Клятва

***

Дорога в столицу была лёгкой, погода благоволила им: небо — ясное, без единого облачка, солнце грело мягко, не палило, а лёгкий ветерок доносил ароматы разнотравья — пряный дух чабреца, свежесть шалфея и сладковатую горечь зверобоя — и запах свежескошенной травы, наполняя воздух духом дикой природы. Воздух был настолько прозрачным и чистым, что дальние холмы — сизые, с мягкими очертаниями — виднелись с поразительной, почти неестественной чёткостью, а линия горизонта, там, где земля встречалась с небом, казалась нарисованной тончайшей кистью искусного мастера, выведенной одним безупречным движением руки. Младшие сыновья Мейкара отправились в карете — их звонкий смех и оживлённые разговоры доносились через опущенное окно. Мальчики с любопытством разглядывали мелькающие пейзажи, указывали друг другу на парящих в небе ястребов, на стада овец на склонах холмов, на редкие деревушки с красными крышами. Лейна тоже должна была быть с ними, но в самый последний момент она передумала. Стоя у крыльца замка, она глубоко вдохнула свежий утренний воздух, посмотрела на Луну — та переступала с ноги на ногу, нетерпеливо фыркала, будто звала в дорогу. И решение созрело мгновенно. — Эсме, попроси конюха подготовить Луну, — спокойно произнесла Лейна, застёгивая застёжку на кожаной перчатке. Эсме, её верная служанка, всплеснула руками: —Миледи, но как же так? — её голос сорвался. — В карете будет куда удобнее! Вы же устали после сборов — я сама видела, вы почти не спали, всё проверяли сундуки, — да и дорога долгая, несколько дней пути! А вдруг дождь пойдёт? Или ветер усилится? Вы же простудитесь, миледи, и что я тогда скажу принцу Мейкару? Он же меня со свету сживёт! Она забегала вокруг Лейны, пытаясь найти аргументы: — Да и к тому же, вы же не на прогулку собрались — в столицу, на торжества! Все благородные дамы едут с комфортом… Но северянка была непреклонна. Она лишь мягко улыбнулась, положила руку на плечо Эсме и тихо сказала: — Готовьте Луну. Весь путь Лейна держалась позади, рядом с сиром Джорохом. Он тоже не был в восторге от решения принцессы — это читалось в его чуть нахмуренных бровях и в том, как он время от времени бросал на неё осторожные взгляды. Но, в отличие от Эсме, он не проронил ни слова. Его молчание было многозначительным — не осуждающим, а скорее заботливо‑предупреждающим. Они ехали неспешным аллюром. Луна шла ровно, уверенно, изредка встряхивая головой и издавая тихое ржание. Лейна чувствовала, как напряжение последних дней постепенно покидает её: с каждым шагом лошади, с каждым порывом ветра, с каждым новым поворотом дороги. Она вдыхала полной грудью, любовалась пейзажами — золотистыми полями спелой пшеницы, тёмно‑зелёными рощами, серебряной лентой реки вдали. Сир Джорах ехал молча, но его присутствие действовало успокаивающе. Время от времени он чуть отставал, проверяя, всё ли в порядке с обозом, не отстали ли слуги, не возникло ли каких‑либо проблем. Затем возвращался на своё место рядом с Лейной, кивал ей — мол, всё хорошо, — и снова погружался в свои мысли.

***

Всадники въехали в замок, держа знамёна Таргариенов — чёрные полотнища с изображением красного трёхглавого дракона трепетали на ветру, отбрасывая кроваво‑красные блики на серые камни стен. Концы стягов развевались широкими волнами, а дракон на каждом знамени словно оживал при каждом порыве ветра: его крылья будто взмахивали, а три головы, повёрнутые в разные стороны, будто следили за всем происходящим во дворе. За отрядом, грохоча колёсами по булыжной мостовой, въехала карета с гербом дома на дверце — тот же красный трёхглавый дракон на чёрном фоне, но выполненный с ювелирной точностью: чешуйки прорисованы до мельчайших деталей, глаза отливали рубиновым блеском, а золотые контуры подчёркивали контуры крыльев. Карета покачивалась на рессорах, её лакированные бока отражали свет утреннего солнца, создавая короткие вспышки на каменных стенах замка. Джена, в окружении ещё нескольких придворных дам, стояла на парадной лестнице и встречала гостей. Она была одета в платье цвета морской волны с высоким воротником, расшитым жемчугом. Её волосы, уложенные в сложную причёску, украшала тонкая серебряная диадема. Женщина охнула так громко, что окружающие дамы тут же подняли головы, и шелест их шёлковых юбок стих — все взгляды обратились к источнику удивления. Лейна въехала в замок последней — её фигура, словно вырезанная из тени и света, ярко выделялась на фоне древних стен, покрытых мхом и плющом. Она держалась с гордой осанкой, будто сама была хозяйкой этих каменных громад, а не гостьей. Распущенные волосы волнами спадали на плечи и спину, слегка развеваясь на ветру; лёгкая пыль на лице и на рукавах плаща лишь добавляла её облику дикого, неукротимого очарования — словно она только что преодолела долгий путь через степи и леса, не боясь ни ветра, ни непогоды. На ней было платье из серого бархата — благородного, как сумеречный туман. Приталенный силуэт подчёркивал стройность фигуры, а пышная юбка при движении напоминала танец теней, мягко шурша и переливаясь в лучах послеполуденного солнца. Квадратный вырез придавал облику сдержанную элегантность, а вышивка светлыми нитями, будто сплетённая из лунного света, оживляла ткань: растительные орнаменты тянулись вдоль лифа, по бокам юбки и вдоль подола, где переплетались в узор, напоминающий ветви терновника. В некоторых местах вышивка была дополнена крошечными жемчужинами, которые вспыхивали при каждом повороте, словно утренняя роса. Венчал образ капюшон, переходящий в длинную накидку. Он обрамлял лицо Лейны, придавая ей загадочность. Накидка ниспадала с плеч величаво и свободно, подчёркивая её осанку, а серебряные застёжки по краям слегка позванивали при каждом движении. На шее у Лейны висел тонкий серебряный кулон — простой, но изящный, он едва заметно покачивался в такт шагам лошади. Луна, её верная кобыла с серебристо‑серой мастью, демонстративно прошлась рядом с придворными, высоко поднимая ноги и встряхивая гривой. Её шерсть отливала сталью в солнечных лучах, а глаза блестели умом и спокойствием. Лошадь сделала широкий круг, будто показывая себя во всей красе, и остановилась, слегка притоптывая передним копытом — словно в ожидании похвалы. Это вызвало звонкий смех у Джены, а придворные дамы начали перешёптываться, прикрываясь ладонями и бросая любопытные взгляды на жену принца Мейкара. — Боги, это что за воительница прибыла к нам? — произнесла Джена с широкой улыбкой на губах, и её глаза — тёплые, карие, с золотистыми искорками у зрачка — искрились неподдельным восхищением. Она сделала шаг вперёд, не скрывая радости встречи, и шёлк её платья заструился за ней, шелестя по каменным плитам двора. Лейна расплылась в улыбке, увидев подругу. Настоящей, тёплой, идущей откуда-то изнутри — напряжение, сковывавшее её с момента въезда в ворота замка, разом отпустило, словно лопнула туго натянутая струна. Но стоило ей перевести взгляд на других женщин — тех, что стояли поодаль, у колоннады, и перешёптывались, прикрывая рты ладонями, — её лицо мгновенно изменилось. Взгляд стал холодным, отстранённым, почти безжизненным, как у мраморной статуи, а губы сжались в тонкую, строгую линию. Она знала этот тип женщин — придворных сплетниц, что питаются чужими слабостями, как вороны падалью. Она поднесла руки к губам и зубами — аккуратно, но решительно — стянула кожаные перчатки, одну за другой. Обнажились пальцы — длинные, изящные, но с едва заметными мозолями у оснований, там, где кожа соприкасалась с поводьями. Она приняла решение мгновенно, ещё до того, как осознала его: пусть эти женщины судачат о ней сколько хотят, пусть перемывают ей кости за спиной, пусть называют как хотят — она не планирует поддаваться на их провокации. Гордо выпрямившись в седле, расправив плечи так, что плащ за спиной натянулся, она без посторонней помощи спустилась с лошади. Одна нога легко высвободилась из стремени, и она соскользнула на землю с той естественной, отточенной годами грацией, что приходит только к тем, кто привык полагаться лишь на себя. Лёгким, почти небрежным движением она поправила складки платья — дорожная пыль серым облачком слетела с ткани, — одёрнула плащ, и в этом жесте не было ни капли показной бравады. Затем она сделала лёгкий, но безупречно выверенный поклон в сторону Джены — не глубокий, но исполненный искреннего уважения. Джена, не колеблясь ни секунды, быстро шагнула вперёд, сокращая расстояние между ними, и крепко, по-настоящему обняла Лейну, прижимая её к себе с такой силой, словно боялась, что та снова исчезнет. В объятиях Джены чувствовалась искренняя, незамутнённая теплота — она похлопала подругу по спине, чуть покачала из стороны в сторону, и от неё пахло жасмином, амброй и чем-то домашним, уютным, как из далёкого детства. — Наконец-то ты здесь! — радостно воскликнула Джена, отстраняясь, но не отпуская плеч Лейны, и принялась разглядывать подругу с нескрываемым восхищением. Она чуть повернула голову, оценивая образ целиком — от распущенных волос, слегка растрёпанных дорожным ветром и отливающих медью в мягком утреннем свете, до серебряных застёжек на накидке, что мерцали, как звёзды. — Ты выглядишь… потрясающе. Как будто сама ночь сошла на землю, чтобы посетить наш скучный двор. Серьёзно, все эти дамы сейчас лопнут от зависти. — Спасибо, — тихо ответила Лейна, и на этот раз улыбка вышла по-настоящему тёплой, достигла глаз, смягчив их обычную сталь. Она тоже обняла Джену в ответ, на мгновение задержав объятие и прикрыв глаза. — Я так скучала. Джена отстранилась, но не отпустила рук подруги — сжала их в своих, тёплых и мягких, заглядывая в глаза с той особой, проницательной внимательностью, что была ей свойственна: — И я скучала. Больше, чем ты можешь представить. Из кареты один за другим выпрыгнули племянники — двое мальчишек. Старший, Эймон, в тёмно‑зелёном камзоле с серебряными пуговицами, ловко приземлился на булыжник двора и тут же протянул руку младшему брату. Тот, Эйгон, в голубом дублете с вышивкой в виде парусников, чуть замешкался на подножке, но спрыгнул бодро и с ходу бросился к тёте, чуть не сбив её с ног. — Ох, вы подросли. Снова, — рассмеялась Джена, обнимая каждого по очереди и чмокая в раскрасневшиеся от возбуждения щёки. Она потрепала Эймона по коротко подстриженным волосам, а Эйгону поправила сбившийся воротник. Лейна бросила взгляд на двор и замок. Ничего не изменилось с прошлого раза — те же каменные стены, увитые плющом у основаниях. Хотя прошло не так много времени, всего пару месяцев, ей показалось, что она отсутствовала куда дольше. Взгляд невольно скользнул к окну третьего этажа — туда, где располагались покои, в которых она когда‑то жила. Воспоминания нахлынули волной: свадьба, родители… Мейкар.. — Сопроводите, пожалуйста, принцев в покои, — обратилась Джена к гвардейцу, что стоял неподалёку, вытянувшись по стойке смирно. Его доспехи тускло блестели на солнце, а рука покоилась на рукояти меча. — Слушаюсь, — коротко ответил тот, отдал честь и указал рукой принцам: — Следуйте за мной. Джена, взяв Лейну под локоть, отвела её чуть в сторону, в тень колоннады, подальше от суеты двора и любопытных, липких взглядов слуг, что сновали туда-сюда, делая вид, что заняты делами. — Надеюсь, ты не оскорблена, что встречаю тебя только я, — произнесла Джена мягко, почти извиняющимся тоном. Её рука поднялась и осторожно, почти благоговейно взяла выбившуюся из причёски прядь волос Лейны — и с той же нежностью убрала её за ухо. — Королева попросила прощения — у неё срочная встреча. А наши мужья… — Джена закатила глаза с нарочито драматичным вздохом, прижав ладонь к груди, — …решают с советом последние вопросы турнира. Опять спорят о чём-то. Лейна мягко улыбнулась, чувствуя, как спадает последнее напряжение: — Всё в порядке. Я даже рада, что здесь только ты, — ответила она искренне, и голос её прозвучал тихо, но тепло. Джена, не удовлетворившись простым осмотром, покрутила Лейну, изучая её со всех сторон с дотошностью лекаря и тревогой матери. Она слегка приподняла подбородок подруги, вглядываясь в лицо — в тени под глазами, в чуть заострившиеся скулы, — потом обошла кругом, оценивая фигуру, провела рукой вдоль рукава платья, проверяя, не слишком ли свободно сидит ткань на плечах. — Ты похудела, — чуть расстроенно, почти обвиняюще сказала женщина, рассматривая Лейну с ног до головы. Её губы чуть сжались, а в глазах мелькнула тревога — та самая, что появляется у близких, когда они видят, что ты не в порядке, но не хотят давить. — И выглядишь уставшей. Ты вообще спишь? Лейна собиралась уже ответить — что-то нейтральное, успокаивающее, — но резкое и странное ощущение остановило её на полуслове. Она почувствовала взгляд. Обжигающий, стойкий, тяжёлый, будто кто-то буквально прожигал её спину глазами — раскалённым железом, насквозь, до самых лопаток. По позвоночнику пробежал холодок, острый и колкий, волоски на руках невольно встали дыбом под тканью платья. Она резко обернулась, вскинула голову, осматривая замок: балконы, узкие окна, открытые галереи, где обычно прогуливались придворные. Всё было пусто. Ни единого силуэта, ни малейшего движения за каменными кружевами, ни колыхнувшейся шторы. Ей показалось? Или это её собственное сердце издевается над ней, подбрасывая ложные сигналы после долгого, изматывающего пути? Или… Она на мгновение прикрыла глаза, сделала глубокий, медленный вдох, вбирая в себя запах нагретого солнцем камня, сухой пыли и конского пота. Когда она вновь открыла глаза, ощущение исчезло так же внезапно, как и появилось, — растворилось в утреннем воздухе, оставив после себя лишь лёгкое, саднящее беспокойство где-то под рёбрами. Фантомная боль от взгляда, которого, возможно, и не было. Джена, заметив растерянное, слегка побледневшее лицо девушки, нахмурилась и уже собиралась взять её под руку, чтобы увести в замок, подальше от посторонних глаз, как знакомый голос окликнул их: — Миледи. Они одновременно обернулись на голос. Джена, заметив приближающегося человека, мило улыбнулась — но в уголках её губ, там, где прячутся истинные чувства, промелькнула едва заметная, почти неуловимая ирония. Это был Манфред Дондаррион: высокий, статный, с той особой, врождённой статью, что даётся только породой и годами тренировок. Манфред шёл неторопливо, с той особой, чуть ленивой выправкой, которая выдавала в нём человека, привыкшего к вниманию и не нуждающегося в том, чтобы его завоёвывать. Его сапоги из мягкой чёрной кожи мягко, почти бесшумно ступали по булыжнику, а длинный плащ, подбитый серебристым шёлком, слегка развевался за спиной, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Когда он приблизился, Лейна уловила тонкий, едва уловимый аромат — сандал, лаванда и что-то ещё, тёплое и древесное. Запах, который она помнила ещё с их первой встречи. — Манфред, как вовремя ты здесь объявился, — с лёгким, почти невесомым сарказмом произнесла Джена, чуть склонив голову к плечу. — Джена… — Манфред сделал лёгкий, учтивый кивок и, взяв руку женщины, почти невесомо поцеловал тыльную сторону ладони, едва коснувшись губами её кожи — как того требовал этикет, но с той долей личной теплоты, что стирала грань между формальностью и искренностью. Затем он повернулся к Лейне и сделал глубокий поклон — учтивый, полный достоинства. Когда он поднял голову, его взгляд — глаза у него были тёмно-серые, цвета грозового неба, — на мгновение задержался на Лейне дольше, чем следовало. В этих глазах промелькнуло что-то неуловимое, что-то, что она не успела разгадать: то ли восхищение, то ли любопытство, то ли тень давнего, ещё не забытого воспоминания. — Леди Лейна, я рад снова встретиться с вами, — произнёс он, делая ещё полшага вперёд, сокращая расстояние между ними до почти интимного. Манфред бережно, как хрупкую драгоценность, взял руку девушки и почтительно поцеловал, но задержал губы на её коже на мгновение дольше, чем того требовали приличия. Дольше на один удар сердца. — Ваше присутствие, как всегда, озаряет этот двор. Здесь стало слишком… серо без вас. Лейна быстро, почти инстинктивно отпрянула, высвобождая руку и убирая её за спину, словно обжёгшись. Её пальцы невольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь. На щеках выступил лёгкий, предательский румянец — но не от смущения или удовольствия, а от едва сдерживаемого удивления и настороженности. Она невольно поправила выбившуюся прядь волос, заправляя её за ухо, стараясь вернуть самообладание и унять вдруг участившееся сердцебиение. На мгновение она опустила взгляд, будто собираясь с мыслями, считая про себя до трёх. — Сир Манфред, вы приехали на турнир? — спросила она ровным, хорошо поставленным голосом, стараясь скрыть эмоции за стеной вежливости. Её тон был безупречно учтивым, но в нём, если прислушаться, сквозила настороженность — как у лани, почуявшей запах охотника. Джена звонко, мелодично рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и её смех эхом разнёсся под сводами колоннады: — Он и не уезжал, моя дорогая. — Ах… да, — Лейна на секунду задумалась, подбирая слова, чувствуя, как неловкость повисает в воздухе. — Вы ведь оставались здесь… для поиска жены. Как ваши успехи? Манфред грустно улыбнулся — одними уголками губ, — и в этой скупой улыбке проступила искренняя, не наигранная горечь. Он провёл рукой по воротнику своего камзола, словно пытаясь собраться с мыслями или поправить невидимую складку, и тяжело, почти обречённо вздохнул: — Увы, поиски не увенчались успехом, — признался он, и голос его прозвучал тихо, но открыто. — Но я не теряю веры, что однажды найду ту самую. — Мужчина перевёл взгляд на Джену, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на молчаливую мольбу о понимании. — Даже пришлось прибегнуть к помощи… Джена немедленно закатила глаза с нарочито драматичным, страдальческим вздохом, всплеснув руками: — Столько кандидаток, и ни одна не понравилась! Мужчины сами не знают, чего хотят. То им слишком скромная, то слишком дерзкая, то слишком умная. Я уже сбилась со счёта! — Я ищу не просто жену, — мягко, но с достоинством возразил Манфред, не повышая голоса. — А спутницу. Лейна незаметно, одними уголками губ, вздохнула, наблюдая за их перепалкой. Она хорошо знала этот тип мужчин — благородных, прекрасно воспитанных, но бесконечно нерешительных в делах сердца. Их пугали сильные, независимые женщины, рядом с которыми они чувствовали себя ущербными, но и слабые, безвольные создания им были смертельно скучны. В словах Манфреда она уловила искренность, даже какую-то ранимую обнажённость, но и наивность — будто он всё ещё верил, что идеальная женщина вдруг появится перед ним, словно по волшебству, спустится с небес или выйдет из тумана. А таких чудес, как она давно усвоила, не бывает. — Да и к тому же, — почти игриво произнёс Манфред, слегка оживившись, и в его голосе появились новые, более живые нотки, — я ведь ещё занят важным делом. Готовлю принца к турниру. Джена театрально поднесла ладонь ко лбу, закатив глаза к небу, и возмущённо, почти трагически произнесла: — Боги, этот турнир доведёт меня до могилы! Каждый день только и разговоров, что о нём. За завтраком — о турнире, за обедом — о турнире, за ужином — снова о турнире. Даже во сне, клянусь, я слышу звон мечей и ржание лошадей! — Вы готовите принца Валарра? — с любопытством спросила Лейна, слегка наклонив голову к плечу, и в её глазах мелькнул интерес, будто эта новость имела для неё особое, пока скрытое значение. — Всё верно, — кивнул Манфред, и на его лице появилось выражение гордости, смешанной с ответственностью. — Десница считает, что я смогу довести Валарра до победы. Он талантлив, но горяч — кровь молодая, пылкая. А как мне известно, его главный соперник… — Дондарион на мгновение замешкался, словно взвешивая на невидимых весах, стоит ли продолжать, и его взгляд метнулся к Лейне, ища в её лице подсказку, — Эйрион… сын Мейкара. Лейна выпрямилась как струна. Внутри что‑то сжалось — не страх, а странное, колючее чувство, от которого перехватило дыхание. — Прошу простить нас, Манфред, но Лейна устала с дороги, — вмешалась Джена, бросая на подругу внимательный взгляд. Она заметила её внезапную бледность и напряжение в плечах. — Ей нужно отдохнуть. — Конечно, прошу прощения, — он слегка поклонился. — Не буду задерживать. Отдыхайте, леди Лейна. Надеюсь, мы сможем продолжить разговор позже. Джена взяла девушку под руку, мягко, но настойчиво увлекая её к дверям замка. Манфред сделал шаг в сторону, пропуская их вперёд, но его взгляд ещё долго следовал за Лейной — внимательный, изучающий, словно он пытался прочесть что‑то в её осанке, в повороте головы, в том, как она поправила прядь волос. А где‑то высоко, за одним из узких окон третьего этажа, чья‑то тень отступила вглубь комнаты, скрываясь в полумраке. И лишь лёгкий порыв ветра шевельнул занавеску, будто подтверждая: кто‑то действительно наблюдал за ними.

***

— Ты нас напугала, — тихо произнесла Джена, ведя Лейну по длинному, уходящему в полумрак коридору. Её голос — мягкий, но с нотками затаённой тревоги — эхом отражался от высоких каменных стен, дробился, множился и затихал где-то вдалеке, под сводчатым потолком, теряясь среди потемневших от времени деревянных балок. Их шаги гулко, размеренно звучали на каменном полу. — Когда Мейкар прибыл без тебя, мы уже подумали самое худшее. Что вы поругались. Северянка поджала губы, не зная, как ответить. Слова застряли где-то в горле, колючие и неподатливые, как репейник. Она невольно коснулась пальцами вышитого узора на рукаве своего платья — серебряные нити. Взгляд её скользнул по старинным гобеленам, что тянулись вдоль стен бесконечной чередой: выцветшие, местами потёртые изображения великих битв, королевской охоты, торжественных приёмов и брачных пиров. — Мы не ругались… — Лейна прикусила губу — резко, до лёгкой боли, — но почти сразу перестала, усилием воли расслабив челюсть, чтобы не выдать напряжения. Она подняла взгляд на подругу — в её глазах, серых, как северное небо перед снегопадом, читалась глубокая, застарелая усталость, но и что-то ещё, тщательно спрятанное под слоем самообладания: боль, которую она изо всех сил пыталась удержать внутри, не дать ей прорваться наружу, затопить всё вокруг. — Просто… последние события очень сильно повлияли на меня. И Мейкар… он позволил мне приехать позже. Последние слова прозвучали тихо, почти шёпотом, и в них слышалось что-то, похожее на благодарность — неохотную, вымученную, но искреннюю. Джена взглядом — одним лишь коротким, властным движением глаз — остановила сопровождающих гвардейцев за их спинами. Те, поняв безмолвный приказ, молча замерли у массивной резной двери, опустив головы и делая вид, что полностью поглощены своими мыслями. Джена сделала шаг вперёд, вставая прямо перед Лейной, загораживая её от остального мира, и внимательно всмотрелась в её лицо. — Мне очень жаль, что это выпало на твою долю, — Джена взяла ладони Лейны в свои руки — тёплые, мягкие, пахнущие розовым маслом, — и слегка раскрыла их, будто изучая линии на коже. Линии были тонкими, бледными, почти белыми от постоянного напряжения. Её прикосновение было тёплым и уверенным, как якорь в бурю, как единственная точка опоры в штормовом море. — Даже боюсь представить, как ты это пережила. Твой отец был великим человеком. Север много потерял с его кончиной. Лейна вздрогнула, словно от удара — от резкого, неожиданного тычка в незажившую рану. Пальцы её непроизвольно сжались в руках Джены, впиваясь в тёплую плоть, потом, опомнившись, расслабились, разжались, и она виновато погладила подругу по тыльной стороне ладони — молчаливое извинение за эту мимолётную слабость. Джена взглядом указала гвардейцу открыть дверь покоев. Тот быстрым, чеканным шагом подошёл к массивной дубовой двери и почтительно, с лёгким поклоном распахнул створку. Петли протяжно, жалобно скрипнули — звук, знакомый Лейне до боли. Женщина изящным, плавным жестом указала рукой Лейне: — Прошу. Твои покои. Лейна переступила порог и на мгновение замерла, оглядываясь, впитывая пространство глазами. Это были те самые покои, в которых она жила до свадьбы — казалось, в другой жизни, будучи другим человеком. И здесь ничего не изменилось. Абсолютно. Та же кровать под балдахином. Тот же туалетный столик с овальным зеркалом в потемневшей от времени серебряной раме. Даже аромат был тем же — сухие травы, лаванда и лёгкий, едва уловимый запах воска от десятков свечей, сгоревших здесь до неё. Время здесь словно остановилось, замерло в янтаре, ожидая её возвращения. — Мейкар велел подготовить тебе отдельные покои, — спокойно сказала Джена, входя следом и оглядывая комнату с лёгким, почти незаметным удовлетворением — так осматривают работу, выполненную на совесть. Возможно, её и смутило, что супруги будут жить раздельно, возможно, в глубине души она сочла это дурным знаком, но не стала показывать своих чувств — ни единым мускулом лица, ни единой интонацией. — И та-а-а-ак… — Вытянув руки в торжественном жесте, она сделала полуоборот на месте, и её юбки колоколом взметнулись вокруг неё, словно представляя пространство целиком, приглашая оценить его. — Нас с тобой ждёт много дел. Приготовься. Пир — бесконечный, с десятками перемен блюд и речами, от которых сводит скулы. Танцы — до упаду, пока ноги не отнимутся… — Джена улыбнулась, и её глаза на мгновение заблестели, в них вспыхнули озорные искорки. — Беседы с придворными дамами… — Она слегка поморщилась, и её носик сморщился, как у кошки, почуявшей что-то кислое, намекая на неизбежные сплетни, фальшивые любезности и сладкие улыбки, за которыми прячутся острые зубы. — Ну и, конечно, сам турнир, — уже с заметно меньшим энтузиазмом, почти обречённо произнесла женщина, и её плечи чуть опустились. — Леди Джена, вы же всегда были страстной любительницей турниров, — Лейна тихо рассмеялась, и смех этот прозвучал неожиданно тепло, почти по-домашнему, — что изменилось? Я помню, как вы с горящими глазами рассказывали о прошлых состязаниях, описывая каждый удар копья, каждый поворот коня, каждую деталь доспехов. Вы могли говорить об этом часами. — Я всё ещё люблю турниры, — Джена скривила лицо, на мгновение став похожей на рассерженную, взъерошенную кошку, которой наступили на хвост, — но участие Валлара и Эйриона… и их сражение друг против друга… мне это не по нраву. Совсем. Понимаешь, когда твой собственный сын выходит на арену — это одно. Страшно, но терпимо. Но когда он выходит против родственника,… это совсем другое. Да, я знаю правила, знаю, что поединок не будет насмерть, что всё предусмотрено, что оружие затуплено. Но сердце матери не слушает доводов разума. Оно просто сжимается в ледяной комок каждый раз, когда я представляю их там, друг против друга, на этом огромном поле, под взглядами сотен людей. Словно вижу, как один заносит копьё, а другой… — она осеклась, судорожно сглотнула. Она покачала головой, отгоняя видение. — Господи, быть матерью сына — это пытка. Самая изощрённая. Их так и тянет в могилу, Лейна. Так и тянет найти приключения на свою голову. Сначала они падают с деревьев, потом ломают руки на тренировках, а потом… потом выходят на арену против таких же упрямых юнцов. Лейна понимающе кивнула, не перебивая. Она хорошо видела, как в глазах Джены смешались два противоречивых чувства — гордость за сына и материнский страх. Гордость за то, каким сильным, умелым и статным он вырос, каким воином стал. И страх — что какой-то несчастный случай, ошибка, неверное движение или слепая, безжалостная удача могут причинить ему вред. В этом взгляде, влажном и блестящем, читалась вся глубинная, первобытная суть материнства: бесконечная радость от достижений и вечная, изматывающая тревога за тех, кого любишь больше собственной жизни. — Неужели в этом есть такая необходимость? — тихо сказала Лейна, и в её голосе прозвучала не столько критика, сколько искреннее недоумение человека, выросшего в других традициях. — Конечно есть, — Джена тяжело вздохнула, подошла к высокому стрельчатому окну и слегка, одним пальцем, отдёрнула край тяжёлой бархатной шторы, глядя во внутренний двор. Оттуда, даже сквозь толстые каменные стены и закрытые окна, доносился приглушённый, но отчётливый звон стали, резкие крики наставников, топот копыт по утоптанной земле, ржание лошадей. Рыцари отрабатывали приёмы, готовясь к турниру. — Традиция, Лейна. Старая, как сам этот замок. Уже три поколения подряд наследники дома обязаны участвовать в турнире. И не просто участвовать, красоваться в доспехах, а сойтись в настоящем поединке друг с другом. Так подчёркивается единство семьи и одновременно проверяется сила каждого. Это не просто развлечение для толпы, это ритуал, подтверждающий их право носить имя нашей семьи, их место в иерархии. Она помолчала, наблюдая, как внизу, на тренировочном поле, Валлар — её сын, её гордость и боль — ловко парирует удар наставника, уходит в сторону и делает стремительный, почти неуловимый для глаза выпад. Даже отсюда было видно, как напряглись мышцы под его рубашкой, как взмокли от пота волосы. — Надеюсь, они быстро закончат, но, зная их… — она невесело, одними уголками губ усмехнулась, — они слишком серьёзно настроены на это. Валлар тренировался каждую свободную минуту, я его почти не вижу. А Эйрион… Если он хоть немного так же силён и упрям, как Мейкар — а я слышала, что он пошёл в отца, — то поединок будет жарким. Они оба упрямы, оба привыкли побеждать любой ценой. Ни один не уступит. Джена отпустила штору, и тяжёлая ткань плавно, с тихим шелестом опустилась, отсекая вид на двор, погружая комнату в мягкий, интимный полумрак. Она обернулась к Лейне, и на лице её снова появилась улыбка — тёплая, почти домашняя, почти беззаботная. Но Лейна заметила, как дрогнули уголки губ, прежде чем она справилась с собой, как на мгновение в глазах промелькнула тень той тревоги, что она только что описывала. В этой улыбке читалась отчаянная попытка спрятать страх за маской беззаботности, убедить себя и других, что всё будет хорошо. — Ладно, хватит о тревогах. Давай-ка займёмся делом. Служанки уже приготовили ванну — вода, должно быть, ещё тёплая, я велела подогреть её как раз к твоему приезду. И знаешь что? — Джена подмигнула, и в её глазах снова вспыхнули те самые озорные искорки, что Лейна так любила. — У меня для тебя сюрприз. Женщина зашла за высокую расписную ширму — тонкий шёлк, натянутый на деревянный каркас, был расписан вручную. Она чем-то зашуршала, переставляя вещи, что-то уронила и тихо выругалась себе под нос, а через несколько томительно долгих мгновений вышла, держа в руках платье. — Они закончили буквально пару ночей назад, — Джена бережно, почти благоговейно расправила платье, позволяя ткани струиться между пальцев. Лейна осторожно, словно боясь испортить, коснулась ткани кончиками пальцев. Та оказалась удивительно мягкой, прохладной и одновременно невесомо-шелковистой на ощупь — как прикосновение к лунному свету. Она провела пальцами по вышивке, ощущая рельеф серебряных нитей. — Оно… прекрасно, — прошептала она, поднимая взгляд на подругу, и в её глазах, пожалуй, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на искренний, незамутнённый восторг. — Конечно, — улыбнулась Джена, и её глаза довольно заблестели. Она подошла ближе и аккуратно, с величайшей осторожностью повесила платье на спинку резного кресла у камина. Пламя в камине слегка колыхнулось, потревоженное движением воздуха, и отбросило живые, танцующие блики на ткань, отчего серебряная вышивка заиграла новыми, тёплыми оттенками, словно ожила. — Отдыхай, — мягко сказала Джена, кладя руку на плечо Лейны и чуть сжимая его. Её прикосновение было тёплым, уверенным, успокаивающим. — Ванна, потом сон. А завтра… завтра мы будем блистать. Обещаю.

***

Лейна лежала в ванне, погружённая в тяжёлую, вязкую пелену собственных мыслей. Вода — тёплая, почти горячая, пахнущая лавандовым маслом и сушёными лепестками роз, что плавали по поверхности, цепляясь за её плечи, — была неподвижна, словно зеркало, и так же зеркально отражала её внутреннее оцепенение. Пар поднимался ленивыми, полупрозрачными завитками к потолку, оседая влагой на каменных стенах. Она лежала, не шевелясь, позволяя теплу проникать сквозь кожу, глубже, в самые кости, пытаясь растопить тот ледяной ком, что поселился где-то под сердцем и не таял уже много дней. Эсме, осторожная, как тень, безмолвная, как призрак, стояла на коленях у края медной ванны и бережно, ритмично тёрла её руки жёсткой льняной тканью, пропитанной мыльным раствором. Её движения были почти ритуальными, размеренными и монотонными — будто она пыталась соскрести не дорожную грязь, не въевшуюся пыль, а саму тяжесть, что невидимой, но осязаемой плитой нависла над принцессой. Тяжесть утраты, тяжесть невысказанных слов, тяжесть возвращения в этот замок, где каждый камень дышал воспоминаниями о Мейкаре. Когда водные процедуры подошли к концу — вода начала остывать, а кончики пальцев сморщились, — Эсме бережно, накинула на плечи принцессы мягкий халат. Ткань была тёплой, почти живой, и Лейна невольно поёжилась, закутываясь в неё, словно пытаясь согреть не только продрогшее тело, но и израненную, кровоточащую душу. — Я приготовила несколько украшений для вас, миледи, — произнесла служанка, жестом указывая на туалетный столик у окна. Стол напоминал сокровищницу: украшения рассыпались по поверхности, будто звёзды на ночном небе — слишком много, слишком ярко, слишком неуместно в этот момент. Серьги, ожерелья, браслеты — каждое украшение блестело, требуя внимания, но Лейна лишь мельком взглянула на них, не в силах выбрать. Три служанки — молоденькие, бесшумные, с ловкими пальцами — сновали вокруг принцессы, их движения были слаженными, отточенными. Одна подавала, другая расправляла, третья застёгивала. Эти сборы мучительно напоминали свадебные — те же тщательные, полные скрытого смысла и символизма приготовления, та же торжественная суета, те же взгляды, полные ожидания. Только одно отличалось от того, прошлого ритуала, — и эта разница резала сердце острее ножа: отсутствие матери. Лейна стояла перед большим, в человеческий рост зеркалом , пока служанки, аккуратно, с почтительным трепетом одевали её в изысканное платье нежно-голубого цвета. Ткань — тончайший шёлк из Эссоса, — была словно сотканной из предрассветного тумана, из первого, робкого луча солнца, пробившегося сквозь облака. Она переливалась в свете дюжины свечей, создавая иллюзию невесомости, призрачности. Длинный шлейф, струящийся сзади, плавно стелился по холодному каменному полу, словно утренняя дымка над рекой. Узор на платье — искусная вышивка серебряной нитью — напоминал тонкие, гибкие ветви плакучей ивы, колышущиеся на невидимом ветру, склоняющиеся к воде. Особую, почти паническую тревогу у Лейны вызывал глубокий вырез на спине — он обнажал кожу гораздо больше, чем она ожидала, гораздо смелее, чем она когда-либо позволяла себе. Вырез начинался от лопаток и спускался почти до самой талии, открывая взгляду позвоночник, бледную, незащищённую кожу, на которой играли тени от пламени свечей. "Неужели все так ходят? — промелькнула лихорадочная мысль, и щёки предательски вспыхнули. — Неужели это считается приличным?" .Но принцесса быстро взяла себя в руки, усилием воли подавив желание прикрыться, закутаться в первую попавшуюся ткань. Небольшие рукава, оставленные портными, скорее напоминали изящный, но совершенно бесполезный декор, чем реальную защиту от любопытных, оценивающих взглядов. Служанка тем временем занялась сложной застёжкой на спине — тончайшие серебряные цепочки с миниатюрными подвесками в виде капель и звёзд переплетались между её ловкими пальцами, образуя причудливый, мерцающий узор, напоминающий карту созвездий на ночном небе. Каждая подвеска была словно миниатюрная звезда, пойманная в ловушку из драгоценного металла, и при каждом движении Лейны они тихо, мелодично позвякивали. — Принцесса, позвольте поправить рукава, — мягко, почти шёпотом произнесла одна из служанок, аккуратно расправляя невесомую ткань на её плечах. Лейна слегка смутилась, бросив короткий, исподлобья взгляд на своё отражение. Это платье, явно вдохновлённое модой южан — дерзкой, откровенной, любящей выставлять напоказ то, что на Севере принято прятать, — казалось ей слишком смелым, почти вызывающим. Она невольно сравнила его с привычными, тяжёлыми, многослойными нарядами своей родины, в которых выросла и которые дарили ей чувство защищённости. Но сейчас, в этом замке, на этом пиру, нужно было принять этот чужой, неудобный образ. Когда с платьем было покончено, служанки приступили к украшениям. На шею Лейны, на обнажённую, беззащитную кожу, надели тонкое, почти невесомое ожерелье из лунного камня. Камни — молочно-белые, с голубоватыми переливами внутри — мягко светились в полумраке, будто хранили в своей глубине отблески далёкого звёздного света, будто впитали в себя саму суть луны. При каждом её движении, при каждом вдохе они вспыхивали серебристыми искрами. Затем на запястья надели браслеты в том же стиле — изящные, тонкие, почти неощутимые. Они дополняли образ, не перегружая его, словно лёгкий морской бриз, касающийся кожи. Последним штрихом стала работа Эсме — признанной мастерицы по волосам, чьи руки могли творить чудеса. С ловкостью опытного художника, с точностью, отточенной годами, она собрала тяжёлые, влажные после купания волосы Лейны в сложную многоярусную косу, искусно уложив её в виде «корзинки» на затылке. Каждая прядь была на своём месте, каждый изгиб — выверен. При этом шея принцессы осталась соблазнительно обнажённой, подчёркивая её изящные, аристократичные линии. Эсме аккуратно, почти благоговейно закрепила на голове принцессы маленькую, изящную серебряную диадему. Служанки, закончив свою кропотливую работу, переглянулись и радостно, почти по-детски заулыбались — результат явно превзошёл их ожидания. Их лица светились искренней гордостью, будто они создали не просто наряд и причёску для принцессы, а настоящее, живое произведение искусства. Лейна посмотрела на свой готовый образ в зеркало — на незнакомку, что смотрела на неё оттуда, — и попыталась улыбнуться. Её взгляд задержался на переливах лунного ожерелья, на изящных, строгих линиях причёски, на том, как ткань платья, словно живая, струится по фигуре, подчёркивая талию и бёдра. Но вместо ожидаемого удовлетворения или хотя бы тщеславного удовольствия она почувствовала странную, липкую смесь тревоги и неуверенности, что поднималась откуда-то из живота, сковывая горло. — Очень… — подбирая слова, медленно, с запинкой произнесла Лейна, и её голос дрожал чуть заметнее, чем ей хотелось бы. — Очень красиво. Вы постарались. Лейна поблагодарила служанок сдержанным, но искренним кивком и отпустила всех, кроме Эсме. Девушки, тихо перешёптываясь и бросая последние восхищённые взгляды, одна за другой выскользнули за дверь. В комнате сразу стало оглушительно, звеняще тихо — шаги затихли в коридоре, приглушённые голоса растворились в далёком гуле просыпающегося замка. Дождавшись, когда они останутся одни, Лейна нервно, как загнанный в клетку зверь, начала ходить по комнате из угла в угол, то и дело бросая короткие, полные тревоги взгляды на своё отражение в высоком зеркале. Её пальцы машинально, сами собой теребили край рукава, комкали тонкий шёлк, а губы сжимались в тонкую, побелевшую от напряжения линию. Каждый раз, когда она проходила мимо зеркала, платье словно оживало, дразнило её. — Мне кажется, я выгляжу как… как девка из борделя, — наконец выпалила она, и её голос прозвучал резче, грубее, чем она планировала. — Слишком открыто, слишком… вызывающе. Я не привыкла к такому. На Севере мы носили тяжёлые парчовые платья, многослойные. А это… — она обвела себя рукой, от груди до бёдер, и в этом жесте было отчаяние, — это словно на мне вовсе нет одежды! Как будто я голая! Эсме внимательно, не перебивая, наблюдала за принцессой. Она сделала шаг к резному сундуку с нарядами, что стоял у стены, её рука уже потянулась к бронзовой ручке. — Хотите, я переодену вас, миледи? Мы привезли с собой достаточно нарядов — есть и более закрытые. Вы будете чувствовать себя комфортнее и увереннее. Это не займёт много времени. — Нет… наверное, нет, — Лейна сжала руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, затем медленно, усилием воли распрямила пальцы, заставляя себя успокоиться. — Наверное, не стоит. Я просто… Мне просто нужно немного подышать свежим воздухом. Я должна привыкнуть. Лейна вдохнула полной грудью, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, заглушить внутреннюю дрожь. — Будь добра, подготовь подарок королю, — попросила она, и голос её прозвучал уже ровнее, спокойнее. — Ту картину, что я нарисовала. Проверь, чтобы рама не пострадала в дороге. Эсме понимающе кивнула и, не говоря ни слова, направилась в дальнюю часть покоев, где среди прочего багажа был спрятан драгоценный подарок. Тем временем Лейна, стараясь ступать как можно тише, прошла к балконной двери. Каждый её шаг сопровождался тихим, мелодичным звяканьем серебряных цепочек на спине — они переплетались с подвесками, сталкивались друг с другом, создавая едва уловимую, призрачную мелодию, похожую на звон далёких колокольчиков. Опершись руками о холодные, шершавые каменные перила балкона, Лейна подняла взгляд к небу. Ночной воздух был прохладным, пахнущим листвой, дымом из кухонных труб и влажной землёй. Над замком раскинулся бездонный, бархатистый купол тёмно-синего неба, щедро усыпанный мириадами звёзд — ярких, колючих, далёких. А почти полная луна, огромная и серебряная, как начищенное блюдо, отбрасывала свой холодный, призрачный свет на остроконечные крыши башен, на зубчатые стены, на весь спящий мир внизу. Лейна стояла, запрокинув голову, и чувствовала, как прохладный ветер касается её обнажённой спины, заставляя цепочки звенеть громче. — Нужно идти, миледи, гости уже собрались, — произнесла Эсме негромко, но настойчиво. В её руках, прижатая к груди, покоилась картина, закрытая лёгкой, почти невесомой белой тканью. Они вышли из покоев в длинный, гулкий коридор, и их сразу встретил сир Джорах —рыцарь, верный страж, тень, что следовала за Лейной. — Вас все ожидают, моя принцесса, — произнёс он низким, уверенным голосом, слегка склонив голову в почтительном поклоне. Лейна коротко, решительно кивнула и направилась в тронный зал.

***

Если до этого момента её мысли были почти полностью заняты её новым, слишком откровенным нарядом и собственной неуверенностью, то сейчас, с каждым шагом, приближающим её к массивным дверям, она осознала с пугающей ясностью… спустя несколько бесконечно долгих дней разлуки она встретится с ним. С Мейкаром. Увидит его лицо, его глаза, его руки. Сердце в груди пропустило один тяжёлый, гулкий удар, а затем забилось чаще, быстрее, громче, отдаваясь пульсом в висках и кончиках пальцев. Ей даже показалось — или это было правдой? — что в тот самый момент, когда эта мысль пронзила её сознание, её шаги стали медленнее, неувереннее, а пальцы невольно, сами собой сжались на складках нежно-голубого шёлка, сминая и без того тонкую, беззащитную ткань. Подходя уже почти вплотную к массивным, огромным дверям из тёмного, почти чёрного дуба, украшенным искусной резьбой в виде переплетённых драконов и виноградных лоз — древних символов королевского рода, — Лейна обернулась назад, ища поддержки. Эсме, стоявшая чуть поодаль, одобрительно кивнула. В прошлый раз в этот зал, под эти своды, она входила в окружении семьи — отца, матери, братьев. А сейчас… сейчас она была одна. Лейна максимально выпрямила спину, до хруста в позвонках, расправила плечи, отводя их назад. Взгляд её стал сосредоточенным, холодным, она старалась унять волнение, которое всё ещё трепетало где-то глубоко внутри, под рёбрами, словно раненая птица в тесной клетке. Глубокий, медленный вдох, наполнивший лёгкие прохладным воздухом коридора, — и она коротко, решительно кивнула сиру Джораху. Двери — тяжёлые, массивные — распахнулись под дружными усилиями двух гвардейцев в парадных доспехах. Раздался низкий, протяжный скрип петель, и в тот же миг один из них, тот, что стоял справа, громко и чётко, чеканя каждое слово, объявил на весь притихший зал: — Прибыла… принцесса Летнего замка… Лейна… Таргариен! "Таргариен?" — это имя, эта чужая, драконья фамилия, приписанная к её собственному имени, ударила по ней, словно пощёчина. Вся её с таким трудом собранная уверенность исчезла в одно мгновение, растворилась, как утренний туман. Она сделала крошечный, почти незаметный для посторонних глаз, робкий шаг назад, словно хотела сбежать, раствориться в темноте коридора, исчезнуть. Но стоило ей поднять взгляд и посмотреть прямо перед собой, в глубину зала, она тут же столкнулась с ним. А точнее — с его пронзительным, прожигающим насквозь взглядом. Мейкар. Он был так далеко — на другом конце этого огромного, залитого светом сотен свечей пространства, — и в то же время так близко, что она, казалось, могла ощутить его дыхание. Он сидел в окружении своей семьи, за главным, королевским столом, под тяжёлым бархатным балдахином с вышитым трёхглавым драконом, и смотрел на неё. Смотрел так, будто видел впервые — с жадным, голодным любопытством, — но в то же время знал каждую её мысль, каждую тревогу, каждую дрожащую струну в её израненной душе. Лейна вздохнула — медленно, глубоко, собирая остатки воли в кулак. Она снова выпрямила спину и плечи, вскинула подбородок, стараясь ни единым мускулом не показать своего волнения перед сотнями гостей. Она уверенно сделала первый шаг. Второй. Третий. Её походка стала плавной, грациозной, текучей. Каждый её шаг сопровождался тихим, мелодичным звяканьем серебряных цепочек на спине, а длинный шлейф нежно-голубого платья мягко, почти бесшумно скользил по холодному полу. Она чувствовала на себе сотни взглядов — любопытных, оценивающих, восхищённых, завистливых, — но лишь один волновал её по-настоящему. Лишь один имел значение. Лейна подошла к центральному столу и, остановившись точно напротив короля, сделала глубокий, безупречный по этикету реверанс, склонив голову в почтительном поклоне. Но, подняв её почти сразу, девушка снова столкнулась с взглядом принца. Он всё ещё смотрел. Не отрываясь. Пронзительно. Его глаза, тёмные, как предгрозовое небо, казалось, видели её насквозь. — Ваше величество, — произнесла она чистым, уверенным голосом, который дался ей с огромным трудом, — поздравляю вас с именинами. Желаю вам долгих лет жизни и мудрого правления. Лейна подняла взгляд на короля Дейрона II — седовласого, с благородным, усталым лицом и добрыми, всё понимающими глазами, — и тёплая, искренняя улыбка сама собой появилась на её губах. Улыбка, полная радости от встречи с этим мудрым стариком, который всегда был к ней добр. Она отступила на полшага вбок, давая дорогу Эсме. Служанка вышла вперёд и бережно, с трепетом помогла снять белую ткань с картины, представшей перед глазами короля и королевы во всей своей красе. Это был садовый пейзаж — цветущий сад во всём своём великолепии. А вдали, на извилистой каменной тропинке, — сам король в молодости, а  рядом с ним — его жена. На её губах застыла едва заметная, тёплая улыбка, обращённая к супругу. — Какая красота, муж мой, — с восхищением произнесла Мирия, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть детали. В её голосе дрогнула нотка светлой грусти. Стоило Лейне сделать шаг к своему месту за столом, как Мейкар — резко, порывисто — поднялся. Тяжёлый дубовый стул с высокой резной спинкой отъехал назад с тихим, но отчётливым скрежетом по каменному полу. Он выдвинул стул для неё — молча, одним движением, не глядя по сторонам. Девушка чуть заметно кивнула в знак благодарности, не поднимая на него глаз. — Благодарю, мой принц, — тихо, почти шёпотом произнесла она, опускаясь на бархатное сиденье, и почувствовала, как его рука на мгновение задержалась у спинки стула, почти касаясь её обнажённого плеча. Глубокий вырез платья спускался почти до талии, обнажая бледную, словно лунный камень, кожу. Тонкая серебряная цепочка пересекала линию позвоночника, мерцая в свете сотен свечей, и от этого зрелища у Мейкара перехватило дыхание. Он переменился в лице мгновенно: бровь нахмурилась, прорезая глубокую складку на переносице, губы сжались в тонкую, побелевшую от напряжения линию. Желваки заходили под кожей на скулах. Он шумно опустился на свой стул следом — даже не сел, а почти рухнул, — и деревянные ножки протестующе скрипнули по каменному полу. Лейна почувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый. Изучающий. Прожигающий. Он скользил по её обнажённым плечам, по изгибу шеи, по серебряной цепочке, что дразняще поблёскивала на фоне бледной кожи. Этот взгляд был почти физически ощутим — как прикосновение горячей ладони к незащищённой коже. Внутри у Лейны всё сжалось в тугой, вибрирующий комок. Она невольно поправила рукав — совершенно ненужный жест, ведь рукав сидел безупречно, — просто чтобы занять дрожащие пальцы, скрыть смущение. На мгновение она опустила глаза, уставившись на собственное отражение в отполированной поверхности серебряного кубка — размытое, искажённое, словно смотрящее на неё из другого мира. Только бы не встречаться с его взглядом. Только бы не показать, как сильно он на неё действует. В груди нарастало странное, противоречивое чувство. С одной стороны — жгучая неловкость, почти стыд, от того, что её тело, её выбор платья вызвали у него такую реакцию. Она чувствовала себя выставленной напоказ, раздетой под его взглядом. Но с другой — где-то глубоко, в том тёмном уголке души, куда она сама боялась заглядывать, — теплилось едва уловимое, предательское удовлетворение. Он отреагировал. Он заметил. Она всё ещё что-то для него значит, если один вид её спины способен выбить его из равновесия. Мейкар тем временем собственнически положил свою руку на спинку её стула. Широкая ладонь легла на резное дерево так, что его пальцы почти касались её обнажённого плеча — почти, но не совсем. Он словно пытался хоть так, этим символическим жестом, прикрыть её тело от чужих взглядов, заслонить собой от всего зала. Его голова медленно, почти незаметно наклонилась, и горячие губы оказались в опасной близости от её уха. Лейна почувствовала его дыхание — тёплое, пахнущее терпким вином и чем-то пряным, — как оно коснулось мочки, заставив волоски на шее встать дыбом. По коже побежала предательская волна мурашек. — Скучала? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка, та самая, что всегда выводила её из себя и одновременно заставляла сердце биться чаще. — Нет, — коротко бросила Лейна. Слово вылетело резче, чем она хотела. Она чувствовала жар его руки — даже сквозь спинку стула, даже не касаясь её, — и по спине снова прошли мурашки. Чтобы не задевать спиной спинку, не дать ему случайно коснуться её, она чуть сильнее подалась вперёд, почти нависая над столом. Пальцы невольно сжали край дубовой столешницы, ногти царапнули лакированное дерево.— А вы, мой принц? Вопрос прозвучал с вызовом, но под этим вызовом дрожала тонкая, как паутинка, надежда. Мейкар едва заметно усмехнулся — уголок его губ дрогнул, но ответить он не успел. В этот момент к ним подошла Джена в сопровождении незнакомого юноши. Её поступь была лёгкой, почти танцующей, а шёлк платья струился за ней, как вода. — Лейна, позволь представить моего младшего сына... Матариса, — с гордостью произнесла она, слегка подтолкнув юношу вперёд. Матарис вышел из-за спины матери. Ему было четырнадцать — тот хрупкий возраст, когда мальчик уже начинает превращаться в мужчину, но в чертах лица ещё сохраняется детская мягкость. Тонкие аристократические черты — высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные скулы — выдавали в нём породу. Тёмные волосы были аккуратно уложены волосок к волоску, а в глазах — живых, карих, с золотистыми искорками — горел любознательный блеск, ещё не притупленный дворцовыми интригами. Осанка его была безупречной — плод многолетних уроков этикета и фехтования. На нём был камзол черного цвета, расшитый по воротнику и манжетам серебряной нитью в виде дубовых листьев. Наряд подчёркивал его юный, но уже благородный облик, намекая, что этот мальчик однажды станет мужчиной, с которым придётся считаться. Юноша с достоинством, явно отрепетированным перед зеркалом десятки раз, подошёл к Лейне. Его движения были чуть скованными от волнения, но в них уже угадывалась будущая уверенность. Он взял её руку — пальцы у него были прохладными и чуть влажными от нервов — и почтительно, по всем правилам, поцеловал тыльную сторону ладони. Но задержал её пальцы в своей хватке чуть дольше положенного, на какую-то долю секунды, и его щёки едва заметно порозовели. Этот невинный жест вызвал умиление у Джены — она просияла, прижав ладонь к груди, — и невольно заставил улыбнуться саму Лейну. — Дядя, у вас очень красивая жена, — произнёс Матарис с искренним, незамутнённым восхищением, не отрывая взгляда от Лейны. Его голос звучал ещё по-детски звонко, ломаясь на высоких нотах, но в нём уже чувствовалась та особая уверенность, что приходит с осознанием своего происхождения. Он говорил так, словно делал величайший комплимент в своей жизни — и, возможно, так оно и было. Лейна почувствовала, как к щекам приливает тепло. Но на этот раз смущение было приятным, лёгким, как летний ветерок. Она мягко улыбнулась Матарису — улыбкой, от которой у Мейкара что-то болезненно сжалось в груди, потому что так она не улыбалась ему. — Благодарю, Матарис. Ты очень мил, — произнесла Лейна, и её голос прозвучал искренне, без тени притворства. Джена ласково похлопала сына по спине — и Матарис, сияя от похвалы, словно начищенный медный таз, быстро ретировался обратно к брату и кузенам. Те оживлённо переговаривались у высокого стрельчатого окна, и их молодые голоса эхом разносились под сводами зала. Джена же грациозно опустилась на стул рядом с Лейной. Она слегка поправила складки своего платья, и тяжёлая ткань зашелестела, словно осенняя листва под ногами. Они начали говорить — о том, что накопилось за несколько месяцев разлуки, о том, что нельзя было доверить даже самому надёжному ворону. Джена рассказывала о последних событиях при дворе — кто с кем поссорился, кто получил новое назначение, чьи интриги провалились, а чьи, наоборот, увенчались успехом. Она жаловалась на капризы погоды — затяжные дожди испортили охотничий сезон, — и с особым жаром повествовала о том, как помогала Манфреду в поисках жены. В её голосе звучала причудливая смесь гордости за свою миссию и досады от её безуспешности: она искренне старалась помочь дальнему родственнику, устраивая встречи с самыми достойными леди королевства, но тот упорно, с вежливой непреклонностью отвергал все кандидатуры. Больше говорила, конечно же, Джена — она всегда была душой любой беседы. Лейна лишь изредка что-то отвечала, вставляла короткие реплики, кивала или смеялась. Смех её был тихим, мелодичным, похожим на перезвон серебряных колокольчиков, и звучал так, будто она боялась нарушить хрупкую, почти хрустальную атмосферу этого момента. Но в этих коротких репликах, в этих скупых смешках чувствовалась искренняя радость от встречи, почти забытое облегчение от того, что можно просто поговорить по душам, не взвешивая каждое слово на весах дворцовой дипломатии. Её голос звучал мягче обычного — бархатистее, теплее, — а улыбка становилась шире с каждой новой историей, с каждым забавным anecdote, что рассказывала Джена. Иногда она бросала короткие, быстрые, как взмах ресниц, взгляды на Мейкара, но тут же отводила глаза, чувствуя, как внутри всё замирает, как перехватывает дыхание от одного его присутствия рядом. Мейкар же сидел, как скала. Его поза оставалась прямой, почти неестественно прямой, осанка — безупречной, взгляд — внимательным, но в глубине тёмных глаз читалась лёгкая отстранённость. Он словно позволял женщинам насладиться общением, оставаясь на заднем плане — молчаливый страж, тень, наблюдатель. Пальцы его слегка, почти незаметно постукивали по столу — подушечка указательного пальца отбивала какой-то ритм, известный только ему. Это был едва заметный признак внутреннего напряжения или, может быть, глубокой задумчивости. На его запястье, чуть выглядывая из-под манжета, блеснул массивный перстень с тёмным сапфиром — фамильная реликвия, передававшаяся из поколения в поколение. Камень был глубокого, почти чёрного синего цвета, и в его глубине, казалось, дремала гроза. Когда Лейна на очередное высказывание Джены рассмеялась — та как раз с комичным отчаянием описывала, как одна из кандидаток Манфреда перепутала его с конюхом, — Мейкар дрогнул. Её смех звучал так искренне, так чисто, что на одно ослепительное мгновение он забыл обо всём остальном. Забыл о зале, полном гостей, о политических интригах, о собственной ревности, что грызла его изнутри. Осталась только она — Лейна, смеющаяся, с порозовевшими щеками и влажно блестящими глазами. Он слегка повернулся корпусом, подавшись вперёд, всматриваясь в неё так, словно видел впервые. Дождавшись момента, когда Джена слегка отвернула голову — она как раз искала взглядом кого-то в толпе, — Мейкар провёл ладонью по спине Лейны. Медленно. Почти невесомо. Кончики его пальцев скользнули по серебряным цепочкам, украшавшим платье, перебирая их, как струны арфы. Затем он коснулся обнажённой кожи у самого края выреза — там, где ткань уступала место телу. Прикосновение было мимолётным, почти невинным, совершенно незаметным для окружающих. Но Лейна ощутила его каждой клеточкой — словно молния пробежала вдоль позвоночника, от копчика до самого затылка, и волосы на шее встали дыбом. Она постаралась сделать вид, что ничего не заметила. Продолжала кивать Джене, улыбаться в ответ на её слова, даже вставить какую-то реплику — потом она сама не могла вспомнить, какую именно. Но сердце её забилось сильнее, гулко застучало где-то в горле, а по спине прокатилась волна обжигающего тепла, от которого слегка кружилась голова и подкашивались колени. Она сжала пальцами ткань платья на коленях, комкая дорогой шёлк, стараясь унять дрожь в руках, и на мгновение задержала дыхание — просто чтобы не выдать себя прерывистым вздохом. Затем, словно опомнившись, потянулась к кубку и сделала глоток вина. Аромат напитка — глубокий, с нотками вишни, чёрного перца и тёплых пряностей — немного помог прийти в себя, вернуть реальность под ноги. Джена, увлечённая собственным рассказом, ничего не заметила. Её глаза блестели в свете свечей, она оживлённо жестикулировала, руками рисуя в воздухе картины своих историй, и даже не подозревала, какие невидимые, обжигающие токи пробегают между Лейной и Мейкаром в нескольких сантиметрах от неё. А Мейкар, словно испытывая её реакцию, проверяя пределы её самообладания, чуть склонился вперёд. Его дыхание снова коснулось её уха — горячее, обжигающее, — и он произнёс тихо, так, чтобы слышала только она, чтобы эти слова принадлежали только им двоим в этом зале, полном людей: — Ты нарочно меня мучаешь этим платьем? Лейна слегка ткнула его локтем в бок — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы он почувствовал. Она старалась хоть немного отдалиться, создать между ними иллюзию расстояния, но в этом жесте не было настоящей строгости. Скорее — смущение, попытка скрыть волнение, что заливало щёки румянцем. Её кожа порозовела, и этот румянец спускался от скул вниз, к шее, теряясь в вырезе платья. Пальцы невольно сжали край льняной салфетки, расшитой по краю серебряной нитью. — Он сам не ведает, чего хочет, — возмущённо произнесла Джена, не замечая их короткого, безмолвного обмена репликами. — Я думаю, его сердце уже занято. Просто он слишком горд или слишком глуп, чтобы признаться в этом. Мужчины! — она всплеснула руками, и браслеты на её запястьях мелодично звякнули. Лейна непонимающе посмотрела на неё, выныривая из тумана собственных ощущений: — Ты сейчас о ком? — О Манфреде, конечно! — Джена даже слегка всплеснула руками, словно это было очевидно. — Он отклонил столько вариантов — мне кажется, в столице подходящих девушек уже просто не осталось. Я перебрала всех... И всё не то! Думается мне, он просто не может решиться, потому что в душе уже выбрал кого-то. Возможно, ту, на ком не может жениться по каким-то причинам... Имя Манфреда за их столом звучало слишком часто. Слишком много раз. И это чертовски, невыносимо раздражало Мейкара. Каждое упоминание этого имени было как укол иглы под ноготь — мелко, но до скрежета зубовного больно. Шея затекла от напряжения — он слегка размял её, повёл плечами, и послышался тихий, сухой хруст позвонков. Языком он провёл по пересохшим, шершавым губам, пытаясь унять нарастающее раздражение, что клокотало в груди, как лава под земной корой. В горле першило от желания рявкнуть, прекратить этот бессмысленный разговор о браках, поисках невест, чьих-то там сердечных привязанностях. Всё это казалось ему пустой, никчёмной тратой времени, пока он сам сидел рядом с женщиной, которую... Не выдержав, Мейкар прервал их: — Мне кажется, или тебя зовёт мой брат? Он указал взглядом в дальний конец зала, где у одного из гобеленов стоял Бейлор — высокий, статный, с кубком в руке. Бейлор никого не звал и даже не смотрел в их сторону — он беседовал с каким-то лордом, чьего имени Мейкар даже не помнил. Но это было неважно. Важно было только одно — убрать Джену отсюда. Джена посмотрела на принца с лёгким раздражением — её брови чуть сдвинулись, а губы поджались, — но почти сразу смягчилась. Она слишком хорошо знала нрав Мейкара, знала этот его тон, этот взгляд. Слишком много лет она наблюдала за ним, чтобы не понять: он просто хочет остаться с женой наедине. — Если ты соскучился по своей жене, так и нужно говорить, — с лёгкой, почти иронией ответила она. Женщина встала, плавным движением поправила платье, расправила невидимые складки на юбке и кинула уже добрую, тёплую улыбку Лейне. — Когда он тебе наскучит — а он наскучит, поверь мне, — найди меня. Мы продолжим беседу. Она подмигнула Лейне и удалилась. Дождавшись, когда Джена отойдёт на достаточное расстояние, Мейкар схватился за спинку стула Лейны и рванул его на себя. Резко. С такой силой, что раздался громкий, пронзительный скрежет дерева по каменному полу. Звук получился резким, неприличным, и несколько гостей за соседними столами невольно обернулись, провожая их любопытными взглядами. Лейна от неожиданности вцепилась пальцами в край стола, ногти царапнули полированное дерево. Её сердце забилось где-то в горле — часто, гулко, словно пойманная птица о прутья клетки. Она быстро бросила на Мейкара непонимающий, почти испуганный взгляд, и в горле у неё пересохло так, что она с трудом сглотнула. — Мейкар... — прошептала она одними губами, стараясь сохранить остатки спокойствия, хотя пальцы её, вцепившиеся в стол, побелели от напряжения. Мейкар наклонился ближе — так близко, что она снова почувствовала жар его тела, — и его голос стал тише, но твёрже, как сталь клинка. — Как дорога? — Хочешь сейчас поговорить о том, как мы добрались? — Лейна закатила глаза, и в этом жесте было столько наигранного безразличия, что оно почти сработало. Почти. — Можем обсудить твоё платье, — Мейкар повернулся назад, ещё раз окидывая взглядом глубокий вырез. Его глаза медленно, мучительно медленно прошлись по линии её позвоночника, по серебряной цепочке, по бледной коже, что, казалось, светилась. Большой палец его непроизвольно, будто живущий собственной жизнью, прошёлся вдоль позвонков на её спине — от шеи вниз, до того места, где начиналась ткань. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Лейна почувствовала его каждой клеточкой. По коже снова побежали мурашки — предательские, неконтролируемые. — Если это можно назвать платьем. У твоей ночной сорочки ткани было больше, чем здесь. Я помню. — Прекрати! — прошипела Лейна. Она резко встала из-за стола — стул позади неё покачнулся, но устоял, — и уже собиралась выйти, сбежать из этого зала, от его взгляда, от собственных предательских чувств. Её щёки пылали, сердце колотилось как бешеное, а в ушах шумела кровь. Но не успела она сделать и двух шагов, как путь ей перегородила высокая, внушительная фигура. Лорд Дамон Ланнистер — с его вечной полуулыбкой, золотыми волосами и глазами цвета расплавленного мёда — стоял перед ней, преграждая дорогу к бегству. На его губах играла та самая улыбка, что сводила с ума половину придворных дам, а в руке он держал кубок с вином, который протягивал ей с изящным, почти театральным поклоном. — Прошу простить за наглость, я не помешал вам? — чуть настороженно произнёс мужчина, и в его голосе прозвучала та особая, хорошо отрепетированная интонация, что балансирует на грани почтительности и фамильярности. Лорд Дамон Ланнистер. Он был высок — выше Мейкара на полголовы, — и сложен с той особой, хищной грацией, что выдавала в нём не только придворного, но и опытного воина. Характерная для Ланнистеров золотистая шевелюра — густая, вьющаяся, — была уложена с нарочитой небрежностью, словно он только что вернулся с верховой прогулки, а не провёл час перед зеркалом. Пронзительные зелёные глаза — цвета весенней листвы с золотистыми искорками у зрачка — смотрели прямо, оценивающе, с той особой дерзостью, что была фамильной чертой его рода. Его камзол из тёмно-красного бархата — цвета запёкшейся крови, — расшитый золотой нитью в виде львиных голов, подчёркивал статную фигуру: широкие плечи, узкую талию, сильные руки. — О нет, лорд Дамон, вы что-то хотели? — Лейна выпрямилась, мгновенно взяв себя в руки. Она убрала руки за спину — жест, который должен был выглядеть царственно-спокойным, но на самом деле просто скрывал дрожащие пальцы. Она старалась выглядеть невозмутимой, холодной, как мраморная статуя, хотя внутри всё дрожало от гремучей смеси раздражения на Мейкара и волнения от внезапного появления Дамона. Пальцы за спиной непроизвольно сжимались и разжимались, ногти царапали ладони, а сердце билось так сильно и гулко, что, казалось, его стук слышен всем окружающим — и Мейкару, и Дамону, и даже музыкантам. — В прошлый раз у нас не получилось потанцевать, — мужчина улыбнулся своей знаменитой «львиной» улыбкой. Она была широкой, уверенной, обезоруживающей — та самая улыбка, что сводила с ума половину придворных дам и заставляла другую половину мечтать о дуэли с её обладателем. Белые, ровные зубы блеснули в свете свечей. — Может, в этот раз вы окажете мне честь? Принц Мейкар, вы не против? Он перевёл взгляд на Мейкара, и в его зелёных глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на вызов. Или на насмешку. Или на то и другое сразу. Лейна пошла на опережение. Танцевать с Дамоном Ланнистером она не хотела — его репутация ловеласа и сердцееда была известна всему двору, от последней судомойки до королевы. О нём ходили слухи, один скабрезнее другого, и каждое лето минимум одна благородная девица спешно покидала столицу "по состоянию здоровья". Но позлить Мейкара... Такая возможность выпадает редко. Очень редко. И она решила отыграться за всё сразу.. — Лорд Дамон, это вы оказываете мне честь, — с наигранной нежностью произнесла Лейна, слегка склонив голову. Её голос звучал медово-сладко, как патока, и в нём появились те бархатные нотки, которые она обычно приберегала для самых важных дипломатических приёмов. — Я с превеликим удовольствием станцую с вами. Она бросила быстрый взгляд на Мейкара — короткий, как взмах ресниц, но достаточно красноречивый. Его лицо на мгновение окаменело. Буквально окаменело — все мышцы застыли, превращая его черты в мраморную маску. Желваки на скулах заиграли, перекатываясь под кожей, а пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак с такой силой, что костяшки побелели и раздался тихий хруст. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки — усилием воли, стоившим ему, вероятно, больше, чем иное сражение, — и холодно кивнул: — Разумеется, лорд Дамон. Два слова. Ровных. Ледяных. Как удар кинжалом, который ещё не почувствовал. Дамон с львиной, гордой походкой — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, шаг широкий и уверенный — повёл Лейну прямо в центр зала. Толпа расступалась перед ними, как вода перед носом корабля. В центре уже выстраивались пары для следующего танца — какого-то сложного группового менуэта, требовавшего постоянной смены партнёров. Мужчины и женщины вставали друг напротив друга, образуя две длинные линии, ожидая, когда музыканты на галерее возьмут первые аккорды. Дамон улыбнулся ей, и Лейна уловила в этой улыбке что-то, от чего по спине пробежал неприятный, липкий холодок. Это была не та открытая, обезоруживающая улыбка, что он дарил всем. В ней читалась смесь самодовольства и холодного расчёта — словно он смотрел на неё не как на принцессу, а на женщину. Она тяжело, почти незаметно вздохнула, поправила несуществующие складки на платье и выдавила из себя ответную улыбку — лёгкую, поверхностную, стараясь, чтобы она выглядела естественной. Губы слушались плохо, мышцы лица словно одеревенели. Мейкар, оставшийся за столом, чуть приблизился к краю стула, подавшись вперёд всем корпусом. Он качнул головой — медленно, почти незаметно, словно отказываясь верить в происходящее. Его взгляд был прикован к Лейне и Дамону, и он не отрывал его ни на секунду. Дамон явно зазнался, этот золотоволосый павлин, посмев пригласить его жену на танец прямо у него на глазах. Пальцы Мейкара сжали край стола с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло, а костяшки побелели, как мел. На скулах заиграли желваки — тугие, напряжённые узлы мышц. Мышцы шеи натянулись, как корабельные канаты, а дыхание стало чаще, поверхностнее, горячее. Он буквально чувствовал, как внутри, под рёбрами, закипает раздражение — сначала медленно, лениво, а затем всё быстрее, превращаясь в ярость. — Дамон потом будет хвастаться перед всеми, — прозвучал голос со спины. Голос был спокойным, даже ленивым, но в нём слышалась скрытая настороженность. Мейкар обернулся. Бейлор стоял, слегка опираясь бедром на спинку стула, и держал в руке серебряный кубок с вином. Румянец на его щеках выдавал, что это далеко не первый его кубок за вечер. Он смотрел на танцующих с лёгкой, почти незаметной усмешкой — уголки губ чуть приподняты, — но в его тёмных глазах, таких же, как у Мейкара, читалась настороженность. Он видел то, что другие упускали. Всегда видел. — Свали в пекло, Бейлор, — бросил Мейкар, даже не оборачиваясь полностью. Он откинулся на спинку стула — резко, почти демонстративно — и скрестил руки на груди. Поза была закрытой, оборонительной, призванной показать безразличие. Но пальцы, лежащие на предплечьях, непроизвольно сжимались и разжимались, впиваясь в ткань рубашки, выдавая внутреннее напряжение. Ногти оставляли на тонком льне едва заметные зацепки. Бейлор, не спрашивая разрешения, опустился на место Лейны. Стул скрипнул под его весом. Он поставил свой кубок на стол — небрежно, и тёмно-рубиновая жидкость плеснула через край, оставляя на столе багровое пятно, похожее на кровь. Его лицо стало серьёзным, хотя всего мгновение назад на нём играла лёгкая насмешка. Сейчас оно напоминало лицо полководца перед битвой — сосредоточенное, жёсткое, без тени улыбки. — Я дам тебе один совет, Мейкар, — Бейлор прищурился, всматриваясь в танцующую фигуру Лейны. Она двигалась в линии женщин — изящно, точно, с той особой, врождённой грацией, что не купишь ни за какие деньги. Каждое её движение — поворот головы, взмах руки, шаг — было выверенным и прекрасным. Даже сейчас, танцуя с Дамоном, она выглядела как богиня, снизошедшая до простых смертных. — Половина из присутствующих мужчин в этом зале тайно мечтает о ней, — продолжил Бейлор, и его голос прозвучал тихо, но весомо, словно он сообщал государственную тайну. — Тайно, Мейкар. Потому что она твоя жена. Но мечты — это единственное, что ты не можешь контролировать. Мейкар резко обернулся к брату. Его губы сжались в тонкую, побелевшую линию — так, что их почти не было видно. Рука сама собой сжалась в кулак и уже была наготове, приподнятая над столом. Он едва сдерживался, чтобы не врезать старшему брату прямо по его красивому, самодовольному лицу. В груди клокотала ярость — горячая, вязкая, — смешанная с тревогой, от которой сосало под ложечкой. Слова Бейлора попали в цель. В самое яблочко. Потому что он сам думал об этом. Каждую ночь. Каждый раз, когда видел, как кто-то из мужчин смотрит на Лейну дольше положенного. Бейлор продолжил, понизив голос до шёпота, слышного только им двоим: — Совершишь ошибку — одну-единственную, непоправимую, — и найдётся тот, кто утешит её. Кто найдёт правильные слова, правильные... жесты. — Он скривил лицо, словно откусил что-то кислое, невыносимо терпкое. — Таких, как Дамон, — десятки. Красивых, богатых, с титулами и без. И если ты не образумишься, Мейкар, если продолжишь играть в эти свои игры... — он сделал паузу, и в тишине было слышно только музыку и смех танцующих, — ...она уйдёт. Не сегодня. Не завтра. Но уйдёт. И ты даже не заметишь, как это произойдёт. Мейкару было тошно от этих слов. Не из-за того, кто их произнёс, — Бейлор был единственным, кому он позволял говорить с собой так, — а потому, что он прекрасно понимал: старший брат прав. До тошноты, до рези в животе прав. В голове, помимо воли, промелькнули образы — один отвратительнее другого: Дамон слишком близко склоняется к Лейне, его губы почти касаются её уха, его рука лежит на её талии дольше положенного, а она... она не отталкивает его сразу. Она медлит. Позволяет. Или, что ещё хуже, — улыбается ему той самой улыбкой, что когда-то предназначалась только ему, Мейкару. — Я сделал, как ты просил, — Бейлор сделал глоток вина, и на мгновение его взгляд смягчился, стал почти человеческим, почти братским. — Вызвал её брата. Он прибудет уже завтра, если погода позволит. — Он помолчал, глядя в свой кубок, словно там, в тёмной глубине вина, можно было разглядеть будущее. — Но видят боги, Мейкар, — уже тише, почти печально произнёс он, — ты играешь с огнём. И пока что ты проигрываешь. Мейкар стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки, а в висках застучала кровь. Он знал, что Бейлор не станет говорить просто так — тот всегда видел то, что другие упускали, читал людей, как открытые книги. Это было его проклятием и его даром. Взгляд Мейкара снова метнулся к Лейне, и он увидел, как она что-то резко сказала Дамону — губы её шевельнулись быстро и гневно, глаза сузились. Лорд Ланнистер отступил на шаг — неохотно, словно преодолевая сопротивление, — а затем поклонился, чуть более глубоко, чем требовал этикет, и отошёл в сторону, затерявшись в толпе. Лейна выпрямилась, расправила плечи, поправила платье — её пальцы на мгновение задержались на плече, будто стряхивая невидимую пылинку или сбрасывая чужое прикосновение, — и быстрым, решительным шагом направилась к выходу из танцевального круга. Мейкар выпрямился на стуле, вытягивая шею, стараясь зацепиться за неё взглядом. Но каждую секунду он терял её из виду: то чья-то широкая спина загораживала обзор, то пара, кружащаяся в танце, перекрывала путь взгляду своими развевающимися юбками. Мейкар раздражённо встал — стул позади него с грохотом отъехал назад, и несколько гостей испуганно обернулись, — всматриваясь в толпу. Он не мог её найти. Она исчезла. Растворилась. Раздражение закипало с каждой секундой, поднималось от груди к горлу, грозя выплеснуться наружу рыком. Глаза его — тёмные, почти чёрные сейчас, — в ярости метались по залу, выискивая знакомый силуэт, знакомую походку, знакомый блеск волос. Ничего. Бейлор покачал головой — медленно, с видом человека, который предвидел именно такой исход, — и тихо вздохнул, делая очередной глоток вина. — Видимо, она ушла, — пробормотал он, ставя опустевший кубок на стол. Капля вина скатилась по серебряному боку и упала. — Пойдёшь искать? — он поднял бровь, глядя на младшего брата с тем особым выражением, в котором смешались усталость и братская тревога. — Или останешься здесь стоять, как гвардеец? Мейкар не ответил. Он просто двинулся вперёд — резко, целеустремлённо, как стрела, выпущенная из лука. Его шаги были уверенными, почти размашистыми, он не шёл, а почти летел сквозь толпу. Люди невольно расступались перед ним, чувствуя исходящую от принца ауру властности, опасности, едва сдерживаемой ярости. Он ловко обходил танцующие пары, вежливо, но твёрдо — стальной хваткой — отстранял тех, кто не успевал уйти с дороги. Кто-то ахал, кто-то возмущённо оборачивался, но, встретившись с его взглядом, тут же осёкся и отступал. Он обошёл весь зал — от возвышения, где сидели музыканты, до дальних ниш, где парочки искали уединения. Заглянул за колонны, в тенистые уголки, даже вышел на балкон, где холодный ночной воздух обжёг разгорячённое лицо. Её не было. Нигде. Мирия, наблюдавшая за всем этим со своего места — она сидела в тени, у самой стены, где её почти никто не замечал, — приложила ладонь к глазам и тяжело, обречённо вздохнула. Её плечи опустились, а пальцы другой руки нервно забарабанили по столу. Она видела всё: и танец с Дамоном, и разговор братьев, и то, как Мейкар метался по залу, словно раненый зверь. Видимо, всё было даже хуже, чем она думала. Гораздо, гораздо хуже. Она потянулась к своему кубку с вином, но передумала и просто отодвинула его в сторону. Ей понадобится ясная голова для того, что, похоже, вот-вот должно было случиться.

***

Мейкар сидел в покоях, нервно стуча сапогом об каменный пол. Мысок чёрной кожи с глухим, ритмичным стуком ударялся о холодный мрамор — раз, другой, третий, — и этот монотонный звук эхом разносился по комнате, отражаясь от высоких сводчатых потолков и возвращаясь к нему удесятерённым раздражением. Тишина, которую он нарушал, только усиливала его ярость. Каждый удар сапога был словно удар сердца — тяжёлый, набатный, отсчитывающий минуты, что утекали сквозь пальцы, как сухой песок. Он уже обошёл весь проклятый замок. Не один раз. Трижды — или четырежды? — он сбился со счёта. Он заглядывал в самые укромные уголки — в тенистые ниши, где пахло старым воском и пылью, к фонтанам во внутреннем дворе, где вода журчала что-то насмешливое, на террасы, продуваемые холодным ночным ветром с моря. Он даже спустился в сад, где шпалеры роз цеплялись колючками за его плащ, словно пытаясь удержать. Но Лейны нигде не было. Она словно растворилась в воздухе, стала призраком в этом каменном лабиринте. Поэтому он не придумал ничего лучше, как просто дождаться её возвращения к себе. В её покои. Её территорию. Где каждый предмет — от серебряного гребня на туалетном столике до забытой на спинке кресла шали с её запахом — кричал о ней, дразнил, сводил с ума. Он ждал. Долго. Невыносимо долго. Время тянулось, как расплавленная смола, капая секунду за секундой прямо на обнажённые нервы. Это ожидание мучило его сильнее любой пытки. Дыхание становилось всё более прерывистым, грудная клетка вздымалась рывками, словно ему не хватало воздуха в этой комнате, пропитанной её присутствием. Мышцы на скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей. В какой-то момент он поймал себя на том, что его взгляд мечется по комнате, выискивая, что бы разбить, сломать, швырнуть в стену. Дверь тихо приоткрылась. Петли скрипнули — едва слышно, почти интимно, — и в щель просочился узкий луч света из коридора, разрезая полумрак комнаты надвое. Лейна зашла в покои спокойно, словно ничего не произошло. Словно он не ждал её здесь целую вечность, сгорая от беспокойства, ревности и того тёмного, всепоглощающего чувства, которому он боялся дать имя. Она лишь бросила короткий взгляд на Мейкара — скользнула глазами по его напряжённой фигуре, застывшей в кресле, — и даже не удивилась, увидев его у себя. Ни испуга, ни радости, ни раздражения. В её движениях читалась глубокая, застарелая усталость — та, что копится не за один день, а за долгие месяцы. Но она старательно её скрывала, держа спину неестественно прямо, словно проглотила клинок, приподняв подбородок с тем особым, врождённым достоинством, что выдавало в ней кровь, не уступающую его собственной. Шаги её были размеренными, почти церемониальными, хотя Мейкар заметил, как слегка подрагивают её пальцы, придерживающие край платья. — Где была? — не вставая с кресла, произнёс Мейкар. Голос прозвучал резче, грубее, чем он планировал. Он сорвался с языка, как удар хлыста, оставляя в воздухе привкус металла. Он сам услышал это — эту жёсткость, эту требовательную интонацию собственника, — и на мгновение в его глазах мелькнуло сожаление. Но было поздно. Слова уже повисли между ними, тяжёлые и не отменимые. — Гуляла, — коротко ответила Лейна. Одно слово.Она даже не соизволила обернуться. Прошла через комнату — мимо него, словно он был предметом мебели, — и опустилась за маленький столик у окна. Её пальцы поднялись к причёске — сложному сооружению из кос и локонов, скреплённому дюжиной серебряных заколок и шпилек , — и начали осторожно, методично освобождать волосы. Одна шпилька за другой с тихим звоном ложились на столешницу. Пряди, туго стянутые целый вечер, постепенно освобождались из плена, падая на плечи мягкими волнами. — А вот что ты здесь забыл? — спросила девушка, не поворачивая головы. — Я кое-что принёс тебе, — Мейкар слегка наклонился вперёд в кресле. Он указал взглядом — даже не рукой, просто движением глаз — на большой кованый сундук у стены, на котором лежал тот самый большой свёрток. Грубая мешковина всё ещё скрывала его содержимое. — Что ты на этот раз сделал? Убил кого-то? — Лейна обернулась. В её голосе прозвучала горькая ирония. Он усмехнулся. Улыбка вышла натянутой, как тетива лука перед выстрелом — ещё чуть-чуть, и лопнет. — О чём ты? — произнес он. Лейна снова отвернулась. Её руки продолжили свою работу — методично, почти механически распускать причёску. Шпильки падали на стол с тихим, печальным звоном, словно капли дождя о подоконник. Последняя заколка поддалась с трудом, и она чуть поморщилась, когда прядь волос зацепилась за металл. — Все твои подарки... — начала она, и голос её звучал ровно, но под этой ровностью угадывалась трещина. — Или, как ты в прошлый раз выразился, "возмещение ущерба". Это ведь твои слова, Мейкар, не мои. — Она вытянула последнюю шпильку и положила её поверх остальных. — Цветы после турнира в честь нашей свадьбы. Луна... — её голос чуть дрогнул на этом имени, — ...после нескольких дней твоего ледяного молчания. Она закончила распускать волосы. Волнистые русые локоны, в неверном свете свечей отливающие то мягким серебром, то тёплым пепельным золотом, тяжёлой волной упали на спину и плечи, рассыпались по ткани платья, заструились почти до пояса. Лейна провела пальцами по прядям — медленно, от самых корней до кончиков, — словно проверяя, достаточно ли они свободны. Или, может быть, успокаивая саму себя этим простым, почти медитативным жестом. — И так? — повторила она, и в её тоне прозвучало не столько обвинение, сколько бесконечная, вселенская усталость. Усталость женщины, которая слишком хорошо изучила мужчину напротив. — Что ты на этот раз сделал? Тишина, повисшая после её слов, была густой и плотной, как вода на глубине. Мейкар смотрел на её спину — на эту прямую, гордую линию позвоночника, на рассыпавшиеся по плечам волосы, на едва заметную дрожь в кончиках пальцев, всё ещё перебирающих локоны. Мейкар помолчал. Тишина в комнате сгустилась до звона в ушах, прерываемая лишь потрескиванием свечей. Он сжал кулаки — костяшки побелели, ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы, — затем медленно, почти демонстративно разжал пальцы, стряхивая напряжение. Поднялся с кресла — не резко, а с той опасной, текучей грацией хищника, что заставляет жертву замереть. Каждый его шаг по каменному полу отдавался глухим эхом, словно удары сердца. Он остановился в шаге от неё — достаточно близко, чтобы она чувствовала жар его тела, но всё ещё сохраняя иллюзию расстояния. Его взгляд замер на её волосах, где пламя свечей танцевало, превращая обычные пряди в расплавленный металл. — Ничего, — произнёс он тихо, и в этом единственном слове прозвучало больше, чем в иной исповеди. Голос был ровным, но под ним угадывалась дрожь сдерживаемой бури. — Только вот я не дарил тебе цветов. Он облизнул пересохшие губы — движение было нервным, почти лихорадочным, — а затем поджал их в тонкую линию, словно запирая внутри рвущиеся наружу слова. Кадык дёрнулся, когда он тяжело сглотнул. — Что ж, — Лейна поднялась плавно.— Но всё остальное было от вас, мой принц. Жаль, конечно, цветы были красивые.  Последние слова стали последней каплей. Глаза Мейкара вспыхнули — не гневом, а чем-то более древним, первобытным, тем, что заставляет мужчин объявлять войны и сжигать все на своем пути. Он схватил Лейну за тонкие серебряные цепочки, удерживающие платье на её плечах, и резко рванул на себя. Металл жалобно звякнул и поддался, разрываясь с сухим щелчком. Звенья брызнули в стороны, затанцевали по полу, ловя отблески свечей. Лейна сжалась и инстинктивно прижала платье к груди обеими руками, пальцы судорожно вцепились в шёлк, не давая ему соскользнуть окончательно. Сердце забилось где-то в горле, гулкое и частое, как крылья пойманной птицы. — Ты с ума сошел?! Ладонь принца легла на её спину — горячая, широкая, требовательная. Медленно, почти мучительно медленно, он провёл рукой между лопаток, чувствуя, как под его пальцами пробегает дрожь. Кожа Лейны покрылась мурашками — не то от холода, не то от его прикосновения. — Понравились, значит, цветы? — его голос прозвучал низко, опускаясь в те регистры, что вибрируют где-то в груди. Почти шёпот, почти рычание, от которого по позвоночнику бежит страх. Лейна попыталась сделать шаг в сторону — жалкая, инстинктивная попытка к бегству, — но вторая рука Мейкара стальным обручем сомкнулась на её талии. Пальцы впились в мягкую плоть, сжимая сильнее обычного, оставляя обещание будущих синяков — меток, которые она будет разглядывать завтра в зеркале с мучительным стыдом и тайным трепетом. — И кто же осмелился подарить моей жене цветы? — выдохнул он ей прямо в ухо. Горячее дыхание обожгло нежную кожу, заставив волоски на шее встать дыбом. А затем его губы — влажные, горячие, требовательные — прижались к изгибу её шеи, в то место, где бешено бился пульс. Поцелуй был властным, собственническим, почти болезненным. Руки на талии сжались ещё крепче, притягивая её бёдра к его, не оставляя и миллиметра пространства между ними. Лейна выгнула шею — рефлекторно, помимо воли, подставляясь под его губы, как под нож. Жар его губ обжёг кожу, и она почувствовала, как внутри что-то плавится, растекается горячим воском. Разум, ещё цепляющийся за остатки гордости, кричал отпрянуть, вырваться, ударить — что угодно, только не стоять покорной куклой. Она дёрнулась в его хватке, но мышцы отказались подчиняться приказам рассудка. Тело предало её, по спине прокатилась волна обжигающего тепла, соски затвердели под тканью платья, а дыхание сбилось, став поверхностным и частым. Он продолжал целовать её шею — властно, жадно, — спускаясь к плечу, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Его пальцы тем временем нервно скользили по её спине, очерчивая каждый позвонок, каждый изгиб. Он изучал её заново, присваивал каждую клеточку. В комнате повисло напряжение — густое, вязкое, почти осязаемое. Это была гремучая смесь из гнева за несуществующую измену, животной страсти, что требовала выхода, и всех тех слов, что они не сказали друг другу за долгие месяцы отчуждения. Тёплый свет свечей дрожал на стенах, отбрасывая на камень их искажённые, слившиеся воедино тени. Издалека, приглушённый толстыми стенами, доносился гул пира — смех гостей, мелодии, топот танцующих ног. Но всё это казалось призрачным, нереальным, принадлежащим другому миру. Мейкар медленно опустился на одно колено — движение было плавным, почти церемониальным, словно он преклонялся перед божеством. Его губы скользнули с шеи на плечо, затем на лопатку, прокладывая влажную, обжигающую дорожку вниз по позвоночнику. Каждый поцелуй отдавался где-то внизу живота тугим узлом желания. Хватка на её талии стала крепче — теперь он удерживал её почти на весу, не давая осесть на дрожащих ногах. Лейна больше не вырывалась. Её пальцы, всё ещё прижимающие платье к груди, побелели от напряжения, но это было единственным, что осталось от сопротивления. Разум заволокло горячим, сладким туманом, сквозь который пробивались лишь обрывки мыслей: "Неправильно… Он злится… Но почему это так…". Додумать она не успела — его губы нашли особенно чувствительное местечко чуть выше поясницы, и мир сузился до этой точки. Чёртов принц захватил её — разум, тело, саму душу, — лишив воли и способности сопротивляться. Её дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась и опадала под шёлком, колени дрожали, угрожая подогнуться. И только его рука, железной хваткой сжимающая талию, удерживала её вертикально. — Никто не смеет дарить тебе цветы, — его голос прозвучал глухо, почти утробно, вибрируя прямо в её позвоночник. Губы двигались по коже, и слова впечатывались в неё вместе с поцелуями. — Никто не смеет с тобой танцевать. Никто не смеет даже смотреть на тебя. Ты только моя! На последнем слове его ладонь скользнула вниз, подхватывая тяжёлый шёлк юбки. Ткань зашуршала, заскользила, поднимаясь вверх и открывая взгляду бледную кожу бёдер,а затем — и упругие полушария ягодиц. Прохладный воздух коснулся обнажённой плоти, и Лейна вздрогнула, но не от холода. Он слегка отстранился — ровно настолько, чтобы запрокинуть голову и взглянуть на неё снизу вверх. Её лицо раскраснелось, на скулах горел лихорадочный румянец, глаза — те самые глаза, в которых он искал отражение своего безумия, — сейчас были подёрнуты влажной поволокой. Губы — припухшие, искусанные — были слегка приоткрыты, и из них вырывалось неровное, частое дыхание. В её взгляде читалась мучительная борьба: последние искры сопротивления догорали в нарастающем пожаре желания. — Повтори, что я сказал, — произнёс Мейкар почти угрожающе, но голос дрожал от напряжения, выдавая, чего ему стоило это показное спокойствие. — Повтори. — Нет, — прошептала Лейна. Но голос предал её снова. Она хотела, чтобы он прозвучал сталью — холодной, непреклонной, как клинок, выставленный навстречу врагу. А он сорвался с губ надтреснутым, едва слышным шёпотом — как треснувший лёд под ногой, как последний вздох утопающей. Не рык волчицы, а тихий, жалобный стон раненого зверя, что уже не верит в спасение. Мейкар усмехнулся — уголок его губ дрогнул в опасной, хищной ухмылке. А затем он наклонился и прикусил её ягодицу. Не сильно — достаточно, чтобы оставить следы зубов на нежной коже, достаточно, чтобы вызвать реакцию. Ровно на грани боли и наслаждения. С губ Лейны сорвался громкий, судорожный стон— не то протеста, не то мольбы. Тело выгнулось дугой, само, помимо воли, подаваясь навстречу его прикосновениям, прижимаясь ягодицами ближе к его лицу. Его губы снова прижались к её спине — целуя, слегка покусывая, зализывая каждый укус горячим языком. Он оставлял на её коже едва заметные розовые следы — метки, клеймо, подтверждение права собственности. Его пальцы тем временем скользили по внутренней стороне бедра — вверх, мучительно медленно, едва касаясь. Там, где они проходили, кожа вспыхивала, покрывалась мурашками. От этой ласки по телу прокатывались волны жара, снова и снова, как прибой. Лейна закрыла глаза. Ресницы дрожали, отбрасывая крошечные тени на щёки. Она пыталась сосредоточиться, найти внутри тот стержень, что всегда помогал ей противостоять ему. Но ощущения были слишком сильными, слишком яркими. Они вытесняли мысли, затапливали разум, оставляя только одну пульсирующую, болезненную потребность — быть ещё ближе к Мейкару, раствориться в нём полностью. — Мейкар… — выдохнула она. Имя сорвалось с губ само, без спроса. В этом звуке смешалось всё: протест и мольба, страх и желание, проклятие и благословение. Оно прозвучало как последний вздох утопающей, которая уже не уверена, хочет ли, чтобы её спасали. Он рывком поднялся с колена, схватил её за плечи и резко развернул лицом к себе. Ладони впились в её плечи — не больно, но крепко, не давая шевельнуться. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Его дыхание участилось, стало рваным, обжигающим. Грудь тяжело вздымалась под рубашкой, ткань натянулась на плечах. А в глазах — в этих проклятых тёмных глазах — бушевала настоящая буря. Ярость, ещё не до конца утихшая. Страсть — дикая, необузданная, сжигающая изнутри. И что-то ещё, что-то, что Лейна не могла распознать, как ни вглядывалась. Отчаяние? В жилах Мейкара будто кипела лава — горячая, тяжёлая, готовая выплеснуться наружу. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Он чувствовал каждый удар где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, всё ещё сжимающих её плечи. — Посмотри, что ты делаешь со мной, Лейна, — прошептал Мейкар. Голос его звучал хрипло, надломлено, будто каждое слово давалось с неимоверным трудом, будто он вырывал их из самой глубины души вместе с мясом. В нём больше не было ни угрозы, ни власти. Только обнажённая, кровоточащая уязвимость. — Ты словно яд и противоядие одновременно… Ты убиваешь меня... Он опустил взгляд на её губы — искусанные, припухшие от нервного напряжения, но всё равно манящие своей мягкой линией. На мгновение он замер, зрачки его дрогнули, челюсть сжалась, словно он всё ещё мог отменить приговор, который сам себе вынес. А затем, не раздумывая больше ни секунды, он впился в них поцелуем — грубым, собственническим, сметающим последние остатки здравого смысла. Его язык настойчиво, почти агрессивно проник внутрь, не прося разрешения, а ставя ультиматум. Это было жадное исследование, подчинение и отчаянная мольба в одном движении. Он сплетался с её языком в диком, необузданном танце, где не было места нежности — только сухой жар рта и привкус железа от случайно прикушенной губы. Поцелуй был таким голодным, таким обжигающе отчаянным, словно он пытался втиснуть в этот момент все долгие месяцы невысказанной боли, едкой тоски и обжигающей страсти, что копилась под кожей, отравляя кровь. Её руки дрогнули и невольно, повинуясь инстинкту, взметнулись вверх, обхватывая его горячую шею. Тонкие пальцы зарылись в густые, чуть влажные у корней волосы, сжимая пряди в кулак так крепко, что костяшки побелели. На один сладкий, тягучий, как патока, миг Лейна поддалась этому порыву, позволяя себе утонуть в нем. Она отвечала с той же отчаянной страстью, выгибаясь навстречу, забывая все. Но отрезвление пришло вместе с нехваткой воздуха. Собрав по крупицам все силы, что ещё теплились в кончиках пальцев, Лейна резко и безжалостно оттянула его волосы назад, запрокидывая его голову, пытаясь силой разорвать эту вязкую связь губ. Мейкар издал низкий гортанный звук — нечто среднее между стоном наслаждения и сдавленным рыком раненого зверя. Вибрация от этого звука прошла прямо по её губам. Вместо того чтобы отстраниться, он лишь попытался вжаться в неё ещё плотнее, вдавить в стену или просто впитать в себя, раствориться в этом моменте без остатка, чтобы никогда больше не всплывать на поверхность. Собрав последние крохи воли, те, что ещё не были сожжены этим пожаром, Лейна уперлась ладонями в его грудь. Она чувствовала сквозь тонкую ткань рубашки лихорадочный стук его сердца — тяжелый, неровный, заходящийся в бешеном ритме. Она оттолкнула принца. Толчок вышел слабым, почти беспомощным, но для него он был подобен удару хлыста. Он оторвался от её губ с тяжелым, надсадным вздохом, похожим на последний выдох утопающего. Мейкар сделал шаг назад, но только один — его ноги, казалось, налились свинцом. Грудь его вздымалась нервными рывками, вдыхая воздух, который всё ещё пах ею. Глаза, потемневшие до цвета грозовой тучи, судорожно забегали по её лицу: от влажных ресниц к покрасневшим губам и обратно к зрачкам. Он искал там отражение своего собственного помешательства, искал ответ на вопрос, который боялся произнести вслух. Мейкар прикусил нижнюю губу — резко, до боли, почти до хруста. Тонкая кожа лопнула, и на ней тут же выступила алая, блестящая в свете свечей капелька крови. н провёл дрожащей ладонью по лицу — жест вышел резким, смазанным, почти жестоким. Пальцы прошлись по лбу, щекам, рту, размазывая кровь по губам, словно он и впрямь пытался стереть с глаз невидимую пелену наваждения или содрать с себя, как присохшую корку, эту проклятую маску хладнокровия, которую носил годами. Плечи его напряглись — под тонкой тканью рубашки проступили очертания мышц, сведённых судорогой. Он яростно развернулся, вкладывая в это движение всю бурю, что клокотала внутри, и воздух вокруг него словно сгустился от невысказанных слов. На языке вертелась колкость — острое, отравленное лезвие, — или, может быть, признание, которое он запрещал себе произносить все эти месяцы. Но губы его предали. — Я не смогу без тебя, — вырвалось у него. Слова прозвучали неожиданно даже для него самого. У Мейкара в горле встал ком — тугой, колючий, мешающий дышать. Он попытался сглотнуть, но горло лишь судорожно сжалось, отказываясь пропускать воздух. Челюсть сжалась до боли в скулах, до скрежета зубов. Руки напряглись так, что вены на предплечьях вздулись синими жгутами, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Он сжал кулаки — ногти снова впились в уже израненные ладони, разбередив свежие ранки, — а затем медленно, с видимым усилием разжал пальцы. Раз. Другой. Снова сжал. Он пытался взять себя в руки, но тело отказывалось подчиняться, выдавая его состояние каждой дрожащей мышцей, каждым рваным вдохом. — Мне кажется… — начал он, и голос его сорвался, дал трещину, как перетянутая струна. Слова застряли в горле, не желая облекаться в форму. Что ему казалось? Что он её любит? Что без неё задыхается? Что не сможет отпустить, если она захочет уехать? Что каждая минута в этом проклятом дворце без её колких замечаний, без её упрямого взгляда была медленной, изощрённой пыткой? Он не успел закончить. Лейна подошла к нему. Её шаги были бесшумными — босые ноги ступали по холодному полу, но она не чувствовала холода. Она подошла так близко, что он мог сосчитать каждую ресничку, обрамляющую её глаза, мог увидеть, как в глубине её зрачков пляшут крошечные отражения свечей. Медленно, почти благоговейно, она подняла руку и приложила пальцы к его губам. Кончики её пальцев были прохладными и невероятно нежными, они легли на его горячие, искусанные губы, как прохладный бальзам на открытую рану. Она почувствовала под подушечками пальцев его дыхание — горячее, рваное, — и солоноватый привкус его крови. — Не надо, — тихо произнесла она. — У меня есть ещё день, Мейкар. Её голос звучал мягко, почти ласково — как шелест дорогого шёлка, скользящего по обнажённому плечу, или дуновение тёплого летнего ветра, что приносит с собой запах цветущих лип и обещание грозы. Но под этой бархатистой мягкостью таилась сталь — холодная, непреклонная, закалённая в горниле дворцовых интриг. Та самая сталь, что всегда восхищала и бесила его в ней одновременно. Мейкар замер. Её пальцы на его губах — это было почти так же невыносимо, как её поцелуй. Даже хуже. Поцелуй был пожаром, вспышкой, ослепляющей и обжигающей. А это прикосновение было пыткой — медленной, изощрённой, проникающей под кожу. Он чувствовал каждую линию её отпечатков, каждый микроскопический изгиб папиллярных узоров. Чувствовал, как тепло её пальцев медленно, неумолимо просачивается сквозь его губы, растекается по языку, опускается в горло тёплой волной. Его ресницы дрогнули — раз, другой, — а затем медленно, почти болезненно опустились, скрывая от неё ту бурю, что всё ещё клокотала в глубине зрачков. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, как одна из тех древних статуй в храме, что видели рождение и смерть империй, но не проронили ни слезинки. Он боялся пошевелиться, боялся даже вдохнуть слишком глубоко, чтобы не спугнуть этот хрупкий, как крылья мотылька, момент. Одно неосторожное движение — и это странное, мучительное перемирие, повисшее между ними на тончайшей паутине, разорвётся безвозвратно. Только грудь его всё ещё вздымалась тяжело и неровно — рваные, судорожные вдохи, — выдавая, чего ему стоит это окаменевшее молчание. А потом она убрала пальцы. Это произошло не резко, но неумолимо. Мейкар почувствовал, как исчезает тепло её кожи, и на его губах осталась лишь пустота — зияющая, холодная, почти физически болезненная. Лейна сделала шаг назад. Всего один небольшой шаг, но он прозвучал как удар колокола. Её босые ступни бесшумно ступили по мраморному полу, подол платья скользнул следом, заметая невидимые следы. А затем её взгляд — быстрый, почти вороватый — метнулся к двери. Всего на долю секунды. Долька мгновения, за которую сердце успело ударить лишь раз. Но Мейкару этого хватило. Он всё понял без слов. Принц развернулся — на этот раз медленно, тяжело, словно преодолевая сопротивление самой судьбы. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в вязкой смоле. Он подошёл к сундуку. Его рука потянулась к большому свёртку ткани, лежащему на его крышке. Ткань была грубой, плотной — простая мешковина, скрывающая под собой нечто, о чём знал только он. Пальцы сомкнулись на краях свёртка, и он одним движением подхватил его, прижимая к груди, словно щит. Или словно нечто бесконечно ценное. Он направился к двери. Шаги его были ровными, размеренными — спокойствие, за которым пряталась буря. Каждый шаг отдавался в тишине комнаты глухим эхом. С каждым шагом расстояние между ними увеличивалось — физически, но незримая нить, связывающая их, натягивалась до предела, грозя лопнуть со звоном. Он почти достиг двери, когда его плечи дрогнули. Ладонь легла на холодную бронзовую ручку, но не повернула её — замерла, словно в нерешительности. И тогда из самой глубины его груди — оттуда, где всё ещё саднила незаживающая рана её прикосновения, — вырвались последние слова. Они прозвучали глухо, почти утробно, пропитанные той горечью, что он отказывался показывать: — Это будет долгий день. Дверь отворилась с тихим, протяжным скрипом, впуская в комнату полоску света из коридора и далёкие, приглушённые звуки пира — смех, музыку, чужое веселье, которое сейчас казалось насмешкой. Мейкар шагнул за порог, не оборачиваясь. Тяжёлая створка закрылась за ним, отсекая свет, оставляя Лейну одну в мерцающем полумраке. Она осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди сползающее платье, чувствуя, как остывает на коже жар его поцелуев. Воздух в комнате всё ещё хранил его запах — сандал, кожа и что-то терпкое, мужское. Свеча на столе догорела окончательно, и лишь тонкая струйка дыма поднималась к потолку, растворяясь в темноте. Лейна закрыла глаза, и одна-единственная слеза — тёплая, солёная — скатилась по её щеке, теряясь в уголке дрожащих губ.

Это будет долгий день.