Клятва

***

Лейна всю ночь ворочалась с боку на бок, сбивая простыни в тугой ком. Сон не шёл — мысли, клубились в голове, цепляясь одна за другую. Образы вчерашнего пира, лица придворных, невысказанная тревога — всё это крутилось бесконечным хороводом, не давая провалиться в спасительное забытьё. Она села на край кровати, свесив босые ноги. Холодный камень пола обжёг ступни, заставив вздрогнуть и окончательно проснуться. За узким окном едва брезжил рассвет — небо только начинало наливаться бледной серостью, обещая скорое утро. Смысла лежать дальше не было. Нужно было хоть как-то остановить этот бесконечный поток мыслей, занять руки, выплеснуть внутреннюю бурю на что-то осязаемое. Лейна встала и подошла к сундуку. Откинув тяжёлую крышку, она вытащила простое серое платье из мягкой льняной ткани — без корсета, без сложных завязок, свободного кроя. То, что не сковывает движений и не требует помощи служанок. Идеально для утра, когда хочется исчезнуть, раствориться в тишине. Следом её пальцы нащупали деревянную шкатулку с красками — тот самый подарок, который она когда-то отказывалась принять. Теперь он стал её спасением. Кисти, баночки с пигментами, свёрнутый холст — всё заняло своё место в небольшой холщовой сумке. Замок ещё спал после вчерашнего пира. Коридоры были пусты, лишь редкие факелы догорали на стенах, отбрасывая дрожащие тени. Даже слуги ещё не начали свою утреннюю суету — идеальное время, чтобы побыть одной в этом огромном, чужом, вечно гудящем улье. Лейна бесшумно приоткрыла дверь и выскользнула в коридор — и тут же едва не столкнулась с Эсме. Служанка, видимо, сама только встала: её волосы были небрежно собраны, платье надето впопыхах, а в руках она держала кувшин с водой. — Вы куда?! — чуть не воскликнула она, округлив глаза. Лейна метнулась вперёд и мягко, но решительно зажала ей рот ладонью, приложив палец свободной руки к своим губам. Тише. В глазах её мелькнула почти детская мольба. Эсме понимающе кивнула, и Лейна осторожно убрала руку, отступив на шаг. — Я всего лишь в сад, порисовать, пока все спят, — прошептала она, поправляя сумку на плече. — Позвольте мне пойти с вами, — так же тихо ответила служанка, и в её голосе прозвучала искренняя тревога. Она уже потянулась поставить кувшин на пол. — Я хочу побыть одна, — Лейна мягко улыбнулась, коснувшись плеча Эсме. — Прикрой меня, если вдруг кто-то будет меня искать. Эсме колебалась лишь мгновение, потом кивнула, прижав кувшин к груди. Девушка вышла в сад. Утренний воздух, прохладный и влажный после ночи, был густо наполнен ароматами — сладкий, дурманящий жасмин переплетался с нежным, чуть терпким запахом роз, а от влажной земли поднимался лёгкий, едва уловимый дух прелых листьев и мха. Капли росы ещё блестели на лепестках и листьях, словно россыпь крошечных бриллиантов в первых лучах солнца. Она несколько раз сталкивалась с гвардейцами, обходившими сад по периметру. Те, заслышав шаги, напрягались, кладя ладони на рукояти мечей, но, узнав принцессу в простом сером платье, тут же склоняли головы и поспешно отворачивались, делая вид, что ничего не заметили. Лейна прошла вглубь сада, минуя аккуратно подстриженные кусты самшита, источавшие горьковатый, смолистый аромат. Тропинка, усыпанная мелкой серой галькой, мягко шуршала и похрустывала под её лёгкими шагами, и этот звук казался единственным, что нарушало утреннюю тишину. Ветви яблонь, отягощённые мелкими, ещё зелёными плодами, низко склонялись над дорожкой, и Лейне приходилось слегка пригибаться, чтобы не задеть их. Наконец она добралась до укромной беседки, увитой плетистой розой. Старое дерево беседки потемнело от времени и влаги, кое-где покрылось бархатистым зелёным мхом, а плети роз, усыпанные мелкими алыми бутонами, свисали с перекладин, создавая живой, благоухающий полог. Лейна опустилась на деревянную скамейку, спрятанную в тени раскидистого дуба — его могучие корни выступали из земли, словно вены древнего великана, а широкая крона надёжно укрывала от посторонних глаз. Оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, Лейна принялась распаковывать сумку. Она разложила всё на скамейке: кисти с потёртыми деревянными рукоятками и мягким ворсом, маленькие баночки с пигментами — охра, ультрамарин, жжёная сиена, — угольные палочки, завёрнутые в тряпицу, и несколько листов плотной, чуть шероховатой бумаги. Приняв удобную позу — одну ногу она поджала под себя, а вторую опустила на прохладную гальку, — Лейна пробежалась взглядом по предметам, оценивая, с чего начать. Кончики пальцев коснулись угольной палочки, ощутив её сухую, чуть пачкающую поверхность. В саду было тихо. Спокойно. Лишь пение птиц иногда нарушало тишину замка — где-то вдалеке, в гуще кустов, заливался соловей, выводя сложные, переливчатые трели, а над головой, в кроне дуба, негромко перекликались воробьи, хлопая крыльями. Лейна глубоко вздохнула, закрыла глаза на мгновение, позволяя себе раствориться в этом мгновении, вдохнуть покой и тишину. Затем открыла их и начала рисовать. Сначала — лёгкие, едва заметные штрихи углём, очерчивающие контуры будущего наброска: изгиб ветки, силуэт беседки, игра теней на земле. Потом линии стали увереннее, чётче, набирая глубину и объём. Рука двигалась почти сама, повинуясь не разуму, а какому-то внутреннему порыву, выплёскивая на бумагу то, что не могло выразиться словами. До ушей Лейны донёсся звук шагов — мерный, неспешный хруст гравия под чьими-то сапогами. Звук приближался медленно, почти лениво, и девушка не придала ему значения, предполагая, что это очередной гвардеец совершает утренний обход. Она лишь чуть склонила голову, пряча лицо за завесой распущенных волос, и продолжила водить углём по бумаге — штрих, ещё штрих, мягкая тень под изгибом ветки. — Какая неожиданная встреча, — прозвучал голос где-то на границе слуха, негромкий, с лёгкой хрипотцой, словно его обладатель тоже провёл бессонную ночь. Лейна быстро подняла голову, и угольная палочка замерла в её пальцах. В нескольких шагах от беседки, на фоне подёрнутого утренней дымкой сада, стоял Манфред. Он чуть склонил голову к плечу, и на его губах играла странная улыбка — лёгкая, почти невесомая, но с едва уловимой грустинкой в уголках. Его тёмные волосы были небрежно отброшены назад, словно он провёл по ним рукой совсем недавно, а на плечи был накинут простой плащ, припорошённый пылью — будто он тоже не спал и вышел бродить задолго до рассвета. Девушка поджала губы, чувствуя, как внутри всё напряглось — то ли от неожиданности, то ли от смутного, необъяснимого предчувствия. Она аккуратно, почти демонстративно отложила уголь на край скамейки, стряхнула чёрную пыльцу с пальцев о подол платья и выпрямилась. — Действительно, неожиданная встреча, — ответила она ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Манфред сделал ещё несколько шагов, сокращая расстояние между ними. Утренний свет, пробивавшийся сквозь листву дуба, упал на его лицо, подчеркнув тени под глазами и жёсткую линию скул. Он остановился у самого входа в беседку и небрежно облокотился плечом о деревянную опору, увитую плетями роз. Одна ветка качнулась, и несколько алых лепестков, сорвавшись, медленно закружились в воздухе, опускаясь на гальку у его ног. — Тебе тоже не спится? — спросил он тихо, почти интимно, и в его голосе прозвучало не просто участие, а что-то более глубокое — словно он спрашивал не из вежливости, а потому что сам искал ответ на тот же вопрос. Лейна выпрямилась ещё сильнее, расправив плечи и вскинув подбородок — привычка, выработанная годами, когда нужно было скрыть уязвимость за маской достоинства. Её взгляд встретился с его взглядом, и в этот миг утренняя тишина сада вдруг показалась ей оглушительно громкой. — Вам тоже не спится, — произнесла Лейна, поправляя обращение молодого человека с нарочитой, чуть холодной вежливостью. Она выделила слово голосом — мягко, но отчётливо, обозначая границу, которую он только что попытался стереть. Манфред тихо рассмеялся — смех вышел негромким, почти тёплым, и в нём не было ни обиды, ни насмешки, лишь лёгкая, понимающая грусть. Он выпрямился, оттолкнувшись плечом от опоры беседки, и сделал ещё полшага вперёд, стараясь заглянуть за край скамейки, где лежал рисунок. — Мы ведь здесь одни, — произнёс он, понизив голос почти до шёпота. Лейна лишь тихо кашлянула в кулак, отводя взгляд в сторону — туда, где в густой листве дуба перекликались невидимые птицы. Повисла короткая, напряжённая пауза, наполненная лишь шорохом листьев и отдалённым журчанием фонтана. — Вы что-то хотели обсудить? — произнесла она ровно, не глядя на него. — Если нет, я бы желала насладиться гордым одиночеством. Манфред сжал челюсть — на скулах заиграли желваки, — и тяжело, почти обречённо вздохнул. — Ты и так одинока, Лейна, — сказал он глухо. — Ты вдова при живом муже. Последнее слово он произнёс с особой, почти жестокой расстановкой, глядя ей прямо в лицо, словно хотел, чтобы она прочувствовала всю горечь этого определения. Вдова. При живом. Его голос дрогнул на "вдове" — то ли от гнева за неё, то ли от собственной боли. Лейна резко подняла голову. Её глаза вспыхнули — не гневом, а чем-то более острым, похожим на вызов. Она встретилась с ним взглядом и не отвела его, хотя внутри всё сжалось от напряжения. Слова попали в цель — в ту самую, тщательно скрываемую рану, о которой она не позволяла себе думать. — Вы пьяны, сир Манфред? — спросила она холодно, чуть приподняв бровь. — Или по дороге сюда ударились головой? Он не отшатнулся, не рассмеялся в ответ — лишь медленно выпрямился, и на его лице появилось выражение, которого Лейна раньше не видела: смесь усталости, решимости и какой-то обнажённой, незащищённой искренности. Словно её слова не задели его, а, наоборот, сорвали последнюю маску. — Я пьян, безусловно… — начал он и осёкся. Его кадык дёрнулся, когда он громко, почти судорожно сглотнул, словно слова застряли в горле и отказывались выходить наружу. В утренней тишине этот звук показался оглушительно громким. Он отвёл взгляд на мгновение, будто собираясь с силами, а затем снова посмотрел на неё — прямо, открыто, без тени прежней насмешки. В его глазах стояла такая мука, что Лейна на мгновение забыла, как дышать. — Я пьян тобой, Лейна, — произнёс он, и его голос дрогнул на её имени, обнажая то, что он, возможно, скрывал долгие месяцы. Лицо девушки помрачнело, словно грозовая туча опустилась на её черты. Глаза сузились, превратившись в две колючие щёлочки, а губы сжались в тонкую, побелевшую от напряжения линию. Она молча встала, не удостоив его ответом, и начала собирать вещи — резкими движениями. Угольные палочки полетели в сумку, листы бумаги она сложила неаккуратно, сминая края. "Этого ещё не хватало" мысль пульсировала в висках, смешиваясь с глухим раздражением. Манфред сделал шаг в сторону, перегораживая ей путь. Его фигура заслонила утренний свет, пробивавшийся сквозь листву, и Лейна оказалась в его тени — холодной, давящей. — Лейна, позволь мне объясниться, — произнёс он, и голос его прозвучал умоляюще, почти жалобно. В нём не осталось ни дерзости, ни вызова — только голая, кровоточащая уязвимость. Девушка выпрямилась во весь рост, расправила плечи и вскинула подбородок. Эти слова прозвучали для неё не как просьба, а как оскорбление — словно он считал, что имеет право требовать её внимания, её времени, её чувств. В груди закипал гнев — холодный, северный, отрезвляющий. — Я не желаю ничего знать и слышать, — отчеканила она, и каждое слово упало, как кусок льда в тишину беседки. Но Манфред не отступил. Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние до неприличного, до опасного. Лейна уловила запах — дорожной пыли, кожи, и едва заметный, горьковатый аромат каких-то трав, исходивший от его плаща. Его дыхание стало чаще, прерывистее, а в глазах, устремлённых на неё, плескалось отчаяние. — Я не могу спать, — заговорил он сбивчиво, и слова полились потоком, будто плотину прорвало. — Я не ем, я не могу жить. Все мои мысли — только о тебе. Каждый вздох, каждое мгновение… — Его рука дрогнула и медленно, почти нерешительно потянулась к её лицу. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от её щеки, и Лейна почувствовала тепло, исходящее от его ладони. — С первой нашей встречи на турнире. Лейна быстро отпрянула, отшатнувшись всем телом, словно его прикосновение могло обжечь её даже на расстоянии. Спина упёрлась в деревянную опору беседки — путь к отступлению был отрезан. Она бросила презрительный взгляд сначала на его замершую в воздухе ладонь, затем — на его лицо. В её глазах читалась смесь брезгливости, гнева и чего-то ещё — глубоко запрятанного страха не перед ним, а перед той бурей, которую его слова могли развязать. — Вы забываетесь, сир Манфред, — произнесла она ледяным тоном, и голос её не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то у самого горла. — Я — жена принца Мейкара Таргариена. Ваши… чувства… — она запнулась на мгновение, подбирая нужные слова, и в этой заминке промелькнула тень неуверенности, которую она тут же подавила. — Они не настоящие. Вы не знаете меня. Вы придумали себе образ, сотканный из мимолётных взглядов и случайных встреч. Это не я. Лейна сделала глубокий вдох, чувствуя, как гнев понемногу отступает, уступая место усталости и странной, неожиданной горечи. Плечи её чуть опустились, а пальцы, до этого судорожно сжимавшие край сумки, медленно разжались. Она посмотрела на Манфреда — уже без прежней враждебности, скорее с сожалением, какое испытывают к заблудшему путнику, принявшему мираж за реальность. — Манфред, — произнесла она тише, и в её голосе прозвучала непривычная мягкость. — Возможно, в этом есть и моя вина. Возможно, вы приняли мою вежливость и доброту за что-то большее. За… чувства, которых нет и не было. Мне жаль, если я невольно дала вам повод для надежды. Это было непреднамеренно. Она замолчала, глядя ему прямо в глаза. Утренний свет скользнул по её лицу, подчеркнув бледность щёк и твёрдую, почти скорбную линию губ. В беседке повисла тишина — густая, вязкая, нарушаемая лишь далёким пением соловья и едва слышным шорохом листьев над головой. Манфред стоял неподвижно, его рука всё ещё висела в воздухе, но теперь в его взгляде читалась не страсть, а растерянность. — Я знаю тебя достаточно, Лейна, — произнёс он упрямо, и в его голосе зазвучала глухая, непреклонная уверенность, словно он вовсе не слышал её слов. — Лучше, чем он. — Голос его чуть сорвался на последнем слове, обнажая ревность, которую он больше не мог скрывать. Лейна покачала головой — медленно, устало, словно отгоняя назойливую муху. Она сделала глубокий вдох, стараясь пропустить сказанное мимо ушей, отгородиться от этого потока отчаянных, ненужных признаний. Расправив плечи, она уверенно двинулась вперёд, намереваясь обойти его и покинуть беседку. Но Манфред резко, почти судорожно схватил её за локоть. Пальцы его сомкнулись с болезненной силой, и он рывком потянул её на себя, сокращая расстояние до опасного. Хватка стала ещё крепче — Лейна почувствовала, как его ногти впиваются в нежную кожу даже сквозь тонкую ткань рукава. — Разве такой жизни ты хотела? — выдохнул он ей в лицо, и в его вопросе прозвучала не столько мольба, сколько горькое, отчаянное обвинение. — Отпусти, — прошипела она сквозь зубы, чувствуя, как острая боль пронзает руку. — Ты делаешь мне больно. Глаза Лейны судорожно заметались по саду — от кустов жасмина к арке, увитой плющом, от фонтана вдалеке к пустой дорожке, усыпанной галькой. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Она боялась — не его, а того, что кто-то увидит их здесь, в этой недвусмысленной близости. Один неверный взгляд, одна сплетня — и её репутация, её положение, всё, что она с таким трудом выстраивала, рухнет в одночасье. Манфред, не обращая внимания на её сопротивление, силой развернул девушку к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. Его лицо было искажено мучительной, почти безумной решимостью. — Ты могла стать моей ещё тогда… на турнире, — выдохнул он, и слова полились горячечным потоком. — Он сам готов был отдать тебя! Стоял там и улыбался, словно ты — вещь, которую можно передать из рук в руки! Увидев в её глазах не гнев, а страх — чистый, животный, заставивший зрачки расшириться, а губы задрожать, — Манфред осёкся. Его хватка на локте ослабла, пальцы разжались, и он отпустил её, но не отступил. Его рука скользнула вниз и осторожно, почти невесомо коснулась её ладони. — Я готов на всё, — прошептал он, и голос его зазвучал глухо, надломленно. — Отречься от своей семьи, от имени, от титула. Всё бросить к твоим ногам. Лишь бы спасти тебя отсюда. Лейна вырвала руку из его ослабевшей хватки — резко, почти яростно. Отступила на шаг, тяжело дыша, потирая ноющий локоть. Гнев, страх, растерянность — всё смешалось в ней в тугой, удушающий ком. — Меня не нужно спасать! — выкрикнула она, и голос её, сорвавшийся на крик, эхом разнёсся под сводами беседки, вспугнув стайку воробьёв с соседней ветки. Она замерла, прижав ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Её взгляд, полный боли и непреклонной решимости, встретился с его взглядом. — Если ты боишься, что твоя семья отречётся от тебя — прошептал Манфред, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, словно он убаюкивал испуганного зверя. — То хочу заверить тебя: этого не будет. Он осторожно, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по её ладони. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Лейна вздрогнула, как от удара током. — Твоя мать дала мне своё благословение, — продолжил он, и в его голосе зазвучала тихая, уверенная гордость. — Она готова предоставить нам земли рядом со Стеной, вдали от назойливых глаз. Ты вернёшься на Север, Лейна. Домой. Глаза Лейны расширились, и в них плеснулся неподдельный, ледяной ужас. Одно дело — навязчивая влюблённость Манфреда, его безумные признания и мольбы. Но участие матери… Это выходило далеко за рамки просто нелепой, трагической случайности. Это был заговор. Холодный, расчётливый, сплетённый за её спиной. Она посмотрела на него с отвращением — таким глубоким и всепоглощающим, что прежняя жалость, ещё теплившаяся где-то в уголке сердца, испарилась без следа. Перед ней стоял не отвергнутый влюблённый, а чужой человек, посмевший распоряжаться её судьбой. — Ты мерзавец, Манфред, — выдохнула она, и голос её дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Как ты мог впутать в свои планы мою семью?! Девушка со всей силы ударила его кулаком в грудь — удар вышел отчаянным, но Манфред даже не покачнулся. Лишь усмехнулся — криво, горько, и в этой усмешке читалась не злоба, а какая-то обречённая, всезнающая печаль. — Леди Алис сама изъявила желание, — произнёс он, и каждое слово упало тяжело, как камень в воду. — Она пришла ко мне. Не я к ней. Он выпрямился во весь рост, и в его осанке появилось что-то новое — не угроза, а мрачная, непоколебимая решимость человека, которому уже нечего терять. — Я остался здесь, в столице, не для поиска жены, — продолжил он, и голос его зазвучал твёрже, жёстче. — И уж тем более не для того, чтобы тренировать какого-то малолетнего принца. Он сделал шаг вперёд, и Лейна инстинктивно отшатнулась, пока спина её не упёрлась в холодную, шершавую стенку беседки. Пути к отступлению не было. Манфред навис над ней. — Я остался, чтобы быть рядом с тобой, — прошептал он, и его дыхание коснулось её лица — горячее, прерывистое, пахнущее мятой и чем-то терпким. — Кто же знал, что он так скоро тебя увезёт… — Ты мне не веришь? — вдруг перебил он сам себя, и в его голосе прозвучала горькая, надломленная усмешка. Он запустил руку за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тёмный, потёртый бархат. Ткань была старой, с затёртыми краями, словно её много раз сжимали в руках. Манфред бережно, почти благоговейно развернул её — и Лейна замерла, перестав дышать. На бархате лежал гребень. Её гребень. Серебряные вставки, тускло блеснувшие в утреннем свете, она узнала мгновенно. Она думала, что потеряла его при переезде. Думала, что он остался где-то в сундуках, затерялся среди чужих вещей. И всё это время он был у него. — Я не крал его, — произнёс Манфред. — Я купил его. У твоей служанки. Той, что помогала собирать вещи перед отъездом в Летний замок. Он поднял глаза на Лейну, и в них мелькнуло что-то — не гордость, а скорее горькое удовлетворение. — Она даже не спросила, зачем он мне. Просто взяла золото и отвернулась. — Его губы искривила презрительная усмешка. — Люди продают что угодно, Лейна. Даже частичку тебя. Он поднял глаза на Лейну, и в его взгляде читалась такая обнажённая, незащищённая мука, что на мгновение ей стало не по себе — не от жалости, а от осознания глубины его безумия. — Я каждую ночь держал его в руках, — продолжил он едва слышно. — Представлял, как касаюсь твоих волос. Как ты сидишь перед зеркалом, а я стою за твоей спиной и расчёсываю их. Медленно, прядь за прядью. — Его голос стал тише, почти интимным. — Я знаю каждую царапинку на этом гребне. Каждый изгиб. Он пахнет тобой. Или… пах раньше. Теперь остался только мой запах. Я стёр твой. И это… невыносимо. Лейна смотрела на гребень, и к горлу подступал ком — не от слёз, а от холодного ужаса. Он не просто украл её вещь. Он сделал её частью своего ритуала, своей одержимости. Он дышал ею, жил ею, заменил её запах своим. Но теперь, глядя на гребень в руках Манфреда, она поняла. — Это был ты, — прошептала она, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Тот букет… после турнира… Это был ты. Манфред поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то — не удивление, а скорее мрачное удовлетворение, словно он давно ждал, когда она наконец догадается. — Я хотел, чтобы ты знала, — ответил он тихо. — Но не мог сказать. Не тогда. Ты была его невестой. Он осёкся, и его взгляд медленно, почти заворожённо опустился к её губам. Лейна почувствовала, как воздух между ними сгустился, стал вязким, удушливым. Она слышала только стук собственного сердца — оглушительный, панический — и его неровное, частое дыхание. В висках застучало, а к горлу подступила тошнота — не от страха, а от омерзения к тому, во что превратилась эта встреча. — Я сделаю тебя счастливой, Лейна, — произнёс он, и голос его стал медленным, тягучим, почти мелодичным, словно он читал заклинание или молитву. Каждое слово он выговаривал с особой, пугающей нежностью. — Ты будешь первой и последней для меня. Единственной. Моя жизнь будет принадлежать тебе без остатка. Он чуть склонил голову, и его губы оказались в опасной близости от её уха. Лейна почувствовала, как его дыхание щекочет кожу, и по спине побежали мурашки — не от удовольствия, а от липкого, холодного ужаса. — Твоя кровать всегда будет тёплой, — продолжил он шёпотом, и в этом шёпоте было столько обещания, столько пугающей, одержимой ласки, что Лейне захотелось закричать. — Я буду греть её для тебя каждую ночь. Я подарю тебе детей — столько, сколько ты захочешь. Мы будем жить в тишине, вдали от этого змеиного гнезда, и никто, слышишь, никто не посмеет причинить тебе боль. Он замолчал, и в наступившей тишине его слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Его глаза горели — не страстью даже, а каким-то исступлённым, почти религиозным экстазом. Он смотрел на неё так, будто она была не женщиной, а божеством, алтарём, у которого он готов был сложить всю свою жизнь. Лейна прижалась спиной к холодной стене беседки, чувствуя, как шершавое дерево царапает кожу даже сквозь ткань платья. Её дыхание стало поверхностным, частым, а в груди разрасталась ледяная пустота. Она вдруг с пугающей ясностью осознала: перед ней не просто влюблённый глупец. Перед ней человек, который построил целый мир в своей голове — мир, где она уже принадлежит ему. И этот мир рушился от одного её слова "нет". — Манфред… — прошептала она, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Это безумие. — Безумие — это быть с Мейкаром, — быстро ответил Манфред, и в его голосе прозвучала непоколебимая, почти фанатичная уверенность. Словно он давно убедил себя в этом и теперь лишь ждал, когда она услышит. Его рука медленно поднялась к её шее, и холодные пальцы коснулись кожи — ледяные, отвратительно ледяные, будто прикосновение мертвеца. Лейна втянулась в себя, вжимаясь спиной в шершавое дерево беседки, стараясь хоть на сантиметр отстраниться, исчезнуть, раствориться в стене. Но бежать было некуда — его тело заслоняло весь мир, оставляя лишь его лицо, его глаза, его дыхание. Его губы оказались слишком близко. Она чувствовала их тепло, смешанное с холодом его пальцев на своей шее, — контраст, от которого к горлу подступила тошнота. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая всё: пение птиц, шорох листьев, собственные мысли. Остался только страх — удушающий, парализующий. Он бросил быстрый, хищный взгляд куда-то вперёд, за её плечо, — проверяя, нет ли лишних глаз. В этом коротком движении было столько расчёта, столько холодной, продуманной дерзости, что Лейна похолодела окончательно. Он не был безумцем, потерявшим контроль. Он знал, что делал. Убедившись, что вокруг никого нет, Манфред впился в её губы — жадно, грубо, собственнически. Его поцелуй был лишён нежности, лишён вопроса, лишён всего, что могло бы оправдать этот миг. Это был не поцелуй — это был захват. Утверждение права. Клеймо. Лейна замерла на мгновение, оцепенев от шока. Её губы, сжатые и неподатливые, не отвечали — лишь дрожали под его натиском. Вкус мяты и чего-то терпкого, горького заполнил рот, и она почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от боли, а от унижения, от бессильной ярости, от осознания, что её использовали. Она упёрлась ладонями в его грудь и толкнула — отчаянно, изо всех сил. Но он лишь сильнее прижал её к стене, углубляя поцелуй, не давая вырваться. Пальцы Манфреда сжались на её шее — не до удушья, но достаточно, чтобы она почувствовала его власть, его контроль. Он на миг отстранился от её губ, и его дыхание — горячее, прерывистое — обожгло её кожу. — Твой отец мёртв, — прошептал он, и в его голосе прозвучала жестокая, почти торжествующая уверенность. — А вместе с ним — и его обещания. — Он бросил на неё взгляд — холодный, оценивающий, словно ждал, что эти слова сломают её окончательно. Но вышло иначе. Эти слова словно отрезвили Лейну. Упоминание отца — не как оружия против неё, а как повода забыть о долге — всколыхнуло в ней такую волну ярости, что страх и унижение отступили, сметённые ледяным, северным гневом. Губы её сжались в тонкую, побелевшую линию. Глаза вспыхнули не слезами — сталью. Стоило Манфреду снова наклониться к поцелую, уверенному в своей победе, как колено девушки со всей силой ударило его в пах. Он издал сдавленный, гортанный рык и рухнул на колени, хватая ртом воздух. Его лицо исказилось от боли, а взгляд, поднятый на неё снизу вверх, выражал смесь потрясения и ярости. Лейна выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела на него сверху вниз. В её осанке не осталось и тени прежней уязвимости — только гордость, только достоинство, только холодная, непреклонная воля Севера. — Ты меня не знаешь, — произнесла она, и голос её прозвучал твёрдо, без дрожи, без сомнений. — Старки чтут клятвы. И я не собираюсь забывать обещания, данные моим отцом. Ни ради тебя, ни ради кого-либо ещё. Она обошла его, стараясь не коснуться даже краем платья. Шаги её были ровными, уверенными, хотя внутри всё ещё клокотала буря. У выхода из беседки она на мгновение остановилась, но не обернулась. — Если ты ещё раз приблизишься ко мне без моего позволения, — добавила она тихо, но отчётливо, — я забуду, что ты благородного рода. И ударю уже не коленом. С этими словами Лейна вышла из беседки и быстрым шагом направилась обратно в замок, оставив Манфреда стоять на коленях среди осыпавшихся лепестков роз.

***

Лейна влетела в свои покои, едва не споткнувшись о порог. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отрезая утренний свет и звуки сада. В груди всё сжалось, к горлу подступила горячая, удушливая волна. Она прижала ладонь ко рту, чувствуя, как желудок скручивает спазмом. Взгляд заметался по комнате, пока не наткнулся на чашу на туалетном столике. Лейна метнулась к ней, схватила дрожащими пальцами, склонилась — и её вывернуло. Горечь обожгла горло, на глазах выступили слёзы. Служанки, которых она в первые мгновения даже не заметила, бросились к ней. Их шаги зашуршали по полу, голоса слились в тревожный гул. Одна уже метнулась к двери, собираясь бежать за мейстером. — Я сейчас! Он где-то в восточном крыле, я быстро! — затараторила она, хватаясь за ручку. — Стоять!!! — крик Лейны разорвал тишину покоев, заставив всех замереть. Она выпрямилась, тяжело дыша, вытерла губы тыльной стороной дрожащей ладони. Глаза её горели лихорадочным, почти безумным огнём. Волосы, растрёпанные после бегства из сада, липли к влажным вискам. Эсме стояла чуть поодаль, вцепившись пальцами в край фартука. Её лицо побледнело, а в широко раскрытых глазах плескался испуг — не за себя, за госпожу. Она перевела взгляд на остальных служанок и молча, одним движением глаз указала им на дверь. Те, не смея ослушаться, гуськом выскользнули в коридор. В покоях воцарилась звенящая тишина. Эсме осторожно приблизилась, протянула руку и приложила прохладную ладонь ко лбу Лейны. Кожа была ледяной, влажной от испарины. — Миледи, вы холодная как лёд, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Нужно звать мейстера. Умоляю, позвольте... — Я сказала — нет, — отрезала Лейна, перехватывая её запястье и отводя руку в сторону. Она посмотрела на дверь покоев, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего Эсме никогда раньше не видела: смесь страха и паранойи. — Запри её. Сейчас же. Эсме замешкалась лишь на мгновение, пытаясь понять, что происходит, но тревога в голосе госпожи не оставляла места для вопросов. Она быстро подошла к двери, повернула тяжёлый железный засов и проверила, надёжно ли тот вошёл в пазы. Металл лязгнул, отрезая их от остального мира. Лейна стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Грудь её вздымалась и опускалась, словно после долгого бега. Она подняла глаза на Эсме — и служанка отшатнулась, увидев в них не гнев, а глубокую, кровоточащую рану. — Это ты продала мой гребень? — спросила Лейна, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. Эсме застыла, не в силах вымолвить ни слова. Её губы приоткрылись, но звук не шёл. Она смотрела на госпожу в полном ступоре, пытаясь осознать услышанное. Лейна поджала губы — они дрожали, как у ребёнка, готового расплакаться. На глазах выступили слёзы, искажая очертания комнаты, превращая лицо Эсме в размытое пятно. Её предали. Кто-то, кому она доверяла, кто был рядом каждый день, продал частичку её жизни чужому человеку. Одержимому. Безумцу. А она даже не заметила. — Я спрашиваю в последний раз, Эсме, — произнесла она, и голос её зазвенел от едва сдерживаемых рыданий. — Это ты продала мой гребень Манфреду Дондарриону? Эсме рухнула на колени. Звук удара о каменный пол эхом разнёсся по покоям. Она схватилась за подол платья Лейны, сжала ткань в побелевших пальцах и подняла на неё полные слёз глаза. — Никогда, леди Лейна! — выдохнула она, и голос её сорвался на крик. — Я бы никогда в жизни вас не предала! Клянусь старыми богами и новыми! Клянусь памятью моей матери! Клянусь всем, что у меня есть! Слёзы текли по её щекам, капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна. — Я никогда вас не предавала, — повторила она уже тише, но с той же отчаянной, непоколебимой убеждённостью. — И никогда не предам. Скорее умру. Лейна смотрела на Эсме, стоящую перед ней на коленях, и в груди её боролись два чувства: отчаянное желание поверить — и ледяной страх снова ошибиться. Лейна вытерла слёзы ладонью — грубо, почти зло, словно стыдясь собственной слабости, — и дрожащей рукой указала Эсме подняться. — Встань, — произнесла она глухо. — Я верю тебе. Эсме медленно, неуверенно поднялась с колен, не сводя с госпожи встревоженных глаз. Её пальцы всё ещё теребили край фартука, а на щеках блестели влажные дорожки. Лейна отвернулась к окну, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать рассыпающееся изнутри тело. Утренний свет, пробивавшийся сквозь витражное стекло, падал на её лицо разноцветными бликами, но она не замечала этой красоты. — Я хочу, чтобы ты выяснила, кто это сделал, — произнесла она ровно, хотя голос предательски дрожал. — Кто из служанок продал гребень. Кто ещё мог быть замешан. Она прикусила губу — сильно, до металлического привкуса во рту, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала грудь изнутри. — А до этого, — продолжила она, и голос её стал твёрже, — ни одна служанка не войдёт в мои покои. Только ты. Я не могу… я не знаю, кому ещё можно верить. Эсме кивнула, сглатывая комок в горле. — Слушаюсь, миледи. Я узнаю. Клянусь, я найду эту крысу. Она сделала осторожный шаг вперёд, и в её глазах мелькнул вопрос, который она боялась задать. — Но… как вы узнали про гребень? Вы же думали, что он потерялся при переезде… Лейна прикрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картина: утренний сад, беседка, увитая розами, тень Манфреда, нависшая над ней, его пальцы на её шее, его губы, впившиеся в её рот. Тошнота снова подкатила к горлу. Она судорожно вдохнула и подняла голову, запрокидывая её к потолку, чтобы остановить новый поток слёз. — Манфред сам сказал, — выдохнула она. — Показал мне его. Сказал, что купил у моей служанки. Эсме нахмурилась, всё ещё не понимая. — Зачем ему ваш гребень? Он ведь даже не был особо дорогим… Серебряные вставки, конечно, но ничего особенного. Зачем тратить золото на старую вещь? Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно только их неровное дыхание. А потом её глаза медленно расширились. Взгляд упал вниз, на пол, словно она пыталась сложить кусочки мозаики в голове, — и вдруг резко взметнулся к лицу Лейны. В нём плескался ужас — чистый, животный, первобытный. — Боги… — прошептала она, отшатнувшись. Её рука взметнулась ко рту. — Что он с вами сделал? В саду… он… Лейна приложила ладонь ко лбу, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в теле, пытаясь стереть из памяти прикосновение его холодных пальцев и вкус его губ. — Ничего, — произнесла она глухо. Эсме недоверчиво покачала головой, сделала ещё шаг вперёд, протянула руку — но замерла, не решаясь коснуться. — Миледи… — Ничего, Эсме, — повторила Лейна твёрже, открывая глаза. В них стояли слёзы, но голос прозвучал ровно, почти жёстко. — Он ничего не успел. Я остановила его. Она не стала рассказывать про поцелуй. Про его руки на своей шее. Про слова, которые до сих пор эхом отдавались в голове: "Твоя кровать всегда будет тёплой". Это было слишком. Слишком стыдно. Слишком больно. Эсме смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и в глазах её читалось: она не верит. Но она знала свою госпожу достаточно хорошо, чтобы не давить. — Я узнаю, кто это сделал, — произнесла она наконец, и в её голосе зазвучала сталь. — И этот человек пожалеет, что родился на свет.

***

Лейна не поняла, уснула она или просто потеряла сознание. Это уже не имело значения. Главное — её разум наконец отключился, погрузившись в спасительную, глухую темноту, где не было ни Манфреда, ни его шёпота, ни вкуса чужих губ. Эсме сделала всё, что от неё требовалось. Она бесшумно, как тень, выскользнула в коридор и отдала распоряжения: ни одна служанка не входит в покои, еду оставляют у порога, воду — только по её требованию. Джораху она велела стоять у двери и никого не впускать — ни гвардейцев, ни придворных, ни даже принца, если тот вдруг явится без предупреждения. Старый рыцарь молча кивнул, заметив в её глазах что-то, не терпящее возражений. Сон продлился несколько часов — тяжёлый, липкий, без сновидений. А может, она просто не запомнила их, стерев из памяти, как и всё остальное. Лейна открыла глаза. Из груди вырвался долгий, прерывистый вздох — словно она только что вынырнула из-под толщи воды. Потолок над головой казался чужим, незнакомым. Она моргнула раз, другой, пытаясь вернуть себя в реальность. Эсме, сидевшая в кресле у камина, тут же встрепенулась и подошла к кровати. Её лицо осунулось, под глазами залегли тени — видимо, она не сомкнула глаз всё это время. — Прошу простить за беспокойство, миледи… — произнесла она, опуская голову. Пальцы её нервно теребили край передника. — Турнир начнётся скоро. Я подумала, вы захотите… Она осеклась, не зная, как закончить фразу. Захотите пойти. Захотите увидеть мужа. Захотите сделать вид, что ничего не случилось. Лейна молча кивнула и медленно, словно тело весило втрое больше обычного, начала подниматься с кровати. Мышцы ныли, в висках глухо стучало, а во рту стоял мерзкий, металлический привкус. Эсме наблюдала за ней, кусая губу, а потом не выдержала: — Может быть… стоит сказать принцу Мейкару, что вы плохо себя чувствуете? Я могу послать пажа. Он поймёт, он не будет настаивать… Лейна покачала головой — медленно, устало, словно само движение отнимало у неё последние силы. — Не стоит тревожить принца понапрасну. У него и своих проблем хватает. Она замолчала, глядя в окно, за которым яркое полуденное солнце заливало двор. Где-то там, на ристалище, уже собирались зрители, развевались знамёна, звенела сталь. Обычная жизнь шла своим чередом, не замечая, что её собственная жизнь треснула и рассыпается на осколки. — Сегодня бой Эйриона и Валарра? — спросила она, не оборачиваясь. — Да, миледи, — коротко ответила служанка. Лейна глубоко вдохнула, расправила плечи — через боль, через «не могу», через всё, что разрывало её изнутри. — Хорошо, — произнесла она и попыталась выдавить улыбку. Та вышла бледной, дрожащей, едва заметной — но всё же улыбкой. — Нужно выдержать совсем немного. Я появлюсь, посмотрю бой… и быстро вернусь в покои. Эсме смотрела на неё, и в глазах служанки стояли слёзы — не за себя, за неё. За эту девочку с Севера, которая снова и снова ломала себя, чтобы соответствовать, чтобы не показывать слабость, чтобы выжить в этом змеином гнезде. — Я приготовлю платье, — тихо сказала она. Эсме помогла ей умыться. Холодная вода обожгла кожу, прогоняя остатки тяжёлого сна, но не ту ледяную пустоту, что поселилась в груди. Служанка двигалась быстро и сноровисто: освежила лицо, пригладила волосы, достала из шкафа баночку с притираниями, чтобы скрыть бледность и тени под глазами. Лейна молча терпела все манипуляции, глядя в зеркало на своё отражение — чужое, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Когда Эсме потянулась к скромному серому платью — простому, закрытому, тому самому, в котором Лейна выходила рисовать на рассвете, — девушка остановила её. — Нет, — произнесла она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Не это. Эсме замерла, непонимающе глядя на госпожу. — Если я появлюсь в скромном платье, с бледным лицом и потухшим взглядом, — продолжила Лейна, и в её голосе зазвучала горькая, выстраданная мудрость, — все сразу поймут: что-то случилось. Пойдут пересуды. Шёпот за спиной. — Мне нужно выглядеть так, будто ничего не произошло. Будто я счастлива. Будто я — жена принца, у которой нет ни забот, ни тревог. Эсме понимающе кивнула и принялась за работу. Она подошла к сундуку и после недолгих поисков извлекла платье, от которого у Лейны на мгновение перехватило дыхание. Глубокий, насыщенный алый цвет — цвет огня, цвет драконьей крови, цвет дома Таргариенов. Ткань струилась в руках служанки, словно жидкое пламя, а по лифу и рукавам вилась искусная золотая вышивка — переплетённые языки огня и крошечные трёхглавые драконы, застывшие в вечном танце. Юбка, расширяющаяся книзу мягкими складками, при каждом движении вспыхивала золотыми искрами, словно в ней действительно горел огонь. — Это прислала королева Мирия, — тихо пояснила Эсме, заметив замешательство госпожи. — Сказала, что цвет её дома должен украшать жену её сына. Вы ещё ни разу не надевали его. Лейна провела кончиками пальцев по вышитому дракону. Ткань была мягкой, почти невесомой, но в то же время несла в себе странную тяжесть — тяжесть чужого наследия, чужой крови, чужого имени, которое она теперь носила. — Надень его, — произнесла она наконец. — И украшения, — добавила она. — Те, что подарила королева. Пусть все видят: я ношу дары Таргариенов. Эсме понимающе кивнула и принялась за работу. Она затянула корсет — не туго, чтобы не сдавливать и без того измученное тело, — расправила складки, застегнула серебряные застёжки. Затем достала из шкатулки ожерелье с сапфирами и серьги в тон, помогла надеть их. Волосы решили оставить распущенными — тяжёлые, блестящие волны ниспадали на плечи и спину, переливаясь в свете свечей. Служанка взяла тонкую серебряную цепочку с крошечными сапфирами, которая обычно служила налобным украшением. Она аккуратно уложила её поверх распущенных волос, закрепив у висков так, чтобы пряди мягко обрамляли лицо, но не падали на глаза. Когда всё было готово, Эсме отступила на шаг и окинула госпожу взглядом. — Вы прекрасны, миледи, — произнесла она, и в её голосе прозвучала не лесть, а искреннее, почти благоговейное восхищение. Лейна посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела принцесса Таргариен — бледная, но величественная, с гордой осанкой и холодным, непроницаемым взглядом. Идеальная маска. Идеальная ложь. — Хорошо, — произнесла она, расправляя плечи. — Идём. Нужно выдержать этот день.

***

Лейна шла по площади, и каждый шаг давался ей с трудом — словно она ступала не по утоптанной земле, а по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент. Но лицо её сияло. Улыбка — лёгкая, светская, безупречная — играла на губах, а голова чуть склонялась в приветственных кивках всем встречным гостям. Никто не должен был заметить, чего ей это стоило. Трибуны были почти заполнены. Повсюду, куда ни глянь, колыхались знамёна великих домов: золотой лев Ланнистеров на алом поле, серебристая форель Талли над синими волнами, чёрный олень Баратеонов на золоте, сокол Арренов, расправивший крылья. И над всем этим — трёхглавый дракон Таргариенов, реющий над королевским ложем, словно живое пламя, застывшее в камне и ткани. Лейна уже собиралась подняться по ступеням к своим местам, когда её окликнули. Она обернулась — и увидела Джену в окружении придворных дам. Те обступили её плотным кольцом, их наряды пестрели, как перья хищных птиц, а голоса сливались в назойливый, неразборчивый щебет. Джена стояла в центре с выражением лица человека, который мечтает провалиться сквозь землю. Заметив Лейну, она отчаянно зашевелила губами, беззвучно выговаривая одно-единственное слово: «Спаси». Лейна улыбнулась — на этот раз почти искренне — и направилась к ним. — Прошу меня простить, — произнесла она, обращаясь к дамам, и голос её звучал ровно, почти царственно. — Леди Джена, ваш супруг желает вас видеть. Кажется, что-то срочное. Джена изобразила на лице удивление — не слишком убедительное, но дамам хватило. — О, конечно! Прошу меня извинить, — защебетала она, пятясь из круга. — Дела супруга не ждут! Как только они отошли на достаточное расстояние, Джена с облегчением выдохнула и сжала локоть Лейны в благодарном жесте. — Ты вовремя появилась. Ещё минута — и я бы рявкнула на этих куриц. — Что на этот раз? — спросила Лейна, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. Джена закатила глаза. — Эти женщины… они говорили мне мужаться. Быть стойкой. Не переживать за сына. Словно я отправила Валарра на войну, а не на турнир! — Она всплеснула свободной рукой. — «Леди Джена, вы должны быть сильной!». Я им чуть не сказала, куда им стоит засунуть их советы! Лейна тихо рассмеялась, но в следующий миг Джена, увлечённая рассказом, взяла её под руку — и пальцы сжались ровно на том месте, где под тканью платья скрывался синяк, оставленный Манфредом. Лейна невольно прошипела сквозь зубы, дёрнувшись всем телом. Джена замерла, её улыбка мгновенно погасла. — В чём дело? — спросила она, и в голосе прозвучала острая, встревоженная нотка. Её взгляд метнулся к руке Лейны, затем к её лицу. — Всё хорошо, — быстро ответила Лейна, заставляя себя улыбнуться. — Ударилась случайно сегодня утром. Она говорила легко, почти шутливо, но в глазах Джены мелькнуло сомнение — острое, цепкое, какое бывает у женщин, привыкших читать между строк. Лейна, не давая ей возможности задать следующий вопрос, сразу перевела тему:— Так значит, леди Джена больше не переживает и не боится за сына? Ты так уверенно это сказала… Джена выпрямилась и гордо вскинула подбородок. — Нет. Ни капли. — Она сделала паузу и добавила уже тише, почти заговорщицки: — Видимо, вино подействовало. Мне кажется, я выпила весь кувшин. Лейна удивлённо приподняла брови, пытаясь подобрать слова. — Ух ты… — только и смогла выдать она. — Целый кувшин? — Ну, может, не целый, — поправилась Джена, чуть смутившись. — Но очень близко к тому. Бэйлор будет в ярости, когда узнает. Но знаешь что? — Она наклонилась ближе и понизила голос. — Оно того стоило. Я хотя бы на пару часов перестала представлять, как Валарр падает с коня и ломает себе шею. Лейна невольно улыбнулась — на этот раз по-настоящему. В обществе Джены, даже таком коротком, дышать становилось чуть легче. Они поднялись по лестнице, и с каждым шагом Лейна чувствовала, как нарастает гул толпы — голоса, смех, звон кубков, обрывки музыки. Королевское ложе возвышалось над ареной, укрытое алым балдахином с вышитым золотом трёхглавым драконом. Отсюда открывался вид на всё ристалище: песчаную арену, огороженную деревянными барьерами, ряды знамён, трепещущих на ветру, и море голов, заполнивших трибуны. Король Дейрон и королева Мирия уже были там. Они сидели в центре, склонившись друг к другу, и о чём-то оживлённо переговаривались. Мирия то и дело касалась руки супруга, а тот отвечал ей тёплой, почти юношеской улыбкой. Чуть поодаль, на боковых местах, уже расположились младшие принцы. Матарис, младший сын Бейлора и Джены, сидел с прямой, безупречной спиной — юный принц, которого с детства учили держаться на публике. Его тёмные волосы были аккуратно уложены, а в глазах читался живой, любопытный блеск, когда он разглядывал арену и собирающуюся толпу. Рядом с ним устроились сыновья Мейкара. Дейрон, как всегда, выглядел так, будто его силой вытащили из постели: он лениво откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль с выражением скучающего превосходства. Эймон, напротив, сидел тихо, с книгой на коленях — он и здесь умудрился найти, чем занять себя, пока все ждали начала. Его пальцы рассеянно поглаживали потёртый кожаный переплёт, а взгляд то и дело возвращался к арене, где вот-вот должен был появиться старший брат. И, наконец, Эйгон — самый младший, вечно непоседливый, — вертелся на месте, болтая ногами и то и дело дёргая за рукав то Эймона, то Матариса. Его светлые волосы растрепались, а глаза горели восторгом. Увидев Лейну, он расплылся в счастливой улыбке, замахал ей рукой и уже собирался вскочить с места, но Эймон мягко, но настойчиво удержал его за плечо, что-то шепнув на ухо. Эйгон надул губы, но послушно остался сидеть, продолжая, однако, сверлить Лейну сияющим взглядом. Несколько знатных лордов были приглашены в королевское ложе — особая честь, которой удостаивались лишь избранные. Среди них был лорд Дамон Ланнистер. Завидев Лейну, он растянул губы в своей знаменитой улыбке — широкой, обезоруживающей, но в то же время отчего-то противной, словно за ней скрывался какой-то неприятный секрет. Его зелёные глаза на мгновение задержались на ней дольше приличного, оценивающе скользнув по ало-золотому платью, по распущенным волосам, по сапфирам на шее. Лейна подавила желание поёжиться и ответила ему холодным, ничего не выражающим взглядом. Сзади послышались тяжёлые шаги — размеренные, уверенные, заставляющие половицы чуть скрипеть под весом. Это был Бейлор, а следом за ним, на полшага позади, шёл Мейкар. На Бейлоре был парадный камзол цветов их дома — алое с золотом, расшитое трёхглавыми драконами, с тяжёлым плащом, подбитым горностаем. Он выглядел как будущий король — величественный, собранный, безупречный. Мейкар же, как всегда, выбрал чёрное. Его камзол из плотного бархата цвета воронова крыла был лишён вычурной вышивки — лишь по вороту и манжетам вилась тонкая серебряная нить, повторяющая очертания драконьей чешуи. Широкие плечи подчёркивал короткий плащ, застёгнутый на левом плече серебряной пряжкой в виде драконьей головы с рубиновым глазом. Никакого золота, никакой показной роскоши — только чёрный бархат, серебро и сталь. Даже сапоги были из тёмной кожи, без украшений, начищенные до тусклого блеска. В этом облачении он казался не принцем, явившимся на праздник, а воином, случайно оказавшимся среди придворных. Или тенью, отброшенной пламенем его дома. Ворон среди павлинов. — Они готовы, — произнёс Бейлор, подходя к жене и Лейне. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение — он, как и Джена, переживал за сына, просто умел скрывать это лучше. — Пора занимать места. Стоило Лейне показаться на виду у Мейкара, как его лицо — обычно бесстрастное, словно высеченное из камня — едва заметно дрогнуло. На долю секунды в глазах мелькнуло что-то, что он тут же подавил, сжав челюсть. Его взгляд медленно, изучающе прошёлся по её платью — по алым складкам, по золотой вышивке, по рубинам на шее, — и задержался на распущенных волосах, в которых мерцала серебряная цепочка с сапфирами. Чёрное и алое. Тень и пламя. Они стояли друг напротив друга — и на мгновение Лейне показалось, что весь шум трибун, все голоса и звуки отступили, оставив только их двоих в этом странном, невысказанном противостоянии. Он одобрительно кивнул — коротко, почти незаметно, но Лейна уловила это движение. И отчего-то в груди что-то дрогнуло. Не тепло, нет. Скорее странное, болезненное облегчение. Словно она прошла невидимую проверку. Мейкар указал рукой на места. Они снова должны были сидеть рядом — по правую руку от короля. Бейлор с Дженой заняли места по левую. Лейна опустилась на бархатное сиденье рядом с Мейкаром. От него пахло кожей, металлом и чем-то терпким — запах мужчины, готовящегося к бою, даже если этот бой сегодня предназначался не ему. Чёрный бархат его камзола почти сливался с тенями, отбрасываемыми балдахином, и только серебряная нить на вороте тускло мерцала, когда он поворачивал голову. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь слои ткани — живое, обжигающее, непривычно успокаивающее. Мейкар чуть повернул голову и, не глядя на неё, произнёс негромко, так, чтобы слышала только она:— Твой брат прибыл ещё до рассвета. Лейна застыла. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще. Брат. Здесь. В Красном замке. — Берон? — выдохнула она, хотя знала, что из всех братьев именно он, старший, должен был представлять Север. Мейкар коротко кивнул. — Он проделал долгий путь. Должно быть, отдыхает с дороги. — Он сделал паузу и добавил чуть тише: — Я подумал, ты захочешь знать. — Спасибо, — прошептала она, и голос её дрогнул. Мейкар ничего не ответил, лишь едва заметно качнул головой и снова устремил взгляд к арене. Лейна первая прервала молчание — уже о другом, пытаясь вернуть себя в реальность, отвлечься от вихря мыслей о брате. Она повернула голову и посмотрела на Мейкара. Он сидел, скрестив руки на груди, и внимательно, не моргая, смотрел куда-то вдаль — туда, где у края арены уже собирались участники. Его лицо было непроницаемым, но в напряжённой линии челюсти и в том, как побелели костяшки пальцев, впившихся в предплечья, читалась скрытая тревога. — Как принц Эйрион? — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мейкар не сразу ответил. Он продолжал смотреть вперёд, словно мог разглядеть исход поединка ещё до его начала. — Как всегда, — наконец произнёс он глухо. — Много уверенности. Лейна нахмурилась, пытаясь понять, хорошо это или плохо.— Это плохо? Мейкар чуть повернул голову, и их взгляды встретились. — Вот сейчас и узнаем, — ответил он и снова отвернулся к арене. В этот момент и Мейкар, и Бейлор синхронно, словно подчиняясь единому порыву, подались вперёд, вглядываясь в отдалённые фигуры, появившиеся у входа на ристалище. Двое в чёрных доспехах, отполированных до зеркального блеска. На шлемах — гребни в виде драконьих крыльев. Один чуть выше и шире в плечах, другой — стройнее, но в его движениях читалась та самая, почти дерзкая уверенность, о которой только что говорил Мейкар. Эйрион и Валарр. Толпа взревела, приветствуя принцев. В воздух взметнулись знамёна, затрепетали на ветру алые и чёрные полотнища. Лейна почувствовала, как напряглось тело Мейкара рядом с ней. Он больше не был бесстрастной статуей — он был отцом, чей сын сейчас выйдет на арену против собственного кузена. И от исхода этого боя зависело нечто большее, чем просто победа. Она осторожно, почти неосознанно, опустила свою ладонь на его предплечье — легко, едва касаясь. Мейкар вздрогнул от неожиданности, но не отдёрнул руку. Его пальцы чуть расслабились, и он бросил на неё быстрый, нечитаемый взгляд — в нём смешались удивление, благодарность и что-то ещё, чему Лейна пока не могла подобрать имени. Внизу, на арене, затрубили фанфары — протяжный, величественный звук, разнёсшийся над ристалищем и заставивший всех замереть. Турнир начинался.