгкий массаж — сначала круговыми движениями разминала виски, затем осторожно прошлась по напряжённым плечам и шее, стараясь хоть как‑то расслабить затекшее тело. Лейна скромно улыбнулась, благодаря Эсме, а та была очень счастлива, что девушка наконец‑то позволила окутать себя заботой. В глазах служанки светилась неподдельная радость — она даже чуть покраснела от удовольствия, и её руки задвигались ещё усерднее. Когда остальные служанки закончили с уборкой, комната вернулась в свой прежний вид — опрятная, светлая, наполненная свежестью и едва уловимым ароматом цветов. Одна из девушек поставила на столик у окна вазу со свежими цветами — нежными полевыми цветами, чьи лепестки ещё хранили капельки росы. Их тонкий, сладковатый аромат начал медленно распространяться по комнате. Другая заканчивала с приготовлением ванны: проверила температуру воды, добавила лавандовое масло и лепестки роз, аккуратно расправила полотенце на краю. — Я осмелилась вам приготовить ванну, желаете её принять? — тихо спросила Эсме, не поднимая глаз. В её голосе звучала робкая надежда. — Конечно, — ответила Лейна и направилась к приготовленной ванне. Эсме поспешным шагом подошла к девушке и помогла снять ночную сорочку. Лейна осторожно села в тёплую воду, и с её губ сорвался вздох облегчения — мышцы, затекшие от долгого лежания, начали расслабляться, напряжение постепенно покидало тело. Аромат лавандового масла, добавленного в воду, мягко окутал её, успокаивая нервы, прогоняя остатки тяжёлых мыслей. Она чуть прикрыла глаза, вслушиваясь в звуки вокруг: где‑то за окном щебетали птицы, доносились приглушённые голоса слуг, а в самой комнате было тихо и умиротворённо. — Можешь идти, Эсме, я дальше сама, — сказала Лейна, опуская плечи в воду и чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку тела. Но Эсме не шелохнулась. Лейна подняла глаза и встретилась с её тревожным взглядом — в нём читалась искренняя забота, беспокойство за госпожу, переживание за все эти долгие дни молчания и уединения. — Позвольте я помогу вам сегодня, — настойчиво произнесла служанка. — Я хочу быть рядом. Лейна уголками губ улыбнулась — улыбка вышла не вымученной, а почти естественной, лёгкой, будто первый весенний цветок, пробившийся сквозь снег. — Ты боишься, что я сделаю что‑то не так, да? — тихо спросила она, глядя прямо в глаза Эсме. Эсме прикусила губу, потом подняла глаза. — Я… я просто переживала за вас, — призналась она. — Все эти дни… вы были так далеко от нас. И от себя самой. Мы все боялись, что вы потеряетесь в своём горе. Лейна взяла за руку служанку и слегка сжала её ладонь — мягкую, тёплую, такую живую. — Я в порядке, — сказала она твёрже, чем ожидала от себя. — Моё поведение было явно неподобающим, мне не стоило так себя вести. Эсме кивнула, в её глазах блеснули слёзы радости — они скатились по щекам, но она даже не стала их вытирать, лишь улыбнулась в ответ, и улыбка её была такой светлой, что, казалось, осветила всю комнату. Она принялась мыть Лейну, аккуратно проводя губкой по плечам и спине, параллельно рассказывая, что произошло в замке за это время. После ванны Эсме помогла ей переодеться в ночную сорочку из тонкого льна — ткань приятно холодила кожу, была лёгкой и воздушной. Затем нанесла на кожу ароматное миндальное масло — оно впиталось почти мгновенно, оставив после себя едва уловимый сладковатый шлейф и ощущение гладкости. Осторожно расчесала спутанные волосы, разделив их на пряди и медленно проводя гребнем от корней до кончиков, пока они не стали гладкими и послушными. — Вы такая красивая, — искренне произнесла служанка, осторожно поправив локоны у виска и посмотрев на госпожу с восхищением и нежностью. Лейна слабо улыбнулась. — Принеси мне кувшин с водой, Эсме, — попросила она. Эсме улыбнулась, поклонилась и, чуть ли не пританцовывая от радости, покинула комнату — её шаги звучали легче, быстрее, словно она не шла, а летела. Лейна осталась одна. Она всё ещё не решалась смотреть в зеркало — после того раза, когда увидела себя измученной и бледной, ей было страшно. Её взгляд зацепился за столик, на котором накопилось очень много писем. Сев напротив окна, девушка открыла первое письмо. Едва пробежав глазами первые строки — слова соболезнования, выражения поддержки, — она моментально сжала его в руке. Бумага хрустнула, но Лейна не отпустила. Вместо того чтобы бросить его обратно, она глубоко вздохнула, разгладила лист на коленях и начала читать внимательнее, вслушиваясь не в формальные фразы, а в ту искренность, которая, возможно, скрывалась за ними. Очевидно, она переоценила себя: читать, как ей соболезнуют, оказалось тяжелее, чем она думала. Слова "мы разделяем вашу боль", "примите наши искренние соболезнования", "ваш отец был великим человеком" жгли глаза, будто написаны раскалённым пером. Каждая фраза отзывалась тупой болью в груди, словно кто‑то надавливал на свежую рану. Она прикусила губу, стараясь хоть как‑то взять себя в руки. Пальцы слегка дрожали, когда она разглаживала смятое письмо. В груди снова поднялась волна боли, но теперь Лейна не позволила ей захлестнуть себя целиком. Сделав глубокий вдох, она выпрямилась, расправила смятое письмо и положила его перед собой. Затем взяла перо и окунула его в чернила. Рука чуть дрожала, но она вывела первые слова — не ответ на соболезнование, а простое "спасибо". Буквы вышли неровными, чуть кривыми, но они были написаны её рукой, впервые за долгое время. Лейна до самой ночи писала ответы на письма. Свеча на столе уже почти догорела — фитиль трепетал над крошечной лужицей воска, отбрасывая дрожащие тени на стены. Мягкий треск пламени был единственным звуком, нарушавшим тишину покоев. Левая рука после восьмого письма начала ныть — от долгого письма на среднем пальце, где держалось перо, образовалась небольшая мозоль. Кожа покраснела и слегка припухла, а при каждом движении ощущалась лёгкая колющая боль. Лейна щурилась, стараясь унять усталость, — глаза уже слезились от напряжения, буквы начинали расплываться перед взором. Спина затекла от долгого сидения в одной позе: плечи ссутулились, шея окаменела, а поясница ныла так, будто в неё воткнули десяток иголок. Она понимала, что если не напишет письма сейчас, вряд ли она сядет за них позже. Завтра будет ещё тяжелее — усталость накопится, решимость ослабнет, а горе снова накроет с головой. Ей будет легче их сжечь и забыть, чем снова пережить эти мучительные минуты: вновь читать слова соболезнования, вспоминать отца, отвечать на вопросы о её состоянии, делать вид, что она справляется. Каждое письмо требовало от неё усилий: нужно было подобрать правильные слова, выразить благодарность, заверить в своём благополучии, не выдать той боли, что всё ещё жила в сердце. Но с каждым завершённым ответом она чувствовала, как внутри что‑то меняется — не исчезает горе, нет, оно по‑прежнему было рядом, но теперь к нему примешивалось новое ощущение: она снова берёт свою жизнь в свои руки. Когда последнее письмо было закончено, Лейна откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Руки дрожали от усталости, но в груди появилось странное, почти забытое чувство — лёгкость. Она сделала то, что должна была сделать. Пережила эти тяжёлые часы, не сбежала от них, не спряталась.

***

Лейна проснулась резко, будто от толчка. Ей показалось, словно только что отец был здесь и что‑то говорил — его низкий, уверенный голос звучал так отчётливо, что она даже уловила запах его кожи: смесь сосновой смолы и металла. Девушка окинула взглядом покои — было слишком темно, и ничего не видно, лишь слабые блики лунного света пробивались сквозь щели ставен, рисуя на полу неровные серебристые линии. Она осторожно встала с кровати, стараясь не шуметь, и на ощупь нашла халат — мягкий бархат скользнул по рукам, немного успокоив. Пальцы нащупали вышитые узоры по краю, и это знакомое ощущение слегка вернуло её в реальность. Ноги сами вели её к двери, но разум сопротивлялся, не хотел покидать покои, словно они были последним убежищем, крепостью, защищавшей её от внешнего мира. В голове билась мысль: "Останься. Здесь безопасно". Но что‑то внутри толкало вперёд. Приоткрыв дверь, она увидела испуганного Джораха — гвардеец стоял у стены, но при виде Лейны выпрямился, встрепенулся, вытянулся в струнку. Его доспехи чуть звякнули, нарушив ночную тишину. — Принцесса? — в его голосе звучало неподдельное удивление. В свете факела лицо Джораха казалось измождённым, под глазами залегли тени — видно, ночь выдалась долгой. — В мои покои никто не заходил? — тихо спросила Лейна, вглядываясь в темноту коридора. Её голос дрогнул, выдавая внутреннюю дрожь. Гвардеец напрягся от вопроса, на мгновение задумался, потом твёрдо ответил: — Нет, вы были одни. Я стоял здесь всю ночь, никто не мог пройти незамеченным. Клянусь честью гвардейца. Лейна робко кивнула. В коридоре, кроме гвардейца, не было никого — только тени плясали на каменных стенах от пламени факела, извиваясь, как живые существа. Она осторожно вышла за порог, и с её плеч словно слетел груз боли и страданий — не весь, но часть его, будто воздух за пределами комнаты был легче, чище, напоён каким‑то едва уловимым облегчением. Девушка направилась по коридору — шаги эхом отдавались в тишине, отражаясь от холодных стен. Гвардеец в шоке наблюдал за этим, сделал было шаг вперёд, собираясь последовать за ней, но Лейна подняла руку, жестом показав, что не следует идти за ней. Джорах замер, склонил голову в знак повиновения, но в глазах его читалась тревога — он явно не понимал, что происходит, но знал, что спорить с принцессой бесполезно. Стоило ей выйти из замка, как тело окружил прохладный ночной воздух — свежий, с нотками росы и далёкого запаха леса, едва уловимым ароматом хвои и влажной земли. Лейна вдохнула полной грудью и посмотрела на двор. Он был пуст и тих, лишь одинокий факел у ворот трепетал на ветру, бросая неровные блики на брусчатку. Где‑то вдали ухала сова, и этот звук казался частью древнего ритма ночи. Воспоминания нахлынули почти сразу — она словно увидела тот день: яркий полдень, гудение двора, разговоры слуг и смех . Вот она подходит к мейстеру, видит его серьёзное лицо, слышит слова, которые разбивают мир на "до" и "после". Она снова почувствовала, как ноги подкосились, как земля ушла из‑под ног, а в груди образовалась пустота, холодная и бездонная. Ком подступил к горлу, но девушка сдержалась. Отец учил её быть сильной. Ей было стыдно за проявленную слабость — он бы не одобрил подобное, не одобрил бы её затворничества, её отчаяния. Она представила его строгий взгляд, чуть нахмуренные брови — и это придало ей сил. Лейна осторожно пошла в сторону конюшни — туда, где её ждала единственная душа, которая, возможно, понимала её без слов. Дверь скрипнула, впуская её в тёплый, знакомый мир запахов: сена, кожи, лошадиного пота и овса, смешанного с ароматом свежескошенной травы. В стойлах тихо переступали лошади, доносилось их мирное фырканье. Её боевая подруга Луна была в полном смятении — стояла у кормушки одна, отделённая от остальных лошадей. Лейна осторожно зашла и увидела её: кобыла осторожно пила воду, потом подняла голову, настороженно прислушиваясь. Уши дёрнулись, глаза сверкнули в полутьме. Девушка почти шёпотом позвала: — Луна… Кобыла быстро выпрямилась, словно не веря в услышанное, помотала головой, фыркнула — и только потом увидела хозяйку. Уши дёрнулись вперёд, глаза заблестели в полутьме, и она сделала осторожный шаг навстречу. Лейна сделала пару шагов навстречу ей, рука осторожно потянулась к тёплой шее, но кобыла отпрянула — не резко, а скорее настороженно, словно проверяя: та ли это Лейна, что прежде? — Прости меня, — тихо произнесла девушка, и голос её дрогнул. — Я бросила тебя.. Она сделала ещё шаг, на этот раз медленнее, и протянула ладонь. Луна помедлила, принюхалась, потом осторожно ткнулась мордой в её руку. Тёплое дыхание коснулось кожи. Лейна вздохнула полной грудью, вдыхая прохладный ночной воздух, пропитанный запахом хвои и влажной земли, смешанным с едва уловимым ароматом цветущих ночных цветов. Она взяла факел из держателя у входа в конюшню и бросила последний взгляд на кобылу. Луна настороженно подняла голову, будто хотела что‑то сказать, но Лейна лишь мягко улыбнулась: — Сегодня я пойду одна, — тихо произнесла она. — Но скоро мы снова будем гулять вместе. Девушка так же тихо вышла, как и зашла. Её взгляд упал на лес — точнее, на чардрево. Оно манило и одновременно пугало, но Лейна решительно сделала шаг вперёд, ступила на тропу, ведущую в лес. Идти пешком, когда нет физических сил, когда эмоционально подавлена, было ошибкой. Но Лейна словно в наказание себе это сделала — будто хотела испытать себя, доказать, что ещё способна на что‑то. Каждый шаг по лесу давался с трудом: ноги подкашивались, дыхание сбивалось, а сердце билось неровно. Было темно, и почти ничего не видно — факел освещал лишь пару шагов вперёд, отбрасывая дрожащие тени на стволы деревьев, которые казались ожившими стражами. Халат цеплялся за ветки и колючки, словно сам лес давал понять: идти не стоит. Корни выступали из земли, будто специально подставляясь под ноги. Но её упёртость не давала возможности развернуться назад — она упрямо шла вперёд, стиснув зубы, сжимая в руке факел так, что побелели костяшки пальцев. Слёзы подступали к глазам, жгли изнутри, но она глотала их, не позволяя пролиться. Она отчаянно хотела дойти до древа — до этого древнего свидетеля веков, который, казалось, знал все тайны мира, хранил память о предках, о клятвах, о потерях и победах. Но очередной корень дерева заставил её споткнуться и упасть на колени. Из груди вырвался крик отчаяния — негромкий, но полный такой боли, что он эхом отозвался в лесу, отразился от стволов деревьев и вернулся к ней, усилившись. Словно загнанный зверь, она опустилась на влажную землю, чувствуя, как холод пробирает до костей, проникает под кожу, добирается до самого сердца. Факел в её руке начал медленно тускнеть — пламя дрогнуло, стало меньше, отбрасывая уже не тёплый жёлтый свет, а тревожное багровое мерцание, будто сама ночь пыталась поглотить последний огонёк. Лейна поняла: она одна, в лесу, где было темно и тихо, и только шелест листьев нарушал эту тишину. До этого момента она никогда не боялась лесов — они были ей домом, местом свободы и силы. Но со смертью отца она будто потеряла щит, оберегавший её. Теперь лес казался чужим, враждебным, полным теней и шёпотов, будто каждое дерево наблюдало за ней с осуждением, а ветер доносил обрывки чужих слов. Руки вцепились в траву, сжали её так сильно, что стебли ломались под пальцами, оставляя на коже тонкие царапины. Слёзы капали на землю, смешиваясь с росой, впитывались в почву, словно сама природа принимала её боль. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Я… я просто хотела дойти до древа, — прошептала Лейна, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её голос дрожал, срывался, но в нём звучало упорство, почти упрямство. До её ушей дошёл тихий звук — едва уловимый шорох листьев, приглушённый шаг по влажной земле. Она резко обернулась, и сердце на мгновение замерло. Мейкар стоял в нескольких шагах от неё, наполовину скрытый стволом старого дуба. Его рука нервно держалась за рукоять меча — пальцы то сжимались, то разжимались. Она поняла: гвардеец, охранявший её покои, быстро доложил принцу, что девушка покинула замок. Было видно, что эта весть ошеломила Мейкара. Его волосы были растрёпаны, одежда надета впопыхах — рубашка не заправлена, плащ накинут на одно плечо, сапоги зашнурованы кое‑как. Он явно шёл за ней с самого начала, держась на расстоянии, стараясь не спугнуть, и лишь в миг, когда она нуждалась в помощи больше всего, подошёл к ней. Мейкар молча снял свой плащ и накинул ей на плечи. Тепло его одежды, ещё хранящее тепло его тела, окутало её, словно объятие — надёжное, защищающее, дарующее ощущение, что она не одна. — Давай вернёмся, Лейна, — мягко предложил он, его голос звучал низко и успокаивающе, как далёкий раскат грома в летнюю ночь. — Нет, — сквозь слёзы сказала она, упрямо мотнув головой. — Оно зовёт меня. Лейна встала с колен и направилась дальше. Она знала: ещё с прошлого раза дорога станет уже, а тропа почти непроходимой — корни выступают из земли, ветки цепляются за одежду, кусты загораживают путь, будто лес решил испытать её решимость. Мейкар молча следовал за ней. Его руки почти всегда были вытянуты вперёд, словно он был готов поймать её в любой момент — если она споткнётся, поскользнётся или просто потеряет силы. Он не говорил ни слова, но его присутствие давало странное ощущение защищённости: будто невидимая стена отделяла их от остального мира, а он был её стражем. Дойдя до почти самого сложного участка, Лейна вздохнула. Небо начало потихоньку светлеть — первые признаки рассвета окрасили восточную часть неба в бледно‑розовый цвет, и путь стало видно лучше. Тени отступали, открывая тропу, а воздух наполнялся свежестью нового дня. Лейна остановилась. Она знала: ещё пара шагов — и она дойдёт до древа. Но сердце так сильно защемило от боли, что на мгновение ей показалось, будто она не сможет сделать и шага. Воспоминания нахлынули волной: отец, его улыбка, его голос, его последние слова, сказанные с теплотой и гордостью… Девушка стёрла слёзы и сделала шаги вперёд. Ветки царапали её ноги, руки и лицо — лес до последнего не давал ей желаемого, словно пытался удержать, предостеречь, напомнить, что некоторые пути ведут в тупик. Но она шла, стиснув зубы, упрямо преодолевая каждый метр. Закрыв глаза и вдохнув полной грудью, Лейна преодолела последний участок и вышла на небольшую поляну. Мейкар вышел следом за ней, остановился чуть позади, не нарушая её пространства. Она ощутила сразу свободу и какое‑то лёгкое облегчение — будто воздух стал чище, а тяжесть на плечах чуть уменьшилась, словно часть боли ушла в землю. Глаза открылись — и она увидела чардрево. Оно стояло там же, как и в прошлый раз: белый ствол, красные листья, вырезанное лицо с пустыми глазами, смотрящими в вечность, будто знающими все тайны мира. Девушка окинула взглядом дерево. Она молилась здесь в прошлый раз, просила дать хоть какую‑то весть о семье. И что они дали? Они дали желаемое, но какой ценой… Боль потери снова обожгла сердце, и гнев поднялся в груди — гнев на судьбу, на богов, на весь мир, который отнял у неё отца, лишил опоры, заставил чувствовать себя такой беспомощной. Лейна повернулась к Мейкару. Её взгляд упал на его меч, висевший на поясе. Она сделала пару шагов и без разрешения взяла оружие — пальцы сомкнулись на рукояти, холодной и твёрдой. Девушка сделала ещё шаг к древу и подняла меч. Она хотела нанести дереву те же увечья, что нанесли ей, — иссечь кору, заставить его кровоточить красными листьями, показать, что она тоже может причинять боль, что не позволит миру просто так ломать её. Но рука Мейкара остановила её в тот момент, когда она уже замахнулась. Он мягко, но твёрдо перехватил её запястье — не резко, а так, будто боялся причинить боль даже случайным движением, словно она была сделана из тончайшего стекла. — Ты будешь жалеть об этом, Лейна, — тихо сказал он, осторожно забирая меч. Его пальцы на мгновение задержались на её руке, прежде чем отпустить, передавая ей часть своего тепла и уверенности. Лейна опустила руку, дыхание сбилось, прерывалось на всхлипах. Она смотрела на чардрево — на его белый ствол, испещрённый трещинами времени, словно шрамами веков, на красные листья, которые шевелились даже без ветра, будто дышали в такт какому‑то древнему ритму. Ветви дерева слегка покачивались, отбрасывая причудливые тени на землю, а вырезанные на коре глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Потом она перевела взгляд на Мейкара, и вдруг поняла: её гнев — это не про дерево. Это про боль, про беспомощность, про то, что она не смогла защитить отца, не смогла изменить судьбу, не смогла удержать его рядом. Слеза скатилась по её щеке, за ней — другая, оставляя холодные дорожки на коже. Они падали на землю, впитываясь в мох, словно сама природа принимала её горе. — Это нечестно… — прошептала Лейна и упала на колени. Она била кулаками об землю, не замечая, как в ладони впиваются мелкие камни и веточки, как на коже появляются тонкие царапины. — Почему он? Почему не кто‑то другой? Почему не я? Мейкар опустился на колени рядом с ней. Он осторожно приблизился, его руки обхватили девушку и мягко потянули к себе. Он прижал её к своей груди, в надежде хоть как‑то помочь, укрыть от бури эмоций, бушевавшей внутри, словно пытаясь заслонить её собой от всего мира. Лейна плакала горько, рвано, плечи содрогались, пальцы вцепились в ткань его рубашки, сминая её, будто она пыталась удержаться за что‑то реальное в этом хаосе чувств. — Я осталась одна, — тихо, словно молитву, говорила северянка. — Совсем одна… Мейкар осторожно повернул Лейну к себе, его пальцы мягко подняли её подбородок, умоляя посмотреть на него. Боль в её глазах резанула его по сердцу, но он не отвёл взгляд. Большими пальцами он осторожно убирал дорожки слёз с её щёк — медленно, бережно, будто прикасался к чему‑то невероятно хрупкому, драгоценному, что могло рассыпаться от неосторожного движения. — Посмотри на меня, — прошептал Мейкар. — Умоляю, Лейна. Посмотри. Девушка взглянула на него. Слёзы всё ещё стекали по её лицу, оставляя холодные дорожки на коже, но теперь в глазах читалось не только отчаяние — в них мелькнуло что‑то ещё, едва уловимое: надежда, доверие, потребность в поддержке. В этот миг она выглядела невероятно уязвимой — и в то же время какой‑то по‑новому открытой, словно сбросила невидимую броню, которую носила все эти дни. Он осторожно, почти неощутимо, коснулся своими губами её губ — лёгкое, трепетное прикосновение, полное нежности и сострадания. Руки скользнули к её спине, прижимая её сильнее к себе. Его объятия были одновременно крепкими и бережными, словно он боялся причинить ей боль. Её губы были холодными, почти ледяными, и мужчина, чуть помедлив, продолжил поцелуй уже чуть увереннее — пытаясь хоть так передать ей свой внутренний огонь, своё тепло, свою готовность быть рядом, защищать, поддерживать. Его борода чуть колола её кожу, но в этом ощущении было что‑то удивительно настоящее, заземляющее, напоминающее, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Лейна замерла на мгновение, словно не веря в происходящее. Воздух вокруг будто сгустился, наполнившись чем‑то новым, неизведанным — теплом, близостью, зарождающимся доверием. Затем её пальцы нерешительно запустились в волосы Мейкара — сначала робко, почти невесомо, потом чуть смелее. По его спине от этого прикосновения пробежали мурашки, и он сильнее прижал её к себе, чувствуя, как постепенно уходит её напряжение, как её тело расслабляется в его объятиях. Дыхание Лейны стало ровнее, слёзы перестали течь. Она приоткрыла губы навстречу его поцелую, и в этом движении было столько невысказанного — благодарность, признание, робкая надежда на то, что она больше не одна, что рядом есть кто‑то, кто готов разделить с ней её боль и помочь нести этот груз. Мейкар чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, но по‑прежнему сохраняя ту же трепетную нежность, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент. Время словно остановилось. Шелест листьев сливался с их дыханием, а первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь кроны деревьев, окрашивая мир вокруг в нежные розовые и золотые тона. Лучи солнца коснулись ветвей чардрева, заставляя красные листья мерцать, как капли крови, а белый ствол заиграл перламутровыми оттенками. Пальцы Лейны скользнули по его затылку, слегка сжали волосы — и Мейкар тихо выдохнул, почувствовав, как внутри него что‑то переворачивается. Он провёл ладонью вдоль её спины, успокаивающе поглаживая, другой рукой осторожно коснулся её щеки, большим пальцем стирая последние следы слёз. Его взгляд задержался на её лице — на влажных ресницах, на чуть дрожащих губах, на выражении, которое больше не было застывшим в отчаянии. Когда они наконец отстранились друг от друга, Лейна на мгновение задержала взгляд на его лице — изучая черты, запоминая каждую мелочь: лёгкую бороду, шрам, серьёзный, но тёплый взгляд. Потом она уткнулась лбом ему в грудь, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце — этот ритм казался ей сейчас самым надёжным звуком во всём мире. Мейкар осторожно провёл рукой по волосам девушки, вслушиваясь в её дыхание — теперь уже спокойное, размеренное. Он чувствовал, как её тело расслабилось, доверившись ему. — Это не значит, что я простила тебя, — тихо произнесла Лейна, её голос звучал чуть сильнее, чем раньше, но всё ещё дрожал от пережитых эмоций. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было обиды, только понимание.

***

Мейкар лежал на траве, Лейна рядом — уткнувшись лицом в плечо принца, она тихо спала. Её тело иногда подрагивало, словно во сне она снова переживала какие‑то страхи, но стоило Мейкару осторожно провести рукой вдоль её спины, как тревога отступала: дыхание выравнивалось, плечи расслаблялись, а пальцы, до этого слегка сжимавшие край его плаща, разжимались. Он смотрел на небо — почти безоблачное, светло‑голубое, с редкими перистыми облаками, похожими на следы птичьих крыльев. Лёгкий ветерок шевелил травинки, заставляя их слегка покачиваться, а где‑то рядом порхала бабочка с оранжево‑чёрными крыльями, то садясь на цветок, то вновь взмывая в воздух. Здесь, вдали от замка, было так спокойно, словно сама природа пыталась объединить их, дать им момент тишины и покоя, исцелить израненные души. Где‑то тихо щебетали птицы, перекликаясь друг с другом, а маленький ручей неподалёку журчал, словно напевал колыбельную — успокаивающую, убаюкивающую, с лёгким перезвоном капель о камешки на дне. Тело Мейкара внезапно напряглось — мышцы окаменели, спина выпрямилась, а взгляд резко стал острым и сосредоточенным. Одна рука инстинктивно потянулась к мечу, лежащему рядом на траве, пальцы сомкнулись на рукояти с привычной уверенностью, ощущая знакомый рельеф узора на коже ножен. Вторая рука осторожно прикрыла Лейну, словно защищая её от невидимой угрозы, создавая невидимый щит между ней и опасностью. — Лейна, проснись, — тихо, но твёрдо произнёс он, голос звучал низко и напряжённо, будто натянутая струна. Девушка сонно открыла глаза, ещё не понимая, что происходит. Ресницы дрогнули, она моргнула несколько раз, пытаясь стряхнуть остатки сна, её взгляд был затуманен, а дыхание — ещё размеренным, почти детским. Она увидела, что Мейкар напряжённо выставил клинок вперёд, и быстро перевела взгляд туда, куда указывал конец меча. Её рука быстро накрыла рукоять оружия Мейкара — он удивлённо посмотрел на неё, в глазах мелькнуло недоумение, почти растерянность. — Нет, — твёрдо сказала Лейна. Она осторожно встала, слегка покачнувшись от внезапного пробуждения, и сделала шаг вперёд, отряхнув травинки с халата. В десяти метрах от них, у самой кромки непроходимого леса, стоял волк. Чёрный, как самая тёмная ночь, с пронзительными голубыми глазами, которые словно светились изнутри холодным, неземным светом. Его шерсть отливала синевой в лучах утреннего солнца, переливалась, будто сотканная из теней и лунного света, а силуэт казался почти нереальным на фоне зелёной чащи. Он стоял неподвижно, не рычал, не скалился — просто смотрел, словно ждал чего‑то, изучая их своими загадочными глазами, в которых читалась древняя мудрость. — Лейна, нужно уходить, — настойчиво произнёс Мейкар, не опуская меча. Его голос звучал глухо, в нём слышалась тревога, почти страх за девушку. — Волки не ходят одиночками. — Он начал оглядываться по сторонам, всматриваясь в густую чащу, проверяя, не окружают ли их другие хищники. Взгляд метался между тёмными стволами деревьев, выискивая движение в тени, а пальцы крепче сжимали рукоять меча. — Этот — один, — уверенно ответила Лейна и сделала ещё один шаг вперёд, от чего Мейкар напрягся ещё сильнее. Его пальцы крепче сжали меч, а мышцы на руке напряглись, готовые к мгновенному действию. Волк не двинулся с места. Его уши были настороженно подняты, но в позе не было агрессии — скорее любопытство и какое‑то странное понимание, будто он осознавал каждое их движение, словно читал их мысли. Он слегка наклонил голову, словно изучая Лейну, его глаза не отрывались от её лица. Лейна медленно подняла руку, раскрыв ладонь в жесте мира. Движение было плавным, осторожным, чтобы не спугнуть зверя, — она вытянула руку вперёд, показывая, что не несёт угрозы. — Он не нападёт, — тихо сказала она, не оборачиваясь к Мейкару. — В его глазах нет жажды крови. Девушка сделала ещё один шаг, уменьшая дистанцию. Волк, который до этого стоял неподвижно, тоже сделал осторожный шаг навстречу — плавно, без резких движений, словно повторяя её жест доверия, отвечая на её мирный посыл. — Лейна, это волк, а не собака, — челюсть принца сжалась, в голосе прозвучало напряжение, граничащее с отчаянием. Он сделал шаг вперёд, готовый в любой момент броситься к ней, закрыть её собой, принять удар на себя. Лейна бросила взгляд на чардрево, которое возвышалось неподалёку. Ветви его слегка покачивались, хотя ветра не было, словно дерево дышало, жило своей древней жизнью. Она словно задала немой вопрос древнему дереву — и получила ответ. Внезапно воздух вокруг них зашевелился: листья зашелестели, хотя ни единого дуновения ветра не ощущалось. Сквозь эти звуки девушка уловила шёпот — тихий, едва различимый, но совершенно явственный. Ей показалось, что деревья и сам лес говорят с ней, нашептывают что‑то древнее и мудрое, голоса предков, давно ушедших, но не забытых. Волк осторожно сел на краю открытой поляны и уткнулся носом в траву, будто демонстрируя мирные намерения, показывая, что он пришёл не для нападения, а для чего‑то большего. Лейна подошла так близко, что могла разглядеть каждую деталь: блеск его глаз, отдельные волоски чёрной шерсти, лёгкое подрагивание ушей, едва заметное движение хвоста. Она осторожно опустилась на колени рядом с ним. Волк не сводил с неё взгляда — в его глазах читалось что‑то почти человеческое, глубокое понимание, словно он знал всё, что она пережила, разделил её боль и одиночество. Лейна неуверенно протянула руку, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди, дыхание замерло, а ладони слегка вспотели от волнения. Когда пальцы наконец коснулись густой шерсти, волк тихо проскулил — не угрожающе, а как‑то по‑доброму, почти ласково, словно благодарил за доверие. Лейна осторожно провела рукой вдоль его спины. И в этот миг она словно излечилась от своего горя — тоска и боль начали покидать её, растворяясь в тепле живого существа рядом, унося с собой тяжесть, давившую на плечи столько дней. Напряжение, сковывавшее её душу многие дни, постепенно отступало, уступая место покою, умиротворению, ощущению, что мир не так жесток, как ей казалось. Волк смотрел на неё, и в его взгляде читалось понимание — будто он знал всё, что она пережила, и разделял её боль, предлагая свою поддержку. Так продолжалось, пока чардрево не прекратило говорить с ней. Листья перестали шелестеть, шёпот затих, оставив после себя лишь тишину, наполненную новым смыслом. Лейна почувствовала, как волк поднимается на лапы, и осторожно отодвинулась, давая ему место, с лёгкой грустью понимая, что момент подходит к концу. Животное на мгновение остановилось, бросило взгляд на Мейкара, который стоял в полном непонимании и с изумлением наблюдал за всем этим. В глазах волка промелькнуло что‑то вроде благодарности или признательности, почти человеческая эмоция, которую трудно было не заметить. Затем волк попятился назад — осторожно, неуверенно, — и, почти скрывшись в кромке леса, издал громкий, протяжный вой. Звук разнёсся по лесу, эхом отразился от деревьев, прокатился по поляне и затих вдали, оставляя после себя ощущение завершённости. Лейна ещё какое‑то время провожала взглядом волка, пока рука Мейкара не легла на её плечи. Она обернулась и встретила его взгляд — в нём читались изумление, тревога и что‑то ещё, чего она пока не могла понять, какая‑то новая глубина, появившаяся в его глазах. — Что это было? — тихо спросил он, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное. Лейна улыбнулась. — Это был отец, — ответила она, и в её голосе не было ни капли сомнения, только глубокая уверенность и покой.

***

Уже почти на выходе из леса, Лейна осознала, что выглядит неподобающе: волосы растрепались, выбившись из причёски, сорочка местами промокла от росы, а халат распахнулся, обнажая плечо. Лёгкий ветерок, пробиравшийся сквозь деревья, заставил её вздрогнуть — она вдруг остро почувствовала свою уязвимость. Во дворе было много людей: слуги выносили корзины с бельём, дети гоняли кур, торговцы расставляли лотки с фруктами и пряностями, раздавались смех и перекличка, звон копыт и скрип телег. Шум столицы резко контрастировал с тишиной леса, в котором они только что были. Мейкар уловил её замешательство — он всегда замечал то, что другие пропускали мимо. Не говоря ни слова, он скинул свой плащ и укрыл её всю, скрывая смятую сорочку и распахнувшийся халат. Тяжёлая ткань, пропахшая дымом костра и кожей, окутала Лейну, даря ощущение защищённости. — Так‑то лучше, — проговорил он, запахнув плащ у неё на плечах. Он задержал руку на её плече — не властно, а осторожно, словно боялся спугнуть. Лейна прикусила губу, смотря на Мейкара. В его глазах читалась непривычная мягкость, а на скулах больше не играли желваки — он выглядел… уязвимым? Её сердце дрогнуло, но она тут же одёрнула себя. — То, что произошло там… — начала она неуверенно, голос дрожал. — Мне забыть? — тихо произнёс Мейкар, внимательно вглядываясь в её лицо. Его пальцы едва ощутимо скользнули по её щеке, смахивая прилипшую прядь волос. — Нет, — быстро ответила Лейна, чем заставила его улыбнуться уголками губ — едва заметно, но искренне. — Мне нужно время, чтобы всё понять и принять… — девушка запнулась, сглотнула, подбирая слова. — И простить тебя. — Я готов ждать, — Мейкар провёл рукой по щеке девушки, всматриваясь в её глаза, пытаясь прочесть в них хоть намёк на то, что она готова дать ему шанс. Его пальцы слегка дрожали — он сам не замечал этого, но Лейна почувствовала. — Я не знаю, сколько мне потребуется времени, — продолжила Лейна, её голос звучал твёрже, но в нём всё ещё слышалась уязвимость, словно она пыталась выстроить стену из слов, но та пока оставалась хрупкой и непрочной. — День, неделя, месяц, год или даже годы, Мейкар. — Она осторожно убрала руку принца со своего лица, но не резко, а мягко, почти нежно, будто боялась причинить ему боль этим жестом. — Но пока мы не поговорим, я не смогу тебе доверять. Мейкар положил руку на меч — не как угрозу, а скорее как бессознательный жест, привычка воина в момент напряжения. Пальцы невольно обхватили рукоять, костяшки побелели, но он тут же заставил себя расслабить хватку, медленно разгибая каждый палец. Улыбка быстро сошла на нет, его лицо слегка помрачнело, тени легли глубже под глазами, подчёркивая усталость — не физическую, а ту, что копится годами, разъедает изнутри, оставляя следы в душе. Он глубоко вдохнул, будто готовясь нырнуть в ледяную воду, и выдохнул медленно, словно пытаясь унять дрожь в голосе, собрать разлетевшиеся мысли в единое целое. — Хорошо, давай поговорим, — произнёс он, стараясь, чтобы его слова звучали ровно, без лишней настойчивости. — Прямо сейчас. Я готов. Лейна на мгновение замерла, её взгляд скользнул по его лицу — по линии сжатых губ, по напряжённым скулам, по глазам, в которых читалась неподдельная искренность. Она заметила, как подрагивают его пальцы, всё ещё лежащие на рукояти меча, как едва заметно вздымается грудь при каждом вдохе. В груди что‑то дрогнуло — не доверие ещё, нет, а робкое осознание, что, возможно, он действительно готов её услышать. Робкая улыбка тронула её губы, и она сделала крошечный шаг вперёд. Её пальцы осторожно коснулись его лица — легко, почти невесомо, проведя по скуле, задержавшись на подбородке. От этого прикосновения Мейкар чуть расслабился, плечи опустились, а взгляд стал мягче, теплее. — Поговорим позже, — тихо сказала Лейна. — Мне нужно… обдумать всё. Она опустила руку, отступила на шаг, и в её глазах Мейкар увидел борьбу: желание открыться — и страх снова испытать боль, надежду — и привычку защищаться. Принц кивнул, понимая, что настаивать сейчас — значит всё разрушить.