Клятва

***

Оба всадника подъехали к королевскому ложу и остановились ровно напротив короля. Солнце вспыхнуло на полированной стали их доспехов, разбрасывая блики по трибунам, и на мгновение оба принца показались не людьми, а древними изваяниями — застывшими, величественными, незыблемыми. Эйрион держал голову высоко, подбородок вздёрнут, плечи развёрнуты. На его лице не было и тени страха — только дерзкая, почти вызывающая уверенность, словно он готовился к этому моменту всю свою жизнь. Его конь, вороной жеребец с заплетённой в косички гривой, нетерпеливо переступал с ноги на ногу, роняя пену с удил, будто тоже рвался в бой. В глазах Эйриона горел огонь — тот самый, драконий, что не признаёт преград. Валарр был иным. Он сидел в седле прямо, но без напряжения — спокойно, как человек, который уже всё для себя решил. Его взгляд был устремлён не на толпу, не на арену, а прямо на родителей. Он смотрел на Бейлора и Джену с той тихой, сдержанной почтительностью, в которой читалась не слабость, а осознанная сила. Словно он просил не удачи — а благословения. Его конь стоял смирно, лишь изредка встряхивая головой. Они были противоположностью друг друга. Пламя и вода. Шторм и штиль. Дракон, рвущийся в небо, и дракон, парящий над облаками. Королева Мирия, не отрывая взгляда от внуков, еле слышно произнесла одними губами, так, что слышали лишь те, кто сидел рядом: — Боги… словно Мейкар и Бейлор…. Лейна бросила быстрый взгляд на Мейкара. Он сидел, подавшись вперёд всем телом, глаза сужены, челюсть сжата так, что на скулах проступили желваки. Его пальцы, вцепившиеся в подлокотники, побелели от напряжения. Ей показалось, что он перестал дышать — грудь застыла, ни единого движения, только жилка на виске билась часто-часто, выдавая бурю, бушующую внутри. Король Дейрон II поднялся. Движение было медленным, величественным — сама история, казалось, вставала вместе с ним. Гул на трибунах стих мгновенно, словно кто-то накрыл толпу невидимым куполом. В наступившей тишине было слышно только, как ветер шелестит знамёнами да где-то вдалеке ржёт лошадь. Король обвёл взглядом арену, задержался на внуках, а затем заговорил. Его голос, глубокий и звучный, разнёсся над ристалищем, достигая самых дальних рядов: — Сегодня, в честь моих именин, боги даровали мне величайшую радость — видеть перед собой кровь моей крови, плоть от плоти моей. Два принца, два дракона. Он сделал паузу, переводя взгляд с Эйриона на Валарра и обратно. — Многие спрашивают меня: зачем? Зачем посылать родичей друг против друга? Зачем испытывать узы крови сталью? — Король чуть повысил голос, и в нём зазвенел металл. — Я отвечу. Потому что дракон не познает своей силы, пока не встретит равного. Потому что сталь, не прошедшая закалку, ломается в первом же бою. Потому что мы — дом Таргариенов. Мы не прячемся за чужими спинами. Мы выходим на арену и смотрим друг другу в глаза. Толпа взревела — одобрительно, восторженно, исступлённо. Крики "Таргариен! Таргариен!" прокатились по трибунам, как волна. Король поднял руку, и шум снова стих. — Но запомните, — продолжил он, и голос его стал ниже, суровее, — этот поединок — не война. Это испытание. Испытание мужества, чести и мастерства. Вы — не враги. Вы — кровь. И когда пыль осядет, когда один из вас поднимет меч победителя, а другой склонит голову, — вы останетесь семьёй. Вы обнимете друг друга, как подобает драконам. Ибо тот, кто умеет проигрывать с достоинством, достоин победы не меньше того, кто её одержал. Он опустил руку и посмотрел сначала на Эйриона, потом на Валарра. — Сражайтесь честно. Сражайтесь храбро. И да будет победа за сильнейшим. Король сел. Трубы грянули вновь — протяжно, торжественно, — и оба всадника, салютуя копьями, развернули коней и направились к противоположным концам арены. Толпа взорвалась криками, засвистела, затопала ногами. Лейна снова посмотрела на Мейкара. Он так и не пошевелился. Только пальцы, сжимавшие подлокотник, дрожали — едва заметно, но она видела. Её рука скользнула к его, пальцы осторожно прошлись по набухшей вене на запястье — тёплой, пульсирующей под кожей в бешеном ритме. Она чувствовала, как кровь стучит в нём, словно молот по наковальне. Мейкар тяжело выдохнул — долгий, прерывистый выдох, будто сбрасывал с плеч невидимую тяжесть. Его взгляд опустился и упал на неё. В тёмных глазах больше не было ни холода, ни отстранённости — только обнажённая, незащищённая тревога. Та самая, которую он никогда и никому не показывал. Лейна посмотрела в ответ. Она не отвела глаз, не спряталась за маской вежливого равнодушия. Просто смотрела — и позволяла ему видеть, что она здесь. Рядом. Они так и не сказали друг другу ни слова, но в этот миг слова были не нужны. Барабаны издали гул — протяжный, вибрирующий, от которого закладывало уши. Толпа замерла. Эйрион, уже занявший позицию у дальнего конца арены, ехидно улыбнулся — широкая, дерзкая ухмылка, обнажившая зубы. Он поднял забрало, и его голос, усиленный эхом, разнёсся над ристалищем: —Qrinuntys, iāpa! Я не буду с тобой нежничать, как твоя матушка! По трибунам прокатился смех, кто-то одобрительно засвистел. Джена побледнела и сжала руку Бейлора. Валарр ничего не ответил. Он молча, с ледяным спокойствием опустил забрало. Металл глухо лязгнул, скрыв его лицо. В этом жесте не было ни страха, ни бравады — только холодная, сосредоточенная решимость. Он не собирался играть в слова. Он собирался сражаться. Последний звук барабанов — короткий, резкий, как удар хлыста. Кони сорвались с места одновременно. Комья земли и песка полетели из-под копыт, заглушая рёв толпы. Всадники неслись навстречу друг другу, пригнувшись к гривам, выставив копья. Расстояние сокращалось стремительно — пятьдесят шагов, тридцать, десять... Эйрион ударил первым. Его копьё нацелилось точно в центр щита Валарра — мощный, сокрушительный выпад, который должен был выбить противника из седла. В последний миг, когда наконечник уже почти коснулся щита, Валарр резко ушёл вбок — гибко, почти невесомо, словно вода, обтекающая камень. Копьё Эйриона рассекло воздух, не задев цели. Толпа ахнула. Эйрион, пролетев мимо, резко натянул поводья. Конь взвился на дыбы, заржал, разбрасывая пену. Принц развернулся, и даже сквозь забрало было видно, как исказилось его лицо. Он был в ярости. Его провели. Обманули. Унизили перед всем двором. Бейлор, наблюдавший за этим, нервно вздохнул и провёл ладонью по лицу. Его пальцы чуть дрожали — он пытался скрыть волнение, но безуспешно. Слишком многое стояло на кону. Слишком дорог был каждый удар. А на лице Мейкара появилась усмешка. Едва заметная, в уголках губ — хищная, почти гордая. Он узнал этот манёвр. Он сам учил Эйриона обманным выпадам, но Валарр... Валарр, похоже, учился у кого-то другого. Или сам додумался. В любом случае, это было красиво. Лейна почувствовала, как его пальцы чуть сжались под её ладонью — не от напряжения, а от сдержанного удовлетворения. Она невольно улыбнулась уголками губ и перевела взгляд на арену. Всадники снова занимали позиции для второго заезда. Эйрион больше не улыбался. Его спина была прямой, как струна, а копьё он сжимал так, что, казалось, побелели костяшки даже сквозь сталь перчаток. Конь под ним, почуяв перемену в настроении хозяина, тревожно всхрапнул и ударил копытом о землю, взметнув облачко пыли. Валарр же оставался всё таким же спокойным — только его серый жеребец переступал с ноги на ногу, нервно кося глазом, чувствуя скрытое напряжение всадника. Барабаны запели вновь — глухой, нарастающий ритм, от которого вибрировало в груди. Толпа затаила дыхание. Эйрион бросил короткий взгляд на королевское ложе — туда, где сидел отец. Мейкар, не отрывая от сына глаз, едва заметно кивнул. Один короткий, скупой кивок — но в нём было всё: и одобрение, и вера, и молчаливое "ты сможешь". Эйрион выдохнул, и его плечи расправились. Этого было достаточно, чтобы поднять его дух. Он тронул поводья, и конь сорвался с места — на этот раз без бравады, без лишней удали, сосредоточенно и мощно. Валарр двинулся навстречу, такой же спокойный снаружи, но внутри наверняка собранный до предела. Расстояние между ними сокращалось с каждым ударом копыт. Ветер свистел в ушах, заглушая рёв толпы. Эйрион выставил копьё, целясь точно в центр щита противника, и в этот раз не было ни обманных движений, ни хитростей — только грубая, сокрушительная сила. Стоило им сблизиться до расстояния удара, Эйрион рванул копьё вперёд. Наконечник с глухим, хрустящим звуком врезался в щит Валарра. Удар был такой силы, что щит дрогнул, а самого Валарра качнуло в седле — впервые за весь поединок. Он удержался, но с трудом: его тело повело вбок, одна нога выскользнула из стремени, и ему пришлось судорожно вцепиться в поводья, чтобы не рухнуть на землю. Толпа взревела. Кто-то кричал имя Эйриона, кто-то — Валарра, голоса слились в единый оглушительный гул. По трибунам пробежала волна — зрители вскакивали с мест, размахивали руками, потрясали кулаками. Валарр выпрямился в седле, возвращая ногу в стремя. Он не был ранен, но удар явно выбил его из равновесия — не столько физически, сколько морально. Его спокойствие дало трещину. Он бросил быстрый взгляд на Эйриона, и даже сквозь забрало можно было почувствовать, как изменилось его настроение. Теперь он не был невозмутимой скалой. Теперь он был загнанным в угол зверем. А загнанный зверь опаснее всего. Эйрион, развернув коня, снова занял позицию. На его губах опять играла улыбка — но теперь не дерзкая, а уверенная, почти хищная. Он почувствовал вкус победы, и этот вкус пьянил сильнее вина. Мейкар, не отрывая взгляда от арены, чуть сжал челюсть. Его пальцы, всё ещё лежавшие под ладонью Лейны, напряглись, а на скулах заходили желваки. Бейлор же, напротив, подался вперёд, вцепившись в подлокотник так, что побелели костяшки, — его сын впервые за сегодня оказался в уязвимом положении, и это явно не сулило ничего хорошего. Третий заезд не заставил себя ждать. Принцы, почувствовав вкус настоящего боя, быстро направили лошадей друг на друга. Никто из них не хотел уступать. Кони неслись во весь опор, копыта выбивали дробь по утоптанной земле, взметая клубы пыли. Их копья были нацелены точно в цель — безжалостно, без колебаний, без права на ошибку. Удар. Оба попали одновременно. Древки копий с треском переломились, разлетевшись щепками в стороны. Звук был такой, словно молния ударила в вековой дуб. Толпа ахнула единым вздохом. Обломки упали на песок, а всадники, пошатнувшись, удержались в сёдлах, но лица их исказились от напряжения. Эйрион вскрикнул — не от боли, от злобы. Азарт взял верх, кровь вскипела в жилах. Он резко спрыгнул с лошади, даже не дожидаясь, пока та остановится, и выхватил меч из ножен. Клинок запел, выходя на свет, и хищно блеснул в лучах солнца. Они собирались продолжать. На мечах. Лейна обеспокоенно бросила взгляд на Мейкара. Безобидный на первый взгляд турнир превращался во что-то другое — в нечто древнее, первобытное, где уже не было места правилам и приличиям. Она искала его глаза, ждала, что он что-то скажет, как-то отреагирует — но Мейкар смотрел только на арену, не замечая ничего вокруг. Не дождавшись ответного взгляда, Лейна перевела глаза в сторону Джены. Та тоже смотрела на неё. Их взгляды встретились, и в глазах Джены Лейна увидела то, от чего у неё самой похолодело внутри: чистый, животный, материнский ужас. Джена прижимала ладонь к губам, её лицо было бледнее полотна, а в широко раскрытых глазах стояли слёзы. Она не дышала. Просто смотрела на Лейну, словно ища у неё ответа — или хотя бы подтверждения, что всё это не на самом деле. Валарр и Эйрион быстро настигли друг друга в центре арены. Их клинки столкнулись с таким оглушительным звоном, что, казалось, его можно было услышать за Узким морем. Сталь пела, искры летели во все стороны, освещая их искажённые яростью и решимостью лица. Они кружили друг вокруг друга, нанося удары — быстрые, точные, безжалостные. Ни один не уступал. Ни один не отступал. Эйрион, улучив момент, сделал обманное движение — и резко ударил ногой прямо в солнечное сплетение Валарра. Тот рухнул на землю, подняв облако пыли, меч вылетел из руки и откатился в сторону. Толпа взревела — кто-то в восторге, кто-то в ужасе. Но Валарр не остался лежать. Он быстро, почти мгновенно поднялся, пошатнувшись лишь на миг, и подобрал меч. Его глаза горели — теперь уже не спокойствием, а холодной, сдержанной яростью. Мейкар одобрительно усмехнулся — коротко, едва заметно, одними уголками губ. Лейна уловила это движение и замерла. Она вдруг поняла, что он видел на арене не просто поединок двух юношей. Он видел себя. Свою юность. Тот самый миг, когда он точно так же снёс с ног своего старшего брата — и точно так же Бейлор поднялся, чтобы продолжить бой. История повторялась. Кровь драконов снова кипела на ристалище, и ничто не могло её остудить. Вдруг раздался крик — резкий, пронзительный, перекрывший даже звон мечей и гул толпы. Он донёсся откуда-то из-под трибун, с той стороны, где обычно стояли оруженосцы и наставники. Лейна вздрогнула и бросила быстрый взгляд вниз. Это был Манфред. Он стоял у самого барьера, вцепившись руками в деревянные перила, и его лицо — обычно такое сдержанное, почти ленивое — сейчас горело азартом. Глаза сверкали, волосы растрепались, а голос сорвался на хрип: — Наступай! Валарр! Не дай ему опомниться! Бей! Лейна сжалась. Её плечи невольно поднялись, пальцы впились в подлокотник. Она быстро перевела взгляд обратно на арену, туда, где Валарр, словно услышав своего наставника, перехватил инициативу. Он ударил щитом — не мечом, а именно щитом, вкладывая в это движение всю накопившуюся ярость. Тяжёлый край врезался в грудь Эйриона с глухим, утробным звуком. Раз. Второй. Третий. Каждый удар заставлял юношу отступать на шаг, сгибаться, терять равновесие. Эйрион хватал ртом воздух, его глаза расширились от неожиданности — он явно не ожидал такой грубой, почти звериной силы от обычно сдержанного кузена. Эйрион попытался подсечь ногу Валарру — резкий, выверенный приём, который он сотни раз отрабатывал с гвардейцами. Его клинок скользнул вниз, целясь в лодыжку, но Валарр словно в землю врос. Он даже не покачнулся. Только напряглись мышцы под доспехами, только шире расставились ноги, принимая удар на себя. И новый удар щитом — на этот раз в плечо. Эйриона развернуло, он пошатнулся, едва не выронив меч. По его лицу, забрызганному потом и пылью, пробежала тень растерянности — впервые за весь поединок. Он привык быть охотником. Но сейчас дичь оказалась сильнее. Лейна, не отрываясь, смотрела на арену. Её сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как меняется рисунок боя — как Валарр, только что бывший загнанным зверем, превращается в неумолимую, тяжёлую силу. Как Эйрион, потеряв преимущество, начинает ошибаться. И где-то на краю сознания, словно назойливая муха, билась мысль: "Манфред. Он здесь. Он смотрит. Он..." Она заставила себя не оборачиваться. Не давать ему повода думать, что она его заметила. Но спина похолодела, а пальцы, сжимавшие подлокотник, побелели. На арене Валарр снова поднял щит, готовясь к новому удару. Эйрион, тяжело дыша, отступал — шаг за шагом, теряя драгоценное пространство. Толпа ревела, не понимая, за кого болеть — за дерзкого, огненного Эйриона или за неожиданно проснувшуюся мощь Валарра. А где-то внизу, у барьера, Манфред хищно улыбался, не сводя глаз со своего подопечного. И с Лейны. Он тоже смотрел на неё — она чувствовала это кожей. Валарр на мгновение припал к земле, одной рукой схватил горсть песка и, не раздумывая, швырнул его прямо в лицо Эйриону. Песок попал точно в прорезь забрала — серая взвесь осела на глазах, забилась в ресницы, ослепляя. Эйрион вскрикнул, отшатнулся, замотал головой, пытаясь проморгаться, но тщетно. Мир перед ним превратился в мутное, размытое пятно, в котором угадывались лишь тени. Мейкар резко обернулся к брату. Его глаза вспыхнули — не просто гневом, а чем-то более древним, почти первобытным. Ярость дракона, чью кровь посмели оскорбить. — Какого черта твой сын творит?! — прорычал он, и голос его прозвучал так низко и опасно, что Лейна невольно вздрогнула. Его пальцы, только что расслабленные под её ладонью, сжались в кулак. Бейлор обернулся медленно, и всем своим лицом показал, что сам недоволен этим жестом. Его губы сжались в тонкую линию, на скулах заиграли желваки, а в глазах читалась смесь разочарования и с трудом сдерживаемого гнева. Он явно не учил сына этому. Никогда. Такое не входило в уроки, которые он давал Валарру с детства. Очевидно, кто научил его этому. Лейна бросила быстрый взгляд вниз, туда, где стоял Манфред. И увидела. На его лице играла улыбка — не удивлённая, не возмущённая, а довольная. Словно он сам был там, на ристалище. Словно это его рука только что швырнула песок в глаза противника. Словно он передал Валарру не просто приём, а частичку своей сути — той самой, что не гнушалась ничем ради победы. На арене Эйрион отшатнулся, судорожно протирая глаза тыльной стороной перчатки. Песок скрипел под веками, слёзы текли по щекам, размывая грязь и пот. Он пытался вернуть зрение, но драгоценные секунды утекали, как вода сквозь пальцы. Валарр не медлил. Он настиг его в два широких шага, всей массой тела столкнул с ног и рухнул сверху, придавливая щитом к земле. Эйрион захрипел — воздух выбило из лёгких, рёбра затрещали под тяжестью. Валарр навис над ним, вбивая щит в грудь снова и снова, не давая подняться, не давая вздохнуть. Пыль взметнулась вокруг них, оседая на доспехах серым налётом. Толпа замерла. Кто-то ахнул, кто-то вскочил с места, но большинство просто смотрели, не в силах отвести глаз от этой жестокой, почти звериной схватки. Валарр поднял щит для нового удара — последнего, решающего, того, что окончательно пригвоздит противника к земле и поставит точку в этом поединке. Мышцы его напряглись, глаза горели холодной решимостью. Но Эйрион, почти ослепший, задыхающийся, придавленный к земле, всё же смог дотянуться до меча. Его пальцы нащупали рукоять в пыли, сжали её с отчаянной, последней силой — и он сделал быстрый, почти слепой взмах, вложив в него всю свою ярость. Клинок рассёк воздух с тонким свистом и вонзился в ногу Валарра — чуть выше колена, там, где доспех был тоньше, где сталь уступала место кожаным ремням. Алая кровь брызнула на песок, на щит, на лицо Эйриона, смешиваясь с пылью и потом. Валарр вскрикнул — коротко, сдавленно, сквозь стиснутые зубы, — и покачнулся, теряя равновесие. Его хватка на щите ослабла, и Эйрион, воспользовавшись моментом, резко оттолкнул его в сторону, сбрасывая с себя. Валарр рухнул на бок, подминая под себя раненую ногу, и на мгновение замер, пытаясь справиться с болью. Эйрион поднялся первым. Он сорвал с себя шлем и отбросил его в сторону — тот с глухим стуком покатился по песку. Лицо его было красным от напряжения, по виску стекал пот, смешанный с кровью из рассечённой брови. Глаза горели — не просто азартом, а чем-то более древним, почти безумным. Драконьим. Он сплюнул на землю — густой, тягучий сгусток слюны с примесью крови окрасил песок в алый, — и вскинул меч. Клинок нацелился прямо в грудь Валарра, который с трудом поднимался, похрамывая на раненую ногу. Тот морщился от боли, но меча не опустил. Его глаза — всё ещё спокойные, несмотря ни на что, — встретились с глазами кузена. Эйрион прикусил губу — до крови, до металлического привкуса во рту, — и закричал. Не слова — просто яростный, гортанный крик, вырвавшийся из самой глубины груди. И с этим криком он бросился в атаку. Удары посыпались градом — быстрые, решительные, безжалостные. Валарр отбивался как мог, его меч мелькал, парируя, но каждый новый выпад давался ему всё труднее. Раненая нога подводила, движения замедлялись, а кузен был быстрее. И злость — та самая, что копилась в нём весь поединок, — придавала Эйриону сил, делая его почти неудержимым. Валарр, поняв, что шлем только мешает — пот заливал глаза, железо давило на виски, — сорвал его и отшвырнул в сторону. Шлем покатился по песку, подпрыгивая на неровностях, и замер у ног распорядителя. Джена, увидев это, прикрыла лицо рукой. Её пальцы дрожали, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Смотреть на это было пыткой — видеть, как её сын, её мальчик, истекает кровью на арене, а она ничего не может сделать. Только сидеть и молиться богам, в которых уже почти не верила. Эйрион не дал Валарру передышки. Он сделал резкий выпад — но не клинком, а рукоятью меча. Тяжёлое навершие врезалось в лицо кузена, быстро и точно, рассекая бровь. Кровь тут же хлынула, заливая глаз, стекая по щеке, капая на доспехи. Валарр пошатнулся, но устоял — чудом, на одной лишь воле. Эйрион, тяжело дыша, возвысился над ним. Грудь его вздымалась, как кузнечные меха, по лицу стекал пот, смешанный с кровью. Кровь капала и с его меча — на песок, на ноги поверженного кузена. Глаза горели драконьим огнём — тем самым, что когда-то сжигал города и обращал армии в пепел. Он вскинул клинок к горлу Валарра, и остриё упёрлось в ямочку над ключицей — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Лезвие было холодным, и Валарр замер, чувствуя, как сталь царапает кожу при каждом его вдохе. Эйрион прорычал на высоком валирийском — древнем языке их предков, языке драконов, языке огня и крови. Голос его сорвался на хрип, но в нём звенела сталь: — Qrinuntys, iāpa! Тишина над ареной повисла такая густая, что, казалось, её можно было коснуться рукой. Даже ветер замер. Даже знамёна перестали трепетать. Весь мир сузился до этой точки — до острия меча у горла Валарра, до двух пар глаз, встретившихся в безмолвном поединке. Валарр смотрел на кузена. Кровь заливала ему глаз, нога горела огнём, тело просило пощады. Но он молчал. Его губы сжались в тонкую линию, а в глазах — тех самых, спокойных, как штиль перед бурей, — читалось только одно: он не сдастся. Не здесь. Не сейчас. Не так. Эйрион надавил клинком чуть сильнее, и на коже Валарра выступила алая капля. Она медленно скатилась по шее, исчезая под воротом доспеха. Толпа затаила дыхание. Валарр бросил короткий взгляд на королевское ложе — туда, где сидели родители. Он так хотел победить. Так хотел, чтобы им гордились. Чтобы отец посмотрел на него не с привычной сдержанностью, а с той искренней гордостью, что иногда мелькала в его глазах, когда он говорил о прошлом. О своих победах. О своих турнирах. Бейлор, нервно теребя перстень на пальце — тот самый, с тёмным сапфиром, фамильную реликвию, — встретил взгляд сына. На мгновение его лицо дрогнуло, а затем он кивнул. Коротко. Скупо. Но в этом кивке было всё: и принятие, и понимание, и молчаливое "ты сделал достаточно". Джена смотрела иначе. Её глаза, полные слёз, молили. Не о победе — о другом. О том, чтобы он остановился. Чтобы сохранил себя. Чтобы этот безумный поединок наконец закончился, и её мальчик вернулся к ней — пусть не победителем, но живым. Валарр тяжело вздохнул. Грудь его поднялась и опустилась, выталкивая воздух вместе с остатками гордости. Он опустил взгляд на землю — на окровавленный песок, на сломанные древки копий, на собственные дрожащие руки. Смотреть на Эйриона было пыткой. Видеть его торжество, его горящие глаза, его меч у своего горла. — Я сдаюсь, — тихо произнёс он. Слова упали в тишину, как камни в воду. Они не были громкими, но их услышали все. Толпа выдохнула — единым вздохом, в котором смешались облегчение, разочарование и восхищение. Кто-то зааплодировал, кто-то закричал имя Эйриона, кто-то — Валарра, благодаря не за победу, а за мужество. Эйрион замер. Его клинок всё ещё был у горла кузена, но рука дрогнула. Он смотрел на Валарра сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах медленно гас драконий огонь, уступая место чему-то другому — усталости, опустошению, странному, неожиданному уважению. Он опустил меч. Лезвие со звоном воткнулось в песок рядом с Валарром, и Эйрион, не говоря ни слова, протянул кузену руку. Открытую ладонь. Валарр поднял глаза, встретился с ним взглядом и после короткого колебания принял её. Их пальцы сомкнулись — окровавленные, в пыли и мозолях, — и Эйрион рывком помог ему подняться. Они стояли друг напротив друга — оба израненные, обессиленные, но живые. Драконы, прошедшие испытание огнём и сталью. Толпа взревела. На этот раз — приветствуя обоих. Лейна почувствовала, как рука Мейкара под её ладонью наконец расслабилась. Он выдохнул — медленно, глубоко, словно только что сам сражался на арене. Его плечи опустились, а в уголках губ мелькнула тень улыбки — не гордой, не насмешливой, а какой-то усталой, почти нежной. Джена, не сдерживаясь больше, разрыдалась — беззвучно, прижимая ладонь к губам, и Бейлор обнял её, притягивая к себе. Лейна бросила взгляд на уходящих принцев. Они шли плечом к плечу — израненные, уставшие, но всё ещё держащиеся с достоинством. Эйрион чуть прихрамывал, Валарр опирался на его плечо, и в этом жесте не было ни насмешки, ни унижения — только странное, неожиданное братство, рождённое в бою. — Эйрион заслужил эту победу, — произнесла она негромко, скорее для себя, чем для Мейкара. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалось что-то похожее на уважение. — Надеюсь, ты подаришь ему меч, как того хотел. Он достоин. Мейкар ничего не ответил. Вместо этого он поднёс её ладонь к губам и поцеловал — легко, почти невесомо, едва коснувшись кожи. Жест был простым, лишённым показной страсти или собственничества, но именно в этой простоте таилось что-то, от чего у Лейны перехватило дыхание. Она не ожидала такого прилива нежности — особенно здесь, на виду у сотен гостей, под взглядами придворных, что всё ещё обсуждали исход поединка. Она бросила быстрый взгляд на Мейкара. Он смотрел на неё и грустно улыбался — той самой редкой улыбкой, что появлялась на его лице лишь в редкие моменты. С одним делом было покончено. Сыновья прошли испытание. Но Лейна знала: это только начало. Впереди её ждал разговор с братом. И ответ, который она должна дать Мейкару. Ответ, который изменит всё. А где-то внизу, у подножия трибун, Манфред всё ещё стоял, провожая взглядом Валарра. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — тех самых, серых, как грозовое небо, — читался холодный, оценивающий расчёт. Он тоже знал: игра только начинается.

***

Турнир продолжился. На арену вышли рыцари других домов — их знамёна запестрели над ристалищем, сменяя алых и чёрных драконов Таргариенов золотыми львами Ланнистеров, серебряными форелями Талли, чёрными оленями Баратеонов. Зазвенела сталь, застучали копыта, толпа снова ожила, но для Лейны всё это уже отдалилось, стало фоном, шумом за толстым стеклом. Она стояла рядом с королевой и Дженой, которые всё ещё не могли отойти от поединка юных принцев. Мирия прижимала ладонь к груди и что-то тихо говорила о том, как Валарр был благороден в своём поражении, а Джена, всё ещё бледная, но уже с проблеском облегчения в глазах, кивала, сжимая в пальцах платок. Её губы дрожали в слабой, вымученной улыбке — материнское сердце всё ещё не верило, что самое страшное позади. Лейна слушала их вполуха. Её взгляд невольно скользнул в сторону, туда, где у края королевского ложа стояли братья. Бейлор что-то говорил Мейкару — негромко, но оживлённо, слегка склонив голову и жестикулируя. Мейкар слушал молча, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но Лейна заметила, как напряжена его челюсть и как пальцы, лежащие на предплечье, чуть сжимаются — верный признак того, что разговор ему не по душе. Потом к ним подошёл слуга. Он приблизился почти бесшумно, опустив голову, и что-то произнёс, обращаясь к Мейкару. Голос его был тихим, словно предназначенным только для ушей принца, но Лейна увидела, как Мейкар мгновенно выпрямился. Его спина стала прямой, как струна, плечи расправились, а лицо застыло, превратившись в маску — ту самую, которую он надевал, когда происходило что-то важное. Или опасное. Лейна опустила голову. Она больше не слышала, о чём говорили Мирия и Джена. Их голоса стали далёким, неразборчивым гулом, как шум прибоя. Всё, что она слышала теперь, — это приближающиеся шаги. Тяжёлые. Уверенные. Знакомые до дрожи. Она не подняла глаз, даже когда они стихли прямо перед ней. — Прошу простить, — раздался голос Мейкара, низкий и ровный, но с той особой, едва уловимой интонацией, которая выдавала скрытое напряжение. — Могу я украсть свою жену? Мирия бросила короткий взгляд на Лейну. В глазах королевы мелькнуло что-то — не тревога, но настороженность, словно она почувствовала, что за этими простыми словами кроется нечто большее. Однако она лишь мягко улыбнулась и кивнула. — Конечно. Ступай, дитя. Лейна сделала поклон — машинально, как учили с детства, — и выпрямилась. Мейкар выставил руку, предлагая взять его под локоть. Жест был учтивым, почти церемониальным, но в нём не было теплоты. Она вложила свою ладонь в сгиб его локтя. Ткань камзола была прохладной на ощупь, а под ней — твёрдые, напряжённые мышцы. Он повёл её прочь от королевского ложа, прочь от шума турнира, прочь от любопытных взглядов. Сердце Лейны сжалось от боли. Не острой, а тупой, ноющей, знакомой. Она не знала, куда он её ведёт и зачем. Но по тому, как напряглась его рука, по тому, как он молчал, не проронив ни слова, она поняла: случилось что-то важное. Что-то, что касается её. И, возможно, это «что-то» вот-вот изменит всё. Они шли по коридору, и их шаги эхом отдавались от каменных стен. Турнир остался позади — приглушённый гул толпы, звон мечей, крики глашатаев. Здесь, в полумраке замка, было тихо. Слишком тихо. Лейна не выдержала первой. — Куда мы идём? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мейкар не ответил. Только сжал её локоть чуть крепче — не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала: он не отпустит. Идти долго не пришлось. Мейкар вывел её в сад — тот самый, где этим же утром она столкнулась с Манфредом. Лейна узнала и изгиб дорожки, усыпанной серой галькой, и кусты жасмина, источавшие сладкий, дурманящий аромат, и тень старого дуба, что накрывала беседку, увитую розами. Воспоминания настигли её мгновенно — острые, колючие, как шипы тех самых роз. Его голос. Его руки. Его губы, впившиеся в её рот. Тошнота подкатила к горлу, и она остановилась как вкопанная, сама того не ожидая. Ноги словно приросли к гальке. Мейкар, почувствовав, что она замерла, обернулся. Его бровь удивлённо приподнялась, но в глазах — тёмных, почти чёрных в тени листвы — мелькнуло не раздражение, а что-то другое. Что-то, похожее на боль. — Не вынуждай меня передумать, Лейна, — произнёс он тихо, но в голосе прозвенела сталь. Лейна поджала губы, не понимая, в чём дело. "О чём он? Что он может передумать?" Сердце забилось чаще, а в груди разрасталось смутное, необъяснимое предчувствие. Она смотрела на него, ища ответы в его лице, но видела только напряжение — в сжатых челюстях, в побелевших костяшках пальцев, в том, как тяжело и неровно он дышал. Мейкар тяжело вздохнул — долгий, прерывистый выдох, словно он боролся с самим собой, — и выпустил её руку. Его пальцы разжались медленно, неохотно, будто отпускать её было физически больно. Его взгляд пробежал по её лицу — по бледным щекам, по припухшим от утренних слёз губам, по теням под глазами, которые не смогли скрыть даже притирания. Затем он поднялся выше, к её волосам — распущенным, струящимся по плечам, с вплетённой серебряной цепочкой, что мерцала в лучах полуденного солнца. Лейна заметила, как его зрачки расширились до предела, поглотив почти всю радужку, — так бывало, когда он смотрел на неё в моменты наивысшего напряжения. Или страсти. Его пальцы осторожно, почти благоговейно коснулись её волос. Он провёл по одной пряди, затем по другой, словно запоминая их текстуру, их мягкость, их запах. И снова тяжело вздохнул — на этот раз с каким-то надрывом, будто этот простой жест причинял ему невыносимую муку. Потом он отдёрнул руку, словно обжёгся, и перевёл взгляд куда-то вдаль, за её плечо, в глубину сада. Его челюсть сжалась, на скулах заходили желваки. Он кивнул — коротко, скупо, словно самому себе, — и произнёс глухо:— Он ждёт тебя. Лейна непонимающе нахмурилась. "О ком он?" Она проследила за его взглядом, повернула голову и посмотрела в ту сторону, куда он указал. В тени старой яблони, у дальней стены сада, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в простом дорожном плаще серого цвета, припорошённом пылью. Его лицо было скрыто тенью, но Лейна узнала бы эту осанку из тысячи. Эту манеру стоять — прямо, но без напряжения, словно вросши в землю. Эту линию плеч, унаследованную от отца. Берон. Её старший брат. Она сделала шаг вперёд, но тут же остановилась и обернулась к Мейкару. Он стоял неподвижно, глядя не на неё, а куда-то в сторону, в густую зелень сада, и его лицо снова было непроницаемой маской. Только пальцы, сжимавшиеся в кулак и разжимавшиеся, выдавали бурю, бушевавшую внутри. — Мейкар… — прошептала она. Он не ответил. Не пошевелился. Только кадык дёрнулся, когда он тяжело сглотнул, словно слова застряли в горле и отказывались выходить. Лейна поняла. Он давал ей выбор. Привёл сюда, к брату, и теперь ему осталось ждать. Она вернулась к нему. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными по мягкой гальке, но он услышал. Почувствовал. Его плечи напряглись, дыхание стало чаще. Лейна остановилась перед ним. Её губы дрожали, а в глазах стояли слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. Она слегка приподнялась на цыпочки — совсем чуть-чуть, — и легко, почти невесомо коснулась губами его щеки. Той самой, по которой совсем недавно провела пальцами. Прикосновение длилось всего мгновение, но в нём было больше слов, чем в самых длинных речах: "Я ещё не решила, но я здесь". Мейкар тяжело вздохнул. Глаза его прикрылись, и на мгновение он позволил себе расслабиться — плечи опустились, челюсть разжалась, а лицо утратило свою каменную твёрдость. Он был похож на человека, который долго держал невидимую тяжесть и наконец позволил себе опустить её на землю. Он прикусил губу — сильно, почти до крови, — и открыл глаза. В них больше не было ни холода, ни отстранённости. Только усталость и нежность... — Я оставлю вас, — произнёс он глухо, и голос его дрогнул. — Не торопись. Он сделал шаг назад, отступая, словно давая ей пространство. Ещё шаг. Ещё. Его фигура начала отдаляться, растворяясь в тенях сада, но Лейна всё ещё чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, полный надежды и страха одновременно. Она выпрямилась, глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках и бешеное сердцебиение, и направилась в сторону брата. Берон стоял в тени старой яблони и смотрел на неё. Он расправил руки — широко, по-медвежьи, как делал когда-то их отец, — и Лейна, словно маленькая сестра, какой она была в детстве, влетела в его объятия. Она уткнулась лицом в грубую ткань его дорожного плаща, вдохнула знакомый запах — смесь сосновой смолы, морозной свежести и кожи, — и слёзы хлынули сразу, как только его крепкая хватка окружила её. Он пах Севером. Пах, как отец. И это было до жути, до невыносимой боли в груди больно. Брат осторожно, почти благоговейно поцеловал её в макушку — туда, где серебряная цепочка путалась в распущенных волосах, — и ласково, по-братски растрепал их, как делал сотни раз в детстве, когда она прибегала к нему жаловаться на строгость матери или несправедливость других братьев. — Ну ты чего, — произнёс он, и его голос — низкий, с той самой северной хрипотцой, что бывает только у людей, выросших среди ветров и снегов, — прозвучал как свежий глоток воздуха после долгого удушья. Как первый вдох после того, как выныриваешь из-под толщи ледяной воды. Берон осторожно поднял её лицо, взяв за подбородок — грубовато, но нежно, — и посмотрел на неё. — Я тоже скучал, — сказал он просто, и в этих двух словах было больше, чем в иных длинных речах. Скучал по ней. По отцу. По тому времени, когда всё было иначе. Когда они были просто детьми, а не принцессой и лордом. Они двинулись вглубь сада. Берон вёл её под руку — крепко, уверенно, как вёл когда-то по заснеженным тропам Винтерфелла, когда она была совсем маленькой и боялась поскользнуться на льду. Их шаги мягко шуршали по гальке, а над головой шелестели листья старых яблонь, роняя на дорожку редкие белые лепестки. — Удивительно, как быстро меняется мир, — произнёс он задумчиво, глядя куда-то вдаль, за кроны деревьев, где виднелись башни Красного замка. — Ещё пару месяцев назад мы были детьми в глазах родителей. Бегали по двору, ссорились из-за пустяков, прятались от мейстера, чтобы не учить уроки… А что сейчас? Он замолчал, и Лейна почувствовала, как напряглась его рука. Берон остановился, повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде читалась тяжесть — та самая, что легла на его плечи вместе с титулом и ответственностью. — Ты принцесса, — продолжил он тихо, и в голосе его прозвучала смесь гордости и горечи. — Жена Мейкара. А я… Он снова замолчал, подбирая слова. — Теперь я лорд Винтерфелла и Хранитель Севера, — произнёс он наконец, и каждое слово упало тяжело, как камень. — Отец мёртв, Лейна. И теперь всё… всё на мне. Лейна сжала его руку. Она видела, как ему тяжело. Видела тени под глазами — следы бессонных ночей в дороге и долгих раздумий. Видела морщинку между бровей, которой раньше не было. Видела, как постарел её старший брат за эти несколько месяцев — не лицом, а чем-то более глубоким, что читалось только в глазах. — Ты справишься, — прошептала она. — Отец верил в тебя. И я верю. Берон грустно улыбнулся, и его взгляд упал куда-то вдаль — туда, где за кронами деревьев и стенами замка угадывалась серебристая гладь Узкого моря. Из груди его вышел тяжёлый, почти обречённый вздох. — Он приходил к тебе? — спросил он негромко, не поворачивая головы. Лейна непонимающе посмотрела на брата, и в её взгляде читался немой вопрос. Берон перевёл на неё глаза и улыбнулся — грустно, понимающе, словно заранее зная ответ. — Волк, — произнёс он тихо. — Чёрный волк. Лейна опустила голову. Воспоминания нахлынули мгновенно — утренний лес, поляна у чардрева, пронзительные голубые глаза, смотрящие прямо в душу. Шёпот листьев. Тепло его шерсти под пальцами. И чувство — всепоглощающее, исцеляющее, — что отец рядом. Что он благословил. — Видимо, да, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Он приходил. . Берон снова вздохнул — на этот раз с горечью, от которой у Лейны сжалось сердце. — Он посетил всех, кроме меня, — произнёс он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, застарелая боль, что Лейна невольно вздрогнула. — Видимо, я разочаровал его как сын. Как наследник. Она резко подняла голову и схватила брата за руку. — Нет, — сказала она твёрдо. — Ты не мог его разочаровать. Ты был рядом с ним до конца. Ты принял Север на свои плечи. Ты… — Тогда почему? — перебил её Берон, и в его глазах блеснули слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Почему он пришёл к тебе, а ко мне — нет? Почему я не заслужил даже этого? Лейна не знала, что ответить. Она лишь крепче сжала его руку и молча стояла рядом, разделяя его боль. — Мне мало известно про отца… — произнесла тихо Лейна, и голос её дрогнул. Она опустила взгляд на их руки. — Что случилось? Он ведь был здоров, когда покидал столицу. Я видела его. Он улыбался. Он обнял меня на прощание и сказал, что всё будет хорошо… Берон скривил лицо — то ли от боли, то ли от бессилия, — и тяжело вздохнул. — Доподлинно не известно. Мейстер так и не смог выяснить причину. — Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость. — Он просто… начал угасать, как только мы вернулись в Винтерфелл. С каждым днём ему становилось хуже. Сначала он перестал выходить на тренировки, потом — покидать покои. А потом… — Берон осёкся, сглотнул ком в горле. — А потом он уже не вставал с постели. Мейстер говорил, что это может быть яд, но доказательств не нашёл. Или старая рана, которая вдруг открылась. Или просто… воля к жизни покинула его. Лейна покачала головой, не в силах поверить. Отец всегда был оплотом, скалой, несокрушимой твердыней Севера. Он не мог просто "угаснуть". Не мог. — Мои письма… — прошептала она, поднимая на брата глаза, полные боли и недоумения. — Те, что я отправляла в Винтерфелл. Что с ними? Берон закусил губу — сильно, до побеления, — и отвёл взгляд. — Я не знаю о твоих письмах, Лейна. Клянусь богами, старыми и новыми. Ничего не приходило. Мы думали… — он запнулся, подбирая слова, — мы думали, что ты забыла о нас. Что замужняя жизнь закружила тебя, и ты не хочешь знать о Севере. Лейна закатила глаза — жест, полный горечи и отчаяния. — Я отправляла много писем, Берон, — произнесла она, и голос её стал громче, твёрже, в нём зазвенела сталь. — Очень много. Почти каждую неделю. Одно могло пропасть. Два. Но не все. Не десятки писем. Она замолчала, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, а в глазах стояли слёзы — не пролитые, но готовые сорваться в любой момент. Лицо Берона помрачнело. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, колючим. — Ты думаешь, я что-то с ними сделал? — спросил он медленно, и в голосе его прозвучала не обида, а скорее горечь. — Думаешь, я перехватывал их? Прятал от отца? Лейна выпрямилась, расправила плечи и посмотрела брату прямо в глаза. — Конечно нет, — ответила она твёрдо, без тени сомнения. — Ты бы никогда так не поступил. Ты не способен на такое. Берон выдохнул — медленно, с облегчением, — и его плечи чуть опустились. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их, и посмотрел куда-то вдаль, за кроны деревьев. — Тогда кто? — спросил он тихо, скорее у самого себя, чем у неё. — Кто мог перехватывать твои письма? Кто имел доступ к воронам? Лейна молчала. Но в груди её уже зародилось страшное, ледяное подозрение. Только один человек в Винтерфелле мог желать, чтобы связь между ней и отцом оборвалась. Только один человек ненавидел Таргариенов с такой силой, что готов был уничтожить даже память о дочери, лишь бы она не принадлежала драконам. Мать. Она не произнесла этого вслух. Не сейчас. Но Берон, взглянув на её лицо, всё понял без слов. Его глаза расширились, а затем сузились, превратившись в две ледяные щёлочки. — Нет, — выдохнул он. — Ты не можешь думать, что… — Я пока ничего не думаю, — перебила его Лейна, и голос её прозвучал глухо, безжизненно. — Но если это правда…это безумие... Она не закончила. Берон кивнул, понимая без слов. Они прошли ещё несколько шагов в тишине. Напряжение между ними постепенно спадало, уступая место усталости и странному, горькому облегчению — от того, что правда, какой бы страшной она ни была, наконец начала всплывать. Берон остановился у старой каменной скамьи, увитой плющом, и жестом пригласил её сесть. Сам опустился рядом, вытянув длинные ноги. Он встряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли, и попытался улыбнуться. Он первым нарушил молчание. — Лучше расскажи, как твой брак? — спросил он, и в его голосе появилась та самая братская, чуть поддразнивающая интонация, которую Лейна помнила с детства. Лейна прикусила губу и нервно схватилась за складки платья. Тонкая ткань смялась под пальцами, а в горле встал ком. Что она могла ответить? Что её брак — это череда недомолвок, обид, редких проблесков нежности и мучительного ожидания? Что она до сих пор не знает, кто она для Мейкара — жена, политический союз или просто тень в его замке? Что каждую ночь она засыпает с мыслью о нём… — Всё… — начала она и осеклась. Слова не шли. Они застревали в горле, колючие и неподатливые. Берон смотрел на неё внимательно, и его улыбка медленно угасла, уступая место тревоге. — Когда меня вызвали в столицу, — произнёс он тихо, — я сразу понял, что дело в тебе. Хотя в письме ни слова не было сказано. Ни о тебе, ни о твоём браке. Просто приказ явиться ко двору. Но я знал. Чувствовал. Он помолчал, разглядывая её лицо — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не смогли скрыть даже притирания. — Так что, есть повод для беспокойства? — спросил он уже серьёзнее, без тени улыбки. — Твой муж не был многословен со мной. Сух. Холоден. Словно говорил не с братом своей жены, а с чужим лордом, от которого нужно что-то скрыть. Лейна удивлённо подняла глаза. — Ты говорил с Мейкаром? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Когда? Берон задумчиво посмотрел куда-то вдаль, словно вспоминая. — Почти сразу, как прибыл, — ответил он. — Меня вызвали к королю — формальности, приветствия, вопросы о Севере. А потом, когда я уже собирался уходить, вошёл твой супруг. Без предупреждения. Один. — Он перевёл взгляд на Лейну. — Он сказал, что хочет поговорить. О тебе. Лейна замерла. Сердце пропустило удар. Мейкар говорил с её братом. О ней. И ничего не сказал ей. — О чём? — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги и какого-то странного, болезненного любопытства. Берон пожал плечами. — О твоей безопасности. О том, что ты под его защитой. О том, что Север может не беспокоиться. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Знаешь, сестра, когда мужчина говорит такие вещи брату своей жены, это звучит не как забота. Это звучит как предупреждение. Лейна опустила голову. Она не знала, что чувствовать. — Он сложный человек, — прошептала она наконец, и это было самое честное, что она могла сказать о своём муже. Берон хмыкнул. — Все Таргариены сложные. Но я спросил не о нём. Я спросил о тебе. Ты счастлива, Лейна? — Возможно, — произнесла она тихо, и слово это прозвучало жалко, неубедительно даже для неё самой. Берон посмотрел на неё с явным неудовлетворением. Его брови сошлись на переносице, а в глазах мелькнула та самая упрямая складка, что появлялась у него с детства, когда он чувствовал, что от него что-то скрывают. — Может быть, беседа с матерью тебе поможет? — спросил он осторожно, но в голосе его прозвучала надежда. Надежда на то, что всё ещё можно исправить. Что семья ещё может быть семьёй. Сердце Лейны сжалось. Резко, болезненно, словно кто-то сдавил его ледяной рукой. Слух её подвёл? Или её брат действительно произнёс то, что она услышала? Она нервно подняла глаза, и в них плескался ужас — чистый, животный. — Мама здесь? — выдохнула она, и голос её сорвался на шёпот. Берон кивнул. Просто. Спокойно. Словно это была самая обычная новость. — Она не хотела отпускать меня одного, — пояснил он. — Поэтому прибыла сюда. Со мной. В Красный замок. Лейна судорожно отшатнулась от брата, словно его слова были заразными. Она сделала шаг назад, затем ещё один, и её рука невольно взметнулась к животу — туда, где скручивало спазмом подступающей тошноты. Перед глазами вспыхнули образы: покои в Красном замке, крики матери, её искажённое яростью лицо, звук пощёчины, разорвавший тишину, вкус крови на губах. И слова — те самые, что до сих пор эхом отдавались в голове: "Ты шлюха, Лейна. Убирайся". — Я не желаю с ней говорить, — произнесла она сухо, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Не сейчас. Не после всего. Берон удивлённо посмотрел на неё. Его лицо выражало искреннее недоумение — он явно не понимал, что происходит. — Лейна, — начал он мягко, — что бы ни произошло между вами… она наша мать. Она проделала такой долгий путь с Севера, чтобы увидеть тебя. Чтобы убедиться, что ты в порядке. Берон встал в позу — ту самую, которую она помнила с детства: плечи расправлены, подбородок вздёрнут, руки скрещены на груди. Так он всегда стоял, когда чувствовал себя неуверенно, но пытался казаться взрослым и решительным. Словно ребёнок, который спорит со старшими, но боится, что его вот-вот разоблачат. — Она волнуется за тебя, — произнёс он упрямо, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Зачем? — голос Лейны сорвался, стал громче, резче. Она сама не заметила, как повысила его. — Зачем она проделала этот путь? Лейна поднесла ладонь ко лбу и прижала её к коже, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка. Голова гудела, мысли путались, а в груди разрасталась ледяная пустота. — Боги, Берон! — выдохнула она, и в голосе её смешались отчаяние, гнев и боль. — Ты… Она выставила палец в сторону брата — жест, которым она пользовалась только в минуты крайнего раздражения. — Она не рассказала тебе, верно? — спросила Лейна, и голос её стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Не рассказала, что ударила меня перед отъездом? По лицу. Со всей силы. Так, что губа порвалась и кровь пошла. Берон замер. Его лицо побледнело, а глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Только смотрел на неё — на свою младшую сестру, которую когда-то обещал защищать, — и в его взгляде читался ужас. Не перед ней. Перед правдой. Перед тем, во что превратилась их семья. — Она… — начал он, но осёкся. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Она сказала, что вы просто повздорили. Что ты была упряма, а она — резка. Что вы обе наговорили лишнего. Лейна горько усмехнулась и покачала головой. — Она солгала тебе, Берон. Как лгала всё это время. Как перехватывала мои письма, чтобы отец думал, что я забыла о нём. — Лейна сделала шаг к брату и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты не заставишь меня с ней говорить. Из груди её сорвался смех — истерический, горький, полный боли. Её губы задрожали, а в глазах заблестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — А ты наивный дурак, Берон, — прошептала она, и голос её надломился. — Ты веришь ей... — И всё же я настаиваю, Лейна, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Как твой брат. Как лорд Старк. — Он осторожно коснулся её щеки — грубоватой, мозолистой от меча ладонью, но с такой нежностью, что у Лейны перехватило дыхание. — Мы не задержимся здесь надолго. С рассветом мы возвращаемся домой. На Север. Лейна посмотрела на него с болью, которая разрывала грудь изнутри. — Ты только прибыл… — прошептала она, и в голосе её прозвучала такая тоска, что Берон невольно отвёл взгляд. — Я лорд Старк, Лейна, — ответил он глухо. — Обязательства ждут меня дома. Люди,земли и другие проблемы. Да и… — он замолчал, подбирая слова, — не нравится мне здесь.. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, вымученной. — Прошу тебя, поговори с ней, — продолжил он уже мягче, почти умоляюще. — Хотя бы ради меня. Ради того, что осталось от нашей семьи. Я не прошу простить её. Я не прошу забыть. Просто… дай ей шанс сказать то, что она хочет сказать. А потом решай сама. Лейна поджала губы. Внутри неё боролись два чувства: жгучая обида на мать — и любовь к брату, который просил так искренне, так отчаянно, словно от этого разговора зависело что-то очень важное. Может, и зависело. Может, он надеялся, что мать и дочь помирятся, и семья снова станет семьёй. Наивный. Глупый. Любимый. Он обнял её — крепко, как только мог, прижимая к груди, словно пытался защитить от всего мира. От матери. От Мейкара. От неё самой. Но эти объятия, при всей их силе и искренности, никогда не заменят отцовских. Никогда не подарят того чувства абсолютной, нерушимой безопасности, которое она испытывала в детстве, когда отец обнимал её вот так же — крепко, надёжно, навсегда. Лейна уткнулась лицом в плечо брата и закрыла глаза. — Хорошо, — прошептала она едва слышно, и голос её дрогнул. — Я поговорю с ней. Но только один раз. И только ради тебя. — Тогда позволь сопроводить тебя к ней, — произнёс Берон тихо, и в голосе его прозвучала смесь надежды и тревоги. Лейна тяжело вздохнула и молча кивнула. Выбора не было. Вернее, был — но она уже сделала его, согласившись на этот разговор. Ради брата.

***

— Дальше я сама, — сказала она твёрдо. — Жди здесь. Берон хотел возразить — она видела это по его глазам, по тому, как дрогнули его губы. Но, встретившись с её взглядом, он лишь кивнул. Медленно. Неохотно. И остался у входа, прислонившись к каменной арке, увитой плющом. Его пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся с места. Лейна глубоко вдохнула и сделала шаг вперёд. Сад встретил её знакомыми запахами — сладкий жасмин, терпкие розы, влажная земля. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев протянулись через дорожки, словно пытаясь удержать её, остановить. Тот самый сад. Та самая беседка. Воспоминания нахлынули мгновенно, но она заставила себя идти дальше. Мать ждала её у беседки. Сидела на той самой скамье, где Лейна рисовала на рассвете — в то утро, которое закончилось кошмаром. Увидев дочь, Алис поднялась. Её лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени, а в самих глазах — та самая смесь боли и упрямства, которую Лейна помнила с детства. Только теперь к ним добавилось что-то ещё. Что-то тёмное. Безумное. Её руки, сложенные на коленях, дрожали — едва заметно, но Лейна увидела. — Ты пришла, — произнесла Алис, и голос её дрогнул — то ли от волнения, то ли от плохо скрываемой злобы. — Только ради Берона, — ответила Лейна холодно, останавливаясь в нескольких шагах от матери. — Говори, что хотела. Алис осмотрела её с ног до головы — медленно, оценивающе, даже не пытаясь скрыть презрения. Её взгляд задержался на платье, на распущенных волосах. — Тебе не идёт, — произнесла она наконец, и губы её искривились в ядовитой усмешке. Лейна даже не моргнула. Она ожидала чего-то подобного. Мать всегда начинала с удара — с колкости, с унижения, с попытки выбить почву из-под ног. — Если это всё, что вы хотели сказать, леди Алис, — произнесла она ровно, — можно было и не проделывать такой долгий путь с Севера. Алис улыбнулась — широко, почти ласково, но в этой улыбке не было ни капли тепла. Только холод. Только расчёт. Только что-то тёмное, пугающее, что заставило Лейну внутренне сжаться. — Я скучала по тебе, дочь моя, — произнесла она, и голос её стал мягким, почти нежным. Слишком мягким. Слишком нежным. Фальшивым до тошноты. Лейна почувствовала, как внутри закипает гнев. — Так скучала, — произнесла она, чеканя каждое слово, — что за всё это время не написала мне ни одного письма? Ни одного. Даже когда отец умирал. Алис покачала головой, и улыбка её стала снисходительной, словно она объясняла очевидную вещь несмышлёному ребёнку. — Ты прекрасно знаешь, почему я это сделала, Лейна. Ты выбрала его. И ты должна была принять последствия своего выбора. — Она сделала паузу и добавила с нажимом: — Я лишь помогала тебе… повзрослеть. Алис сделала шаг вперёд, и Лейна мгновенно отшатнулась, выставляя руку перед собой. — Не смей даже подходить, — прошипела она, и голос её зазвенел от напряжения. Алис остановилась, но улыбка её не исчезла. Она стала ещё шире, ещё холоднее. — Я твоя мать, Лейна, — произнесла она мягко, почти ласково. — Незачем меня бояться. Я желаю тебе только добра. Всегда желала. — Незачем?! — голос Лейны сорвался на крик. Она сделала шаг вперёд, забыв о страхе, забыв о предосторожностях. Гнев захлестнул её с головой, сметая все барьеры, которые она так долго выстраивала. — Я знаю про письма! Все до единого! Это ведь твоих рук дело, верно? Ты перехватывала их, чтобы отец думал, что я забыла о нём! Чтобы он умирал с мыслью, что его дочь — забыла его! Она перевела дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я также знаю про твой сговор с Манфредом! — продолжила она, и голос её зазвенел от ярости. — Знаю про твоё предложение! Про земли у Стены! Про то, что ты обещала ему меня, словно я — вещь, которую можно передать из рук в руки! Ты продала меня, мама! Алис стояла неподвижно, и только пальцы её, сжимавшие край платья, побелели ещё сильнее. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, нет, а скорее тень боли, которую она тут же подавила. — Ты всё знаешь, — произнесла она тихо, и это был не вопрос. — Что ж… тем проще. Мне не нужно притворяться. Лейна замерла. Она ожидала отрицания, криков, оправданий — чего угодно, только не этого спокойного, почти равнодушного признания. — Ты… ты даже не отрицаешь? — выдохнула она, и голос её дрогнул. — А зачем? — Алис пожала плечами, и в этом жесте было столько усталой, циничной откровенности, что Лейне стало не по себе. — Ты уже всё знаешь. Лгать тебе — пустая трата времени. Да, я перехватывала твои письма. Да, я договорилась с Манфредом. Да, я хотела, чтобы ты вернулась на Север. Лейна, я всего лишь желала и продолжаю желать тебе счастья. Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя. По-настоящему. Лейна в ужасе смотрела на мать. От её прямолинейности, от её спокойной, почти будничной уверенности в своей правоте, ей стало не по себе. Словно Алис говорила о чём-то очевидном — о том, что солнце встаёт на востоке, а зима на Севере холодна. — А ты не думала, — произнесла Лейна, и голос её дрогнул, — что Мейкар может полюбить меня? Или я — его? Алис засмеялась. Резко, отрывисто, словно каркнула ворона. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, и лицо её исказилось — теперь в нём не было ни тени улыбки, только холодное, почти презрительное недоумение. — Лейна, — произнесла она, и голос её изменился, стал жёстким, режущим, как осколок льда. — Что он знает о любви? — Она покачала головой. — Ничего. Он не знает, что значит любить. Она замолчала, и лицо её на мгновение смягчилось, словно она увидела что-то далёкое, почти забытое. — Я любила и была любима, Лейна, — произнесла Алис, и в голосе её прозвучала такая глубокая, застарелая горечь, что Лейна невольно вздрогнула. — По-настоящему. — Её голос стал тише, в нём зазвучала странная, почти мечтательная интонация. — Я бы могла стать королевой. Не женой лорда. Не леди Винтерфелла. Королевой. Рядом с тем, кого я любила. Лейна непонимающе посмотрела на мать. Отец? Нет, он никогда не хотел быть королём. Никогда не претендовал на трон. О чём она вообще? И тут до неё дошло — не отец. Другой. — Но он убил его… — глухо продолжила Алис, и голос её сорвался, наполнившись такой болью, что Лейна замерла. — Твой муж. Мейкар Таргариен. Он убил его. Убил человека, которого я любила. Единственного, кто делал меня счастливой. Лейна осеклась. Слова застряли в горле. Она смотрела на мать и не могла понять — это бред, порождённый безумием, или страшная правда, которую от неё скрывали все эти годы. Алис подняла на неё глаза — полные слёз, полные ненависти, полные той самой тьмы, что пожирала её изнутри все эти годы. Её губы дрожали, а пальцы, сжимавшие край платья, побелели от напряжения. — Его звали Деймон, — произнесла она, и имя это упало, как камень в тишину. — Деймон Блэкфайр. Дядя твоего мужа. Брат короля Дейрона. Бастард, которого признали, которого любили, которому пророчили великое будущее… пока твой драгоценный Мейкар не оборвал его жизнь. Лейна замерла. Блэкфайр. Она слышала это имя. В хрониках восстаний. Бастард, поднявший мятеж против короны. Мятежник. Предатель. И мать… мать любила его? Она отшатнулась. Ком встал в горле, тугой и колючий, мешая дышать. А потом пришло осознание — медленно, словно ледяная вода, просачивающаяся сквозь трещины в броне. Она засмеялась — тихо, почти беззвучно, но смех этот был полон горечи и неверия. Словно само безумие, поразившее мать, теперь перекинулось и на неё. — Ты лжёшь, — произнесла она, и голос её дрожал. — Ты всегда ненавидела Таргариенов. Всегда. С самого начала. А Деймон Блэкфайр… он был бастардом. — Зачем мне лгать о таком? — перебила её Алис, приподняв бровь с тем самым выражением холодного превосходства, которое Лейна ненавидела с детства. — Он не был Таргариеном… не по духу. Он был другим. Добрым. Благородным. Он хотел изменить этот мир к лучшему. А твой муж… твой любимый принц… Она поджала губы, и в глазах её мелькнула такая ненависть, что Лейна невольно отступила на шаг. —Двадцать лет назад, — продолжила Алис глухо, — юный принц Мейкар, ему было всего пятнадцать, возглавил войска своего отца. Пятнадцать, Лейна! Мальчишка! И он повёл армию против Деймона. Против того, кто был лучше их всех вместе взятых. — Её голос задрожал. — И он убил его. Хладнокровно. Без жалости. Без суда. — Мейкар не убивал его, — произнесла Лейна, но голос её прозвучал неуверенно, словно она сама не до конца верила своим словам. — Но именно он привёл войска, — отрезала Алис. — Именно он командовал той битвой. Именно его люди окружили Деймона и зарубили его, как собаку. А значит, кровь Деймона — на руках твоего мужа. Навсегда. Она протянула руку и коснулась ладони Лейны — той самой, которой та держала руку Мейкара на турнире. — Ты держала его за руку, — прошептала Алис. — Ты чувствовала тепло его кожи. А теперь знай: под этим теплом — кровь. Кровь человека, которого я любила. Кровь, которую никогда не смыть. Лейна покачала головой, всё ещё не веря. Не желая верить. Это не могло быть правдой. Алис медленно, почти торжественно вытащила из складок платья сложенный листок бумаги — пожелтевший от времени, с обтрёпанными краями, словно его перечитывали сотни раз. Она протянула его дочери. — Можешь не верить, — произнесла она тихо, и в голосе её прозвучала странная смесь горечи и торжества. — Но это — доказательство. Его письмо. Ко мне. Лейне достаточно было бросить взгляд на первые строки, чтобы увидеть… Почерк — незнакомый, размашистый, уверенный. Слова любви. Обещания. Имя. «Твой навеки, Деймон». Она сжала письмо в кулаке, чувствуя, как бумага хрустит под пальцами, и с силой швырнула его на землю. Глаза её наполнились слезами — не боли, а ярости. Чистой, обжигающей, освобождающей ярости. — Какая ирония… — произнесла она, и голос её зазвенел от едва сдерживаемого гнева. Она подняла глаза на мать и посмотрела на неё с таким презрением, какого никогда раньше не испытывала. — Ты назвала меня шлюхой. А ведь вы, леди Алис… вы изменяли отцу. Спали с бастардом. С мятежником. С врагом короны. И при этом смели осуждать меня за то, что я вышла замуж? Как мне помнится, Деймон был женат и у него были дети… Как он бы сделал тебя своей женой и королевой? Алис побледнела. Её лицо, только что полное торжества, исказилось — сначала от удивления, потом от гнева. — Ты не понимаешь… — начала она, но Лейна не дала ей договорить. — Нет, это вы не понимаете! — выкрикнула она, и голос её эхом разнёсся по саду. — Вы прожили всю жизнь, ненавидя Таргариенов за то, что они отняли у вас любовника. Любовника, леди Алис! Не мужа. Не жениха. Любовника! И из-за этой ненависти вы разрушили всё. Глаза Лейны сузились от гнева. — Отец знал? Повисла тишина — тяжёлая, вязкая, словно сам сад затаил дыхание. — Думаю, да, — без эмоций ответила Алис. — Он не говорил прямо, это бы задело его гордость. Но он знал. Признаю, отомстил он мне очень красиво. Отдав тебя убийце. Алис наклонилась, подняла письмо с земли и бережно, почти любовно разгладила края. Её пальцы дрожали. — А я отомстила отцу, — продолжила она тихо. — Забрав все твои письма. Все до единого. Он так ждал вестей от тебя, так надеялся… а я смотрела, как он угасает, и молчала. Это было моё возмездие. Я забрала тебя у него… стёрла всё, что можно было. Алис поджала губы. — Твой лук согрел мои покои, горел он долго… Лейна отшатнулась, словно от удара. Перед глазами вспыхнул образ: языки пламени, пожирающие дерево, тетива, сворачивающаяся в огне, запах гари… И мать, стоящая у костра с улыбкой на лице. Она почувствовала, как холод пробежал по спине — не от ветра, а от осознания, с кем она говорит. — Здесь ты не построишь счастья, я не дам тебе этого, — произнесла спокойно Алис. — Ты можешь выбрать Манфреда, либо любого другого мужчину, но не его. Она подошла ближе. Её дыхание коснулось лица Лейны. — Я желаю тебе счастья, Лейна. Но с ним ты его не обретёшь. Я не позволю. Даже если для этого мне придётся разрушить всё, что у тебя есть. Лейна подняла глаза. В них больше не было ни страха, ни слёз. Только холодная, северная сталь. И бесконечная, выжженная дотла пустота. — Мне не нужно твоё позволение или одобрение, — произнесла она ровно, и голос её прозвучал так спокойно, что Алис невольно замерла. Лейна сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Я думаю, ваш визит уже окончен, леди Алис. Алис в бешенстве посмотрела на дочь. Её глаза вспыхнули — не гневом, а чем-то более древним, почти животным. Ярость исказила её черты, сделала их резкими, хищными. Она протянула руку, чтобы схватить дочь за локоть — как делала сотни раз. Но Лейна больше не была ребёнком. Она резко, без колебаний ударила по руке матери. Звук вышел громким, хлёстким, словно пощёчина. Алис отдёрнула ладонь, прижимая её к груди, и в глазах её мелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Она не ожидала. Не от той девочки, которую когда-то запирала в покоях. — Только из любви к братьям, — произнесла Лейна, и голос её зазвенел сталью, — я даю тебе возможность покинуть столицу. Она выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела на мать сверху вниз — хотя Алис была выше, сейчас именно Лейна казалась той, кто возвышается. — Но ты покинешь её немедленно. Сегодня. Сейчас. Я не желаю видеть тебя. Ты уедешь, и если боги будут милостивы, мы больше никогда не встретимся. Алис смотрела на неё, и в её глазах медленно гас огонь ярости, уступая место чему-то другому. Пустоте. Осознанию. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, последнюю колкость, последнее проклятие, последнюю попытку удержать власть, — но слова застряли в горле. Лейна не дала ей шанса. Она развернулась и пошла прочь — ровным, уверенным шагом, не оглядываясь. Её спина была прямой, как клинок, а волосы, всё ещё распущенные, струились по плечам, подхваченные лёгким ветром. Она не побежала. Не заплакала. Не сломалась. У входа в сад Берон выпрямился, едва завидев её. Он хотел что-то спросить — она видела это по его лицу, — но, встретившись с её взглядом, осёкся. Берон шёл чуть впереди. Его шаги были тяжёлыми, размашистыми — так ходят северяне, привыкшие мерить дороги лигами. Лейна по одной его походке поняла: брат хочет задать вопрос. Хочет узнать, как всё прошло. Что сказала мать. Почему Лейна вышла из сада с таким лицом — пустым, словно выжженная дотла земля. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то — возможно, "потом" или "не сейчас", — но не успела. На миг она бросила взгляд куда-то вдаль, за колоннаду, туда, где сгущались вечерние тени. И в этот самый миг услышала звук — глухой, тяжёлый удар, от которого дрогнул воздух. Лейна подняла голову и замерла. Мейкар. Он возник словно из ниоткуда — чёрная тень, вырвавшаяся из полумрака коридора. Его лицо было искажено яростью — той самой, древней, драконьей, что пугала даже бывалых воинов. Глаза горели, челюсть сжата, а пальцы, сжимавшие ворот плаща Берона, побелели от напряжения. Он схватил её брата, как щенка за шкирку, и с силой впечатал в каменную стену. Берон ударился спиной о кладку — глухой, утробный звук, от которого у Лейны сжалось сердце. Из его груди вырвался сдавленный хрип, а голова на мгновение запрокинулась, ударившись затылком о камень. Пыль и крошка посыпались с потолка, оседая на плечах мужчин серым налётом, а эхо удара разнеслось по пустому коридору, отражаясь от сводчатых потолков и затихая где-то вдалеке. — Ублюдок! — прорычал Мейкар, и голос его был низким, утробным, полным такой ярости, что Лейна невольно отшатнулась. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Берона, и она видела, как на скулах принца ходят желваки, как вздулись вены на шее, наливаясь кровью. Каждая мышца его тела была напряжена до предела — он напоминал дракона, готового извергнуть пламя. — Ты… чертов ублюдок! Тебе было велено приехать одному! ОДНОМУ! А ты притащил эту суку сюда?! В мой дом?! К моей жене?! Берон не сопротивлялся. Его руки безвольно висели вдоль тела, а в глазах читалась не злость, а глубокая, застарелая усталость. Словно он ждал этого. Словно знал, что этот разговор неизбежен. Только пальцы его чуть дрожали — единственный признак того, что ему страшно. Лейна быстро сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и накрыла своей ладонью хватку принца. Её пальцы — тонкие, бледные, с едва заметными мозолями от лука — легли поверх его грубых, покрытых шрамами костяшек. Она почувствовала, как под её прикосновением напряжены его мышцы, как бешено пульсирует кровь в венах, как дрожит от едва сдерживаемой ярости его рука. — Мейкар, — произнесла она тихо, но твёрдо, и голос её прозвучал как якорь в бушующем море. — Прошу, отпусти его. Мейкар быстро бросил на неё взгляд — резкий, почти хищный, словно только сейчас осознал, что она здесь. Его глаза — тёмные, расширенные от гнева — судорожно забегали по её телу, осматривая каждую клеточку: лицо, шею, плечи, руки. Он искал следы. Следы ударов. Следы слёз. Следы того, что её мать снова причинила ей боль. Он не успел ничего произнести слова застряли в горле, сдавленные яростью и тревогой, — как Лейна сказала: — Она не тронула меня. Голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но в нём была та самая сталь, которую Мейкар так хорошо знал. Сталь, которая резала больнее любого клинка. Мейкар выдохнул, и голос его прозвучал хрипло, надломлено. — Она… она не… Он замер. Его хватка на вороте Берона дрогнула, но не ослабла. В глазах принца боролись два чувства: жгучее желание разорвать того, кто привёз Алис в его дом, — и страх. Страх за неё. За Лейну. За то, что эта женщина могла с ней сделать. — Не тронула, — повторила Лейна и, чуть сжав его пальцы. Мейкар смотрел на неё долго, очень долго. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах медленно гас драконий огонь, уступая место чему-то другому — усталости, облегчению, почти болезненной нежности. Он разжал пальцы. Берон соскользнул по стене, но устоял на ногах. Он потёр шею, разминая затёкшие мышцы, и бросил на Лейну взгляд, полный молчаливой благодарности. На его скуле уже наливался синяк — багровый, с рваными краями, — но он не жаловался. Лишь скула чуть дёрнулась, когда он коснулся её пальцами, проверяя, не сломана ли кость. Мейкар отступил на шаг. Его руки всё ещё дрожали — мелкой, едва заметной дрожью, которую он тщетно пытался унять, сжимая и разжимая кулаки. Дыхание оставалось тяжёлым, прерывистым, словно он только что пробежал лигу, а в глазах — тех самых, тёмных, как предгрозовое небо, — всё ещё тлели угли неостывшей ярости. — Я сопровожу матушку до гостевого дома, — произнёс Берон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он перевёл взгляд на Мейкара, но, встретившись с его пронзительным, прожигающим насквозь взглядом, быстро отвёл глаза и посмотрел на Лейну. — Мы уедем до наступления рассвета. Я прослежу, чтобы она… чтобы всё прошло тихо. Он замолчал, подбирая слова, но так и не нашёл тех, что могли бы смягчить вину. Тогда он просто подошёл к Лейне, взял её руку — осторожно, почти благоговейно — и быстро, едва коснувшись губами кожи, поцеловал тыльную сторону ладони. Движение было коротким, почти судорожным, словно он боялся, что принц снова взорвётся, стоит ему задержаться хоть на мгновение дольше. — Мой принц, с вашего позволения… — Берон запнулся, подбирая слова. — Я хотел бы поговорить с сестрой. Наедине. Я только отведу матушку в гостевой дом и сразу вернусь. Мейкар бросил быстрый взгляд на Лейну. Его глаза — тёмные, всё ещё хранящие отблески недавней ярости — на мгновение задержались на её лице, словно ища ответа Губы его сжались в тонкую линию, на скулах едва заметно дрогнули желваки. Он думал. Взвешивал. Лейна почти физически ощущала, как в его голове сталкиваются два желания: защитить её от всего мира — и дать ей свободу выбора. Короткий миг растянулся в вечность. В коридоре было тихо — только потрескивание факела на стене да далёкий гул замка, живущего своей жизнью. Наконец Мейкар кивнул. Скупо. Коротко. Почти неохотно. Лейна облегчённо вздохнула. Воздух, который она, сама того не замечая, задерживала в груди, вырвался наружу — медленно, прерывисто, словно она только что вынырнула из-под толщи воды. Она перевела взгляд на брата и едва заметно кивнула ему в ответ. Берон учтиво поклонился — сначала принцу, задержавшись в поклоне ровно настолько, насколько требовал этикет, но не дольше, чтобы не выглядеть заискивающим. Затем повернулся к Лейне. Его взгляд задержался на её лице дольше, чем следовало — он словно пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб, каждую тень под глазами. А потом коротко, почти незаметно кивнул. В этом кивке было всё: и прощание, и обещание вернуться, и молчаливая благодарность за то, что она сделала для него сегодня. Он развернулся и быстрым, размашистым шагом направился в сторону сада — туда, где совсем недавно Алис и Лейна стояли друг напротив друга. Его плащ взметнулся за спиной, а шаги эхом разнеслись по коридору, постепенно затихая. Рука Мейкара нашла её ладонь. Тёплая. Твёрдая. Надёжная. Его пальцы — грубые, с мозолями от меча — переплелись с её, и она почувствовала, как он легонько сжал их, словно проверяя, что она здесь, рядом, живая. — Идём, — произнёс он тихо, и в голосе его больше не было ни гнева, ни холода. Только усталость и что-то ещё — то ли забота, то ли нежность, которую он редко позволял себе показывать. — Тебе следует отдохнуть перед ужином. Лейна вздохнула и молча подчинилась. Этот день был ужасно длинным. Ей казалось, что сами боги издеваются над её сердцем, подкидывая испытания на каждом шагу: турнир, брат, мать, тайны прошлого, едва не случившаяся драка между мужем и Бероном… Она чувствовала себя выжатой, опустошённой, словно из неё вынули все внутренности и оставили только оболочку. Девушка переживала, что Мейкар начнёт задавать вопросы — что от неё хотела мать, о чём они говорили. Но он молча шёл рядом, не проронив ни слова. Его молчание было тяжёлым, но не давящим — словно он давал ей пространство, время, возможность самой решить, когда и что рассказать. Подходя к своим покоям, Лейна почувствовала запах. Знакомый — и в то же время странный. Сладкий, густой, многослойный. Так пахнет весна, когда всё цветёт одновременно. Так пахнет… сад. Но не тот сад, где она встретила мать. Другой. Живой. Настоящий. Мейкар бросил короткий кивок Джораху, и гвардеец без колебаний распахнул дверь. Тяжёлые створки разошлись в стороны, и принц отступил на шаг, давая Лейне войти первой. Она переступила порог — и замерла. Глаза её расширились, а дыхание перехватило. Все покои были в цветах. Абсолютно везде. Они стояли на столиках, на подоконниках, на полу — в высоких вазах, в низких чашах, в плетёных корзинах, даже в простых глиняных горшках. Полевые цветы — ромашки, васильки, маки, колокольчики, — соседствовали с благородными розами всех оттенков: алыми, белыми, кремовыми, розовыми, почти чёрными. Гроздья сирени свисали с подставок, источая густой, дурманящий аромат. Ветки цветущей вишни стояли в высоких напольных вазах, и их нежные лепестки уже начали осыпаться, устилая пол бледно-розовым ковром. Колокольчики, лилии, ирисы, пионы — цветы, которые Лейна даже не знала и видела впервые, — наполняли комнату таким буйством красок и запахов, что у неё закружилась голова. Ваз было так много, что казалось, это не покои, а лесная поляна, на которую небеса пролили весь свой цвет. Свечи мерцали среди цветов, отбрасывая тёплые блики на лепестки, и комната дышала, жила, пахла жизнью. Лейна бросила взгляд на Мейкара. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Его лицо было серьёзным, но в глазах — тех самых, тёмных, как предгрозовое небо, — она увидела...Надежду. Страх. И бесконечную, обнажённую уязвимость. — Теперь точно от меня, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипловато, почти неуверенно. Лейна поджала губы, всматриваясь в каждый цветок. Некоторые она действительно видела впервые — экзотические, привезённые, должно быть, из-за Узкого моря, из далёких земель, где всегда тепло. Их лепестки были нежных, невиданных оттенков — бирюзовые, лиловые, золотистые. Его рука осторожно, почти невесомо коснулась её талии. Она почувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья, а затем — его дыхание на своей шее. Горячее. Прерывистое. Он стоял так близко, что она слышала, как бьётся его сердце — сильно, неровно, в такт её собственному. — Каждый цветок, — прошептал он, и голос его дрогнул, — это моё "извинение". За каждую боль, что я причинил тебе. За каждое слово, что ранило. За каждый день, когда ты была одна. Он замолчал, и Лейна почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжались на её талии — не властно, а скорее умоляюще. Стук в дверь разорвал тишину, как удар хлыста. Джорах заглянул в небольшую щель, стараясь не смотреть на них прямо. Его лицо, обычно невозмутимое, выражало искреннюю неловкость — он явно понимал, что прервал нечто важное. — Прошу простить, — произнёс он, отводя глаза. — Пришёл слуга. Все почти собрались на ужин. Вас ожидают. Мейкар бросил короткий кивок в адрес гвардейца — резкий, почти раздражённый. Дверь тихо закрылась, и они снова остались вдвоём. Но волшебство момента было разрушено. Реальность — та самая, от которой они пытались спрятаться среди цветов, — властно напомнила о себе. — В этом замке нам никак не дадут покоя, — произнёс Мейкар, и в голосе его прозвучала горькая ирония. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки той уязвимости, которую только что позволил себе показать. Лейна обернулась и грустно улыбнулась — той самой улыбкой, в которой смешались усталость, нежность и сожаление. — В Летнем замке было спокойнее, — сказала она тихо. Мейкар одобрительно кивнул, и на мгновение в его глазах мелькнула тёплая искра — воспоминание о тех днях, когда всё казалось проще. Когда они только начинали узнавать друг друга. Когда между ними ещё не стояло столько тайн, обид и невысказанных слов. — Нужно идти, — произнёс он, и голос его снова стал твёрдым, привычно-властным. — Не стоит заставлять ждать мою семью. Отец не любит опозданий. Девушка бросила короткий взгляд на свой сундук — тот самый, где среди прочих вещей лежало то, о чём она вспомнила только сейчас. Что-то важное. Что-то, что она должна была сделать перед ужином. — Ступайте, мой принц, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти отстранённо. — Мне нужно кое-что сделать. Мейкар замер. Он посмотрел ей в глаза — долго, пристально, стараясь понять её, уловить её мысли, прочесть то, что она так тщательно скрывала. Его взгляд скользнул по её лицу. Он искал ответ. Искал знак. Искал хоть что-то, что подсказало бы ему, о чём она думает. Но у него не получилось. Лейна стояла перед ним — прямая, спокойная, с той самой северной сталью во взгляде, которую он так хорошо знал и которой так боялся. Она снова надела маску. Снова спряталась за стеной, которую он только что почти разрушил своими цветами и своими словами. Мейкар сделал шаг назад. Ещё один. Его сапоги глухо стукнули по каменному полу, и звук этот эхом разнёсся по комнате, наполненной ароматом тысячи цветов. Он дошёл до двери, взялся за ручку — и на мгновение замер. — Я буду ждать тебя, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, но в нём слышалась та самая, едва уловимая уязвимость, которую он так старался скрыть. Дверь открылась и закрылась. Тяжёлые створки отсекли её от внешнего мира, оставив одну. Лейна осталась стоять посреди комнаты, окружённая цветами. Их аромат — сладкий, густой, дурманящий — обволакивал её, но теперь он казался почти удушающим. Слишком много. Слишком ярко. Слишком… похоже на прощание. Она медленно подошла к сундуку, опустилась на колени и откинула тяжёлую крышку. Её пальцы нащупали то, что она искала, — маленькую деревянную шкатулку, спрятанную под стопкой платьев.

***

В небольшом зале, освещённом мягким светом десятков свечей, собрались только члены семьи Таргариен. Никаких придворных, никаких лордов, никаких лишних глаз. Только кровь дракона. Тени плясали на стенах, обитых тёмным деревом, а в камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая тёплые блики на лица собравшихся. Воздух пах воском, вином и едва уловимым ароматом свежести. Лейна зашла в зал и учтиво поклонилась всем — сначала королю и королеве, затем Бейлору, потом Джене. Её движения были плавными, выверенными, как того требовал этикет, но внутри неё всё дрожало. Она чувствовала на себе взгляды — внимательные, оценивающие, тёплые. Семья. Её новая семья. И она всё ещё не знала, заслуживает ли быть среди них. Мирия, сидевшая по правую руку от короля, похлопала по ближайшему стулу возле себя, указывая Лейне сесть рядом. Жест был простым, почти материнским, но в нём читалась властность, не терпящая возражений. Королева улыбалась — той самой тёплой, чуть лукавой улыбкой, которую Лейна так хорошо знала. Джена вопросительно посмотрела на королеву, приподняв бровь. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, замерли над кубком с вином. — Разве жене не следует сидеть подле мужа? — спросила она, и в голосе её прозвучало искреннее недоумение. Джена всегда чтила традиции, особенно те, что касались семьи. Мирия покачала головой, и её волосы, убранные в изящную причёску, мягко заструились по плечам. — Они ещё насидятся вместе, — ответила она, и в голосе её прозвучала та самая материнская мудрость, что появляется только с годами. — Вся жизнь впереди. А сегодня… — королева улыбнулась шире и похлопала по бархатной обивке стула, — садись, голубка. Побудь со мной. Мейкар напряжённо глянул на мать. Его челюсть сжалась, а пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались в кулак. Он явно не соглашался с её решением — Лейна видела это по тому, как дрогнула жилка на его виске, как потемнели глаза, — но спорить в открытую не стал. Не здесь. Не при всех. Только бросил на мать короткий, колючий взгляд, который та либо не заметила, либо предпочла проигнорировать. Лейна села прямо напротив него. Расстояние между ними было всего ничего — длинный дубовый стол, уставленный серебряными блюдами и кубками, разделял их. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, пристальный, прожигающий. И когда она наконец подняла глаза и встретилась с ним, то увидела, как его губы слегка раскрылись. Всего на мгновение. Но этого было достаточно. Последними в зал зашли принц Эйрион и Валарр. Они вошли вместе — плечом к плечу, — и в этом было что-то символичное. Два дракона, только что сражавшиеся друг против друга, теперь шли рядом. Валарр чуть прихрамывал на раненую ногу, но держался прямо, с достоинством. На его скуле всё ещё виднелся синяк, а бровь была аккуратно зашита — тонкая нить пересекала кожу, но не портила его благородных черт. Эйрион выглядел лучше — только пара царапин на руках, уже обработанных мейстером, — но в его глазах больше не было той дерзкой, вызывающей уверенности, что горела на турнире. Только усталость. Мирия одобрительно ударила в ладоши, и звук этот разнёсся по залу, как хрустальный перезвон. — Мои внуки! — воскликнула она, и голос её зазвенел от гордости. — Вы — гордость нашего дома. Вы сражались, как истинные драконы. И выстояли. Оба. Джена, не в силах больше сдерживаться, подошла к Валарру. Её глаза — те самые, цвета лесного ореха, — были полны слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать. Она начала рассматривать его — провела пальцами по синяку на скуле, коснулась зашитой брови, ощупала плечи, словно проверяя, целы ли кости. Валарр смущённо опустил голову, но не отстранился. Он позволял матери эту слабость — единственную, которую она могла себе позволить. С окончания их битвы они не виделись с семьёй — мейстер должен был убедиться, что нет смертельных ран, остановить кровь, наложить швы, проверить, не задеты ли внутренние органы. И теперь, когда всё было позади, Джена наконец могла выдохнуть. — Не беспокойтесь, матушка, — произнёс Валарр тихо, и голос его прозвучал мягко, почти успокаивающе. — Мейстер зашил рану. Сказал, что через пару недель я даже не вспомню о ней. Эйрион тихо усмехнулся — коротко, едва слышно, но этого хватило. Он тут же осёкся, встретившись с взглядом отца. Мейкар смотрел на него — не гневно, нет, но с той особой, тяжёлой внимательностью, от которой у Эйриона всегда холодело внутри. Юный принц выпрямился, расправил плечи и опустил глаза, стараясь выглядеть почтительно. Все заняли свои места. Слуги бесшумно наполнили кубки, и король Дейрон II поднялся. Его движения были медленными, величественными — сама история, казалось, вставала вместе с ним. Он обвёл взглядом собравшихся, задержался на внуках, и в его глазах — мудрых, усталых, всё понимающих — мелькнула гордость. — За победу Эйриона, — произнёс он, и голос его, глубокий и звучный, разнёсся по залу. Король перевёл взгляд на внука. — Бой был достойным. Ты сражался с честью. Валарр поджал губы и опустил глаза. Его пальцы сжались на ножке кубка, но он промолчал. Лейна видела, как напряглись его плечи — он всё ещё переживал поражение, хоть и не показывал этого. — Но быстрый, — произнёс Мейкар, и голос его прозвучал ровно, почти без эмоций, но в нём слышался лёгкий укол. — И то верно, — согласился Бейлор, бросив короткий взгляд на сына. — Быть может, в следующий раз кое-кто не сбежит из замка перед важным событием? Женщины вопросительно посмотрели на него. Мирия отставила кубок и прищурилась. Джена замерла, не донеся вино до губ. Королева первая высказалась: — О чём идёт речь, сын мой? — Принцы покинули замок, — ответил Бейлор, и голос его стал суше. — Все. — Он поджал губы и добавил, смягчая удар: — За исключением Эймона и Эйгона, конечно. Эти хотя бы спали в своих постелях. Джена с лёгким раздражением посмотрела на сыновей. Её взгляд метнулся сначала к Валарру, потом к Матарису, сидевшему рядом с Эймоном и старавшемуся казаться как можно незаметнее. — Матарис, — произнесла она медленно, и в голосе её зазвенел лёд, — и ты туда же? Юноша вжал голову в плечи и бросил отчаянный взгляд на старшего брата, но Валарр лишь едва заметно покачал головой — не втягивай меня. Эйрион улыбнулся своей грациозной, самоуверенной улыбкой — той самой, что так бесила отца и так нравилась придворным дамам. — Не стоит переживать, тётушка, — произнёс он, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти невинная насмешка. — Матарис не успел вкусить женского тела. Мы уберегли его невинность для более… достойного случая. По залу прокатился сдавленный смех — кажется, это был Дейрон, сидевший в дальнем конце стола. Джена вспыхнула, её щёки залились румянцем, и она бросила на племянника такой взгляд, что любой другой на его месте провалился бы сквозь землю. Но Эйрион лишь улыбнулся шире. Мирия покачала головой и сначала бросила внимательный взгляд на Бейлора — долгий, изучающий, словно читала его мысли, — а потом перевела его на Мейкара. Её глаза, всё ещё ясные и острые, несмотря на годы, всматривались в сыновей так, будто проникали в самую глубину их душ. Пронзительно. Безжалостно. По-матерински. Мейкар, почувствовав этот взгляд, вопросительно посмотрел на мать. Его бровь приподнялась, а в глазах мелькнуло настороженное любопытство — он слишком хорошо знал этот её взгляд. Он не предвещал ничего хорошего. — Что? — спросил он, и голос его прозвучал чуть резче, чем он планировал. — Да вот думаю, когда мои сыновья стали святыми, — произнесла Мирия с той особой, лукавой интонацией, которую позволяла себе только в кругу семьи. Смех раздался ещё громче. Джена прикрыла рот ладонью, плечи её затряслись. Дейрон откровенно расхохотался, едва не расплескав вино из кубка. Даже король позволил себе усмехнуться в бороду. Мирия выпрямилась, расправила плечи и перевела взгляд на Лейну. Её глаза потеплели, а на губах заиграла та самая улыбка — мудрая, но добрая. — Не верь им, дитя, — произнесла королева, и голос её стал мягче, почти интимным. — В своё время они творили такое, что только богам известно. И поверь мне, боги до сих пор краснеют, вспоминая. Бейлор мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда он пытался сгладить неловкость или обратить всё в шутку. Он откинулся на спинку стула, покрутил кубок в пальцах и произнёс: — Зачем же так, моя королева? При детях. — Он бросил короткий взгляд на Валарра и Матариса, которые сидели, вытянувшись, как струны, и старались не дышать. — Да и к тому же времена изменились. Тогда было… безопаснее. Меньше глаз. Меньше ушей. Меньше… последствий. — Он сделал паузу и добавил уже серьёзнее: — Да и сейчас в столице много гостей и приезжих. Покидать замок неблагоразумно. Мирия вскинула ладонь, словно отмахивалась от его слов, как от назойливой мухи. Жест был таким царственным и в то же время таким домашним, что Лейна невольно улыбнулась. — Времена всегда одинаковые, — отрезала королева, и голос её зазвенел. Она перевела взгляд на Мейкара и прищурилась. — Вы были такими же. Хуже. Гораздо хуже. Мейкар приложил ладонь к глазам, словно не желал этого слушать. Его пальцы плотно сомкнулись, создавая барьер между ним и реальностью, где его мать с упоением вспоминала грехи его юности. Он выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь землю — или чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе со стулом. И тут раздался тихий смех. Мелодичный, мягкий, как перезвон серебряных колокольчиков. Лейна смеялась — искренне, без тени насмешки, просто потому что не могла сдержаться. Этот вечер, эта семья, этот абсурдный разговор — всё это было так… живо. Так по-настоящему. Мирия, воодушевлённая реакцией, начала рассказывать про юность сыновей — по крайней мере, то, что знала сама или слышала от других. Услышав её смех, Мейкар позволил пальцам разжаться. Совсем чуть-чуть. Создавая маленькую щель между указательным и средним. Но этого было достаточно, чтобы Лейна увидела его глаза. Пронзительные. Тёмные. Горящие. Он смотрел на неё сквозь эту щель — и в его взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Удивление. Нежность. Его нога вытянулась под столом и коснулась её ноги — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы она почувствовала. Лейна вздрогнула и попыталась быстро выпрямиться, отодвинуться, создать дистанцию. Но его нога продолжала прикасаться к ней — настойчиво, но не грубо. Тепло его тела проникало сквозь тонкую ткань её платья, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она бросила на него быстрый взгляд — предупреждающий, почти возмущённый, — но он лишь едва заметно усмехнулся уголками губ и не отвёл ногу. — Поэтому пусть наслаждаются юностью, Бейлор, — чуть громче произнесла королева, возвращаясь к теме внуков. — Через пару лет им придётся остепениться и жениться. И тогда… — Она сделала многозначительную паузу и поднесла кубок к губам. — Тогда начнётся настоящая жизнь. С обязательствами. С жёнами. С детьми. Бейлор закатил глаза, но молчаливо кивнул. Он слишком хорошо знал этот тон. Спорить с матерью, когда она входила в такой раж, было бесполезно — проще переждать. Эйрион наклонил голову и тихо прошептал в сторону Валарра и Матариса, стараясь, чтобы его услышали только они: — Сегодня ты платишь. Не забывай об этом. Валарр бросил на кузена короткий, раздражённый взгляд, но промолчал. Матарис лишь сдавленно хмыкнул, прикрывая рот ладонью. Мейкар, однако, услышал. Или, возможно, просто прочитал по губам. Он выпрямился на стуле, его челюсть сжалась. Лейна видела, как напряглись его плечи, как пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Он явно собирался что-то сказать — и это «что-то» не предвещало Эйриону ничего хорошего. Лейна указала взглядом на Эйриона, и с её губ слетело одно тихое слово — едва слышное, почти невесомое, но достаточное, чтобы Мейкар его уловил: — Меч. Он тяжело вздохнул. Его пальцы обхватили кубок — не для того, чтобы выпить, а чтобы занять руки, дать себе секунду на раздумье. А потом он встал. Стул отъехал назад с тихим скрежетом по каменному полу, и в зале воцарилась тишина. Все взгляды обратились к нему. — Ты достойно сражался, Эйрион, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, но в нём слышалась та самая сдержанная гордость, которую он редко позволял себе показывать. Он замолчал на секунду, подбирая слова, и Лейна увидела, как дрогнула жилка на его виске. — Ты проделал большую работу. Серьёзную. И я… — он снова замолчал, и его взгляд на мгновение ушёл куда-то вдаль, в прошлое, — …твоя мать гордилась бы тобой. Последняя фраза застала Эйриона врасплох. Он вздрогнул, словно от удара, его глаза расширились, а губы судорожно облизнул язык — быстрый, нервный жест, выдававший, насколько сильно его задели эти слова. Он не ожидал. Не от отца. Не здесь. Не при всех. — Спасибо, отец, — ответил он сухо, и голос его прозвучал хрипловато, словно слова застряли в горле. Мейкар бросил быстрый, почти незаметный взгляд на Джораха, стоявшего у дверей. Гвардеец бесшумно подошёл, держа в руках меч в богато украшенных ножнах. Чёрная кожа, серебряные вставки, рукоять, инкрустированная тёмными камнями, — тот самый меч, который Мейкар заказал специально для сына. Тот самый, что ждал своего часа в его покоях. — Мой подарок за победу, — произнёс Мейкар, и в голосе его не было ни пафоса, ни торжественности. Только сдержанная, суровая гордость отца, который признаёт заслуги сына. Эйрион удивлённо посмотрел на меч и даже не сразу взял его в руки. Его пальцы зависли в воздухе, словно он боялся, что это какая-то шутка. Но, встретившись с взглядом отца, он осторожно принял оружие. Ножны легли в его ладони — тяжёлые, холодные, настоящие. — Носи с честью и достоинством, — продолжил Мейкар, и голос его стал твёрже. — Надеюсь, ты понимаешь серьёзность. Это не игрушка. Эйрион вытащил меч из ножен. Сталь запела, выходя на свет, и в отблесках свечей клинок засиял, словно жидкое серебро. Принц сделал несколько оборотов, всматриваясь в гравировку, в изгиб лезвия, в то, как свет играет на отполированной поверхности. Его глаза горели — не дерзостью, не вызовом, а чем-то новым. Гордостью. И благодарностью. Мейкар встал из-за стола и подошёл к сыну. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но Лейна видела, как напряжены его плечи. Он наклонился к Эйриону, делая вид, что поправляет одежду, и незаметно сунул ему в руку небольшой, но увесистый кошель. Монеты глухо звякнули внутри. — Только попробуй что-то подцепить, — произнёс Мейкар тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышал только сын. Его голос был мягким, почти ласковым, но в нём звенела сталь, от которой у Эйриона аж ком в горле появился. — Подцепишь... я лично дам мейстеру указание отрезать твой член. Эйрион судорожно сглотнул. Его кадык дёрнулся, а лицо на мгновение побледнело. Он сжал кошель в ладони и быстро, почти незаметно убрал его за пазуху. — Я понял, отец, — ответил он, и голос его прозвучал на удивление ровно, хотя Лейна видела, как дрожат его пальцы. Мейкар выпрямился, похлопал сына по плечу — коротко, по-мужски, — и вернулся на своё место. Его лицо снова было непроницаемым, но Лейна заметила, как в уголках его губ притаилась едва заметная усмешка. Та самая, которая появлялась у него, когда он был доволен. Сыном. Собой. Эйрион ещё несколько мгновений стоял, сжимая меч в руках и глядя на него так, словно не верил, что это происходит на самом деле. Потом он медленно убрал клинок в ножны, поклонился отцу — коротко, но с уважением, — и сел на место. Его глаза больше не горели дерзостью. В них было что-то новое. Осознание. Ответственность. Лейна перевела взгляд на Мейкара. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на сына с тем самым выражением, которое она так редко видела. Гордость. Сдержанная, суровая — но гордость. Она улыбнулась и, не удержавшись, легонько коснулась его ноги под столом своей. Мейкар бросил на неё быстрый взгляд — и в его глазах мелькнула искра. Тёплая. Живая. Благодарная. Король перевёл взгляд на самого старшего внука. Дейрон сидел, откинувшись на спинку стула, и его поза выражала ту самую расслабленную отстранённость, которая так раздражала отца и так восхищала придворных дам. В его пальцах лениво вращался кубок, и рубиновая жидкость мерцала в свете свечей, отбрасывая алые блики на его лицо. — Когда ты планируешь обрадовать нас своим появлением на ристалище? — спросил король, и в его голосе прозвучала не требовательность, а скорее мягкое, дедовское любопытство. Без нажима. Без ожидания. Просто вопрос. Дейрон покрутил кубок в руке, всматриваясь в жидкость так, словно там, на дне, скрывались ответы на все вопросы. Его глаза — тёмные, как у отца, но лишённые той драконьей ярости, — были задумчивыми, почти отстранёнными. — Не думаю, что я выйду в этот раз, дедушка, — ответил он наконец, и голос его прозвучал ровно, почти безразлично. Словно речь шла не о турнире, а о чём-то незначительном. — Турнир будет ещё несколько дней, — мягко, но настойчиво произнёс король. — Обдумай хорошенько. Твои братья уже показали себя. Возможно, и тебе стоит… попробовать. Дейрон кивнул — коротко, почти машинально. Ужин продолжался. Голоса родных сливались в уютный, приглушённый гул. Где-то в дальнем конце стола Эйгон, дорвавшийся до сладкого пирога, звонко рассмеялся, и Мирия ласково потрепала его по серебристым волосам. Бейлор что-то тихо, с улыбкой выговаривал Валарру, а Джена, украдкой коснувшись рукой зашитой брови сына, промокнула уголок глаза платком. Тёплый свет сотен свечей играл на кубках, отражался в глазах, делая этот момент почти идиллическим. И именно в этой идиллии Лейну настигло ледяное, отрезвляющее осознание. Если бы Деймон Блэкфайр одержал победу. Слова матери, словно ядовитые семена, проросли в её сознании. Взгляд скользнул к Бейлору. Он сидел, чуть склонив голову к жене, его лицо было расслабленным, лишённым привычной маски наследника. Десница. Опора трона. Его бы казнили как претендента. Её сердце сжалось, а в горле встал тугой, колючий ком. Она вдруг с пугающей ясностью поняла: эта семья, сидящая сейчас за одним столом — шумная, вздорная, со своими тайнами и грехами, — могла просто исчезнуть. Их смех, их голоса, их лица — всё могло обратиться в прах и пепел, в строчку в летописи, написанную победителем. Они не были идеальными. Боги свидетели, у них были свои демоны, свои скелеты в шкафах, своя кровь на руках. Но они были семьёй. Они обнимали сыновей после поражений, дарили мечи за победы, журили за ночные похождения и смеялись над глупыми шутками. И то, что Лейна сейчас сидела среди них, вдыхая аромат вина и воска, слушая их голоса, — было возможно только потому, что Мейкар когда-то, будучи пятнадцатилетним мальчишкой, выступил против мятежника и победил. Она вновь ощутила прикосновение. Мягкое, почти невесомое, но настойчивое. Нога Мейкара снова коснулась её ноги под столом, но на этот раз не игриво, а скорее вопросительно. Он будто почувствовал, как изменилось её дыхание, как замерли её пальцы, сжимавшие ножку кубка. Лейна подняла взгляд. Его глаза — тёмные, глубокие, словно омуты, в которых отражалось пламя свечей, — смотрели прямо на неё. На его лице застыла лёгкая, едва заметная тревога, тень той самой уязвимости, которую он так редко позволял себе. Он уловил её беспокойство. Он не понимал его причины, но почувствовал. Его корпус слегка подался вперёд, преодолевая разделявшее их расстояние. В этот миг тишину их безмолвного диалога разорвало движение. Сир Джорах, словно бесплотная тень, материализовался у её плеча. — Леди Лейна, — произнёс он едва слышно, одними губами, чтобы не потревожить остальных. — Он здесь. Ждёт вас. Лейна почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Берон. Её брат. Она совсем забыла, что обещала ему ещё один разговор перед его отъездом. Она быстро кивнула гвардейцу, давая понять, что услышала. Джорах так же бесшумно выпрямился и отступил в тень колонны, сливаясь с каменной кладкой. Лейна заставила себя сделать глубокий, почти судорожный вдох, и снова посмотрела на Мейкара. Он всё ещё смотрел на неё, но теперь в его взгляде к тревоге примешалась настороженность. Он видел Джораха, видел её кивок. В его челюсти дрогнул желвак. Она мягко, почти извиняюще улыбнулась, надеясь, что улыбка получится убедительной. Затем она аккуратно, стараясь не шуметь, отодвинула стул. Дерево тихо скрипнуло по каменному полу. Королева Мирия, увлечённая рассказом о какой-то давней придворной сплетне, даже не обернулась. Джена лишь мельком взглянула на неё и понимающе кивнула. — Прошу меня простить, — произнесла Лейна, и её голос, на удивление, прозвучал ровно и спокойно. — Мне нужно отлучиться. Она поднялась, чувствуя на своей спине обжигающий, тяжёлый взгляд Мейкара. Он не окликнул её, не остановил. Но она знала: он проводит её глазами до самой двери и будет ждать ответа, когда она вернётся. Лейна вышла из зала, оставив позади тепло и смех семьи, которой могло и не быть, и шагнула в прохладный полумрак коридора, навстречу последнему разговору с братом.

***

Мейкар стоял на балконе, вцепившись побелевшими пальцами в шершавый камень перил. Ночной воздух, пропитанный запахом остывающей земли и далёкого моря, холодил разгорячённое лицо, но не мог остудить липкий, подступающий к горлу страх. Тревога была не просто гостьей — она свила гнездо под его рёбрами и теперь скреблась там острыми когтями, не давая дышать полной грудью. Ночь подступила стремительно, залив небо над Красным Замком глубокой, бархатистой синевой. Одна за другой на нём начинали проступать звёзды — сначала робко, бледными точками, а затем всё ярче и увереннее, словно кто-то протыкал тёмную ткань небосвода. Где-то вдали, над Узким морем, уже висел тонкий серп нарождающейся луны, но здесь, над замком, правили только они — холодные, далёкие, равнодушные свидетели его внутренней бури.Звёзды. Это значило, что Лейна скоро даст ответ. Срок, который он сам ей назначил — до начала турнира, — истёк. Он истекал прямо сейчас, с каждым ударом его собственного сердца, с каждой новой звездой, загоравшейся в бездонной черноте. Его пальцы нервно, сбивчиво выстукивали по холодной каменной плитке парапета какой-то лихорадочный, рваный ритм — то замирали, то снова срывались в бешеную дробь. Звук получался глухим, монотонным, и этот стук, сливаясь с шумом крови в ушах, сводил его с ума. Он кусал губы — до солоноватого привкуса во рту, до саднящей боли, которая хоть на мгновение отвлекала от куда более страшной, разрывающей грудь изнутри. За его спиной, в залитом тёплым светом зале, всё ещё продолжался ужин. Точнее, его бледная тень. Гул голосов стал тише, ленивее. Младших принцев — сонного Эйгона, который так и норовил уткнуться носом в тарелку, и Эймона, клевавшего носом над книгой, — слуги уже увели в покои. Их протестующее бормотание давно стихло в глубине коридора. По виду старших — Валарра, который, морщась, потирал раненую ногу, и Эйриона, чей взгляд то и дело соскальзывал к дверям, ведущим прочь из замка, — было ясно: они уже мечтают поскорее уйти отсюда, сбежать в город, к шуму таверн и мимолётным удовольствиям, обещанным щедрым отцовским кошельком. Тяжёлые, уверенные шаги за спиной заставили Мейкара на мгновение замереть, прервав лихорадочный стук пальцев. Он не обернулся. Он знал эту походку. Бейлор подошёл к брату и встал рядом, устало зевая, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью. Весь день, полный напряжения — турнир, переживания за сына, обязанности десницы, — навалился на него свинцовой усталостью. Он тяжело опёрся спиной о каменные перила балкона, скрестил руки на груди и внимательно, изучающе посмотрел на младшего брата. В свете, падающем из зала, его лицо казалось старше, а морщины в уголках глаз — глубже. — Король велит собрать малый совет после ужина, — произнёс Бейлор, и в его голосе прозвучала та особая, хорошо знакомая Мейкару интонация, которая не терпела возражений. Он устало опёрся спиной о холодные каменные перила балкона, скрестил руки на груди и внимательно, изучающе посмотрел на младшего брата. — Отец и тебя зовёт. — Зачем я, блять, нужен на совете? — буркнул Мейкар, и его голос прозвучал хрипло, раздражённо, словно каждое слово приходилось выдирать из глотки силой. Он резко повернул голову, и в его тёмных глазах, отражавших далёкий свет звёзд, полыхнула искра плохо скрываемой ярости. — Я не советник. Ты это прекрасно знаешь. Его пальцы, до этого нервно выстукивавшие дробь по камню, замерли, сжавшись в кулак. Сейчас, когда каждая минута тянулась, как расплавленная смола, а где-то в замке Лейна решала их общую судьбу, мысль о том, чтобы сидеть в душном зале и слушать бесконечные, пустые доклады, казалась ему изощрённой пыткой. Это было хуже, чем ждать на балконе. Бейлор не шелохнулся. Его спина, прижатая к холодному камню, оставалась прямой, а взгляд — пристальным. Он слишком хорошо знал этот тон, эту манеру младшего брата отгораживаться от мира грубостью, когда на душе скребли кошки. — Отец желает услышать отчёт от всех по первому дню турнира, — пояснил он ровным, спокойным голосом, словно объяснял очевидную вещь несмышлёному ребёнку. — Нет ли происшествий, не случилось ли драк между рыцарями разных домов, не было ли краж или попыток убийств, всё ли спокойно в городе. Сам ведь понимаешь, мероприятие большое, и требует значительных усилий. Десница не может уследить за всем в одиночку. Мейкар снова перевёл взгляд на небо. Звёзды стали ярче, холоднее, равнодушнее. Одна из них, самая яркая, сорвалась и прочертила небосвод тонкой, стремительной линией, чтобы тут же исчезнуть в темноте. Он лишь почувствовал, как эта упавшая звезда эхом отозвалась в его груди — как дурное предзнаменование. Он тяжело, обречённо вздохнул, и этот вздох вырвался из его груди с хрипом, словно он сбрасывал с плеч невидимую, но неподъёмную тяжесть. Плечи его на мгновение поникли, а затем он резким, злым движением оттолкнулся от перил, выпрямляясь во весь рост. — Хорошо, — бросил он глухо, не глядя на брата. Голос его прозвучал как скрежет металла о камень. — Я приду. Но не жди, что я буду сидеть там с умным видом и кивать, как дурак. Мне нечего докладывать, кроме того, что мой сын победил, а твой — проиграл. Бейлор улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ. Это была та редкая, понимающая улыбка, которая появлялась у него только в кругу семьи, когда он позволял себе сбросить маску десницы и быть просто старшим братом. Его взгляд, скользнувший поверх плеча Мейкара, вдруг зацепился за что-то в глубине зала. Тяжёлая дубовая дверь, ведущая из коридора, медленно, почти бесшумно отворилась. В проёме показалась Лейна. Она зашла спокойно, с той особой, врождённой грацией, которая всегда поражала Бейлора. Её спина была прямой, подбородок чуть приподнят, а на лице застыло то самое непроницаемое, светское выражение, которое она, должно быть, оттачивала годами в Винтерфелле. Она делала вид, словно ничего не произошло. Словно она не отсутствовала почти полчаса. Словно не решалась судьба её брака прямо сейчас. Только пальцы, сжимавшие край рукава, побелели от напряжения, выдавая её с головой тому, кто умел смотреть. Бейлор перевёл взгляд на младшего брата. Мейкар стоял к двери спиной, вцепившись в каменные перила балкона, словно они были единственной опорой, удерживающей его на этом свете. Его плечи были напряжены до предела, голова чуть опущена, а взгляд, прикованный к звёздам, был отсутствующим, погружённым в пучину собственных страхов. Даже под тяжестью этих мыслей, под гнётом ожидания, которое, казалось, можно было потрогать руками, он не услышал, как она вошла. Не почувствовал, как изменился сам воздух в зале, наполнившись её присутствием. Десница тихо, почти неслышно усмехнулся, и в этой усмешке смешались братская ирония и лёгкая, едва уловимая грусть. Он видел их обоих насквозь. Видел её страх, спрятанный за маской спокойствия. Видел его муку, скрытую за грубостью и показным безразличием. Два упрямых, гордых, раненых зверя, которые боялись сделать шаг навстречу друг другу. Он выпрямился и, повысив голос ровно настолько, чтобы его услышали все оставшиеся за столом, произнёс: — Я предлагаю заканчивать с ужином. Мой король, я оповещу советников о собрании. Король Дейрон II, сидевший во главе стола, одобрительно кивнул. Его взгляд, мудрый и всё понимающий, на мгновение задержался на Лейне, а затем скользнул к спине младшего сына, застывшего на балконе. Он ничего не сказал, лишь задумчиво вздохнул. Слова Бейлора послужили сигналом, которого все ждали. Эйрион вскочил из-за стола первым, едва не опрокинув кубок. Его глаза горели предвкушением — отцовский кошель приятно оттягивал карман, а за воротами замка его ждала ночь, полная запретных удовольствий. За ним, с ленивой грацией сытого кота, поднялся Дейрон, бросив короткий, понимающий взгляд на кузенов. Валарр, чуть морщась от боли в раненой ноге, встал медленнее, с достоинством, но в его глазах тоже читалось желание поскорее покинуть это место. И, конечно же, Матарис, который старался держаться в тени старших, но чьи щёки уже горели от волнения перед грядущей ночной вылазкой. Стулья заскрипели, отодвигаясь от стола. Гул голосов, тихий смех, шорох одежд — всё это слилось в единый звук, который заставил Мейкара наконец оторваться от созерцания звёзд. Он раздражённо повернулся, уже готовый рявкнуть на сыновей, чтобы вели себя тише, но слова застряли у него в горле. Он увидел её. Лейна стояла у дальнего конца стола, там, где ещё несколько минут назад сидела королева. Пламя свечей бросало тёплые, дрожащие блики на её лицо, на алый шёлк платья, на сапфиры, мерцающие в распущенных волосах. Она была прекрасна. И её взгляд, устремлённый прямо на него, был мучительно, невыносимо тяжёлым. В нём не было ни гнева, ни радости, ни печали. Только глубокая, всепоглощающая усталость — и что-то ещё, что он не мог разобрать на таком расстоянии. Что-то, от чего его сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, гулко отдаваясь в висках. Бейлор, уловив перемену в атмосфере, сделал короткий, незаметный жест рукой. Слуги, застывшие было у стен, поняли его без слов. Один за другим они начали бесшумно покидать зал, унося с собой пустые блюда, кувшины и салфетки. Комната начала пустеть, и вместе с людьми из неё уходил шум, оставляя после себя лишь потрескивание свечей и их собственное, неровное дыхание. Пространство между ними, только что заполненное жизнью, теперь казалось огромным, как поле боя перед решающей битвой. Последней вышла королева Мирия. Она на мгновение задержалась в дверях, бросив на Лейну долгий, проницательный взгляд, полный материнской теплоты и понимания. А затем она улыбнулась — одобрительно, ласково, почти благословляюще, — и исчезла в полумраке коридора. Тяжёлая створка двери закрылась за ней с глухим, окончательным стуком, отрезав их от остального мира. В зале воцарилась тишина. Оглушительная. Звенящая. Нарушаемая только их дыханием и биением сердец. Лейна подошла сама. Каждый шаг был медленным, размеренным, и каждый стук её туфель о каменный пол — лёгкий, но отчётливый, — отзывался в груди Мейкара тяжёлым, глухим эхом, словно удары молота по наковальне. Он чувствовал этот звук не ушами — всем телом, каждой клеточкой, застывшей в мучительном ожидании. Она остановилась в нескольких шагах от него. Достаточно близко, чтобы он мог уловить едва заметный, дурманящий аромат её волос — смесь лаванды, воска и чего-то неуловимо своего, родного. Достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться до неё и коснуться. — Прошу прощения, — произнесла она, и её голос, тихий и ровный, прозвучал в этой звенящей тишине как приговор. — Не думала, что задержусь. Мейкар не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле, превратившись в тугой, колючий ком. Вместо этого он медленно, с видимым усилием, перевёл взгляд на небо. Звёзды всё так же равнодушно мерцали в вышине, но теперь он не видел их красоты. Он видел только отражение собственной души — холодную, бесконечную, пугающую черноту. Его руки, лежавшие на каменных перилах, сжались ещё сильнее. Костяшки побелели, а ногти, казалось, готовы были раскрошить древний гранит. Он вцепился в этот холодный камень, как в последнюю опору, потому что чувствовал: ещё мгновение — и земля уйдёт у него из-под ног. — Лейна... Его голос прозвучал глухо, почти шёпотом, сорвавшись с пересохших губ неожиданно даже для него самого. Это было единственное слово, на которое у него хватило сил. Просто произнести её имя. В этом звуке — низком, хрипловатом, идущем откуда-то из самой глубины груди — смешалось всё: страх, надежда, боль долгих месяцев ожидания и та обнажённая, кровоточащая нежность, которую он так долго прятал за маской холода и грубости. Он наконец-то перевёл на неё взгляд, и мир вокруг перестал существовать.Осталась только она. Её лицо, бледное в свете догорающих свечей. Её глаза, в которых он отчаянно пытался прочесть свой приговор. — Мой брат и матушка покидают столицу сейчас, — тихо произнесла Лейна. Её голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, но в нём слышался отзвук той бури, что бушевала внутри неё весь этот бесконечно долгий день. Мейкар выпрямился. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых оков. Его спина стала прямой, как клинок, плечи расправились, но в этом движении не было ни властности, ни угрозы. Только попытка собрать себя по кускам перед лицом неизбежного. Его руки, только что сжимавшие каменные перила, теперь нервно скрестились за спиной. Пальцы одной руки вцепились в запястье другой с такой силой, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу, оставляя алые полумесяцы. Боль отрезвляла. Боль помогала не сорваться, не рухнуть на колени, не завыть в голос от той муки, что разрывала его изнутри. Его глаза — тёмные, расширенные, полные отчаяния — всматривались в Лейну, пытаясь заглянуть ей в самую душу, найти там хоть какую-то зацепку, хоть малейший намёк на то, что ещё не всё потеряно. Девушка сделала шаг вперёд. Всего один. Но этот маленький шаг, этот лёгкий стук её туфли о каменный пол, сокративший расстояние между ними, показался Мейкару оглушительным, как раскат грома. Воздух между ними стал гуще, плотнее, он был пропитан ароматом её волос и тем невыносимым напряжением, что искрило между ними. — Ты правда готов меня отпустить? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая ту боль, что она так старательно прятала за маской спокойствия. — Да, — произнес он. Это слово упало в тишину, как камень в бездонный колодец. Сухое. Короткое. Беспощадное. Мейкар сам не узнал свой голос. Он прозвучал чужим, безжизненным, словно принадлежал не ему. Он хотел сказать совсем другое. Но он дал ей слово. Он обещал ей выбор. И он, принц Мейкар Таргариен, не нарушает клятв. — Почему? — тихо произнесла она. Лейна пронзительно посмотрела на него, и в этом взгляде, остром, как валирийская сталь, он увидел всё: её боль, её страх, её надежду и её требование. Требование правды. Она больше не принимала его молчание. Она хотела услышать. — Потому что… Мейкар приоткрыл губы. Воздух, такой необходимый, вдруг стал вязким, неподатливым. Слова — те самые, простые, что вертелись на языке все эти месяцы, — застряли в горле, превратившись в тугой, колючий ком, который не давал ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он, воин, прошедший огонь и воду, сражавшийся с десятитысячными армиями, рубивший врагов в мясо и смотревший в глаза смерти без тени страха, не мог произнести три жалких слова. Храбрости, которой хватало на целые битвы, не хватило на то, чтобы обнажить перед ней свою душу. Он снова замолчал, и в этом молчании была такая мука, такая всепоглощающая беспомощность, что Лейна почувствовала, как у неё самой сжимается сердце. Она видела, как на его скулах ходят желваки, как вздулась и запульсировала вена на шее, как побелели его пальцы, вцепившиеся в собственное запястье за спиной. Он держался из последних сил. Он боялся. Боялся её ответа. Боялся своих собственных чувств. Боялся, что если он сейчас откроет рот, то оттуда вырвется не признание, а звериный рык раненого дракона. — Мейкар, — прошептала она, и её голос, мягкий и умоляющий, коснулся его слуха, как прохладная ладонь горячечного лба. — Прошу. Лейна сделала ещё один крошечный шаг, и теперь между ними оставалось совсем ничего. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде больше не было ни холода, ни стали, ни требовательности. Только обнажённая, незащищённая мольба и та самая, пугающая своей силой, нежность. Она просила не слов — она просила его. Настоящего. Того, кого она видела в редкие моменты их близости. Того, кто дарил ей подарки и чьи руки дрожали, когда он касался её лица. Того, кто прятался за маской грубого, вечно недовольного принца. Её взгляд стал для него последней каплей. Стена, которую он возводил, дала трещину и начала рушиться с оглушительным грохотом. Он больше не мог прятаться. Ни за грубостью, ни за долгом, ни за страхом. Она смотрела на него, и он понял: если он сейчас промолчит, то потеряет её навсегда. Не потому что она уедет, а потому что он сам, своей трусостью, убьёт то хрупкое, что зародилось между ними. Он смотрел на неё, и в его глазах — тех самых, тёмных и бездонных, которые она так часто видела холодными, насмешливыми или горящими гневом, — она наконец увидела то, что он так долго и так отчаянно скрывал. Не просто желание. Не просто страсть, что вспыхивала между ними в редкие моменты близости. А глубокую, всепоглощающую, выстраданную... любовь. Она плескалась на самом дне его зрачков, обнажённая и уязвимая, как кровоточащая рана. Он смотрел на неё так, словно она была его последней надеждой, его проклятием и его спасением одновременно. — Потому что люблю тебя.... Слова упали в звенящую тишину зала, как три крошечных, но невероятно тяжёлых камешка. Они были произнесены тихо, хрипловато, почти шёпотом, словно каждое из них приходилось выдирать из груди вместе с куском сердца. Он сам, казалось, оглох от их звука. Он сказал это. Он, Мейкар Таргариен, который скорее дал бы отрубить себе руку, чем признался в подобной слабости, только что обнажил перед ней всю свою душу, без остатка. Лейна немного отшатнулась. Это было неосознанное, рефлекторное движение — словно от удара, которого она ждала, но к которому всё равно оказалась не готова. Её глаза, ещё мгновение назад полные боли и требовательной мольбы, вдруг расширились, а в глубине их что-то дрогнуло и вспыхнуло. В них блеснули слёзы, но это не были слёзы горя. В этом влажном, предательском блеске отразился свет догорающих свечей, и на один короткий, ослепительный миг в её взгляде промелькнуло то, от чего у Мейкара перехватило дыхание. Надежда. Робкая, неверящая, трепещущая, как пламя на ветру. Ей не послышалось? Он сказал это? Её грубый, резкий, вечно недовольный принц, который дарил ей подарки, но не мог сказать и двух ласковых слов? Тот самый, что мрачно смотрел на неё через весь стол и молчал днями? Тот, чьи руки обжигали её кожу, а губы дарили мучительное наслаждение, но чьи глаза всегда оставались для неё загадкой? Мейкар прикусил губы. Сильно, до побеления, до знакомого металлического привкуса во рту. Этот жест, нервный и почти детский, выдавал его с головой. Вся его напускная суровость, вся броня из стали и холода, которую он выковывал годами, только что рассыпалась в прах. Перед ней стоял не принц, не грозный воин, а просто мужчина. Испуганный. Уязвимый. Открытый. Его грудь тяжело вздымалась, а в горле застрял тугой ком, мешающий дышать. Он ждал. Ждал её приговора, и это ожидание было страшнее любой битвы. Он отдал ей своё сердце, выложил его на ладонь, и теперь от неё одной зависело, разобьёт ли она его или согреет своим теплом. Тишина, повисшая между ними, звенела в ушах, и в этой тишине он слышал только бешеный, неровный стук собственного сердца. — Я хочу вернуться домой… — Голос Лейны прозвучал тихо, почти неслышно, как шелест осеннего листа, уносимого ветром. Но для Мейкара эти слова прогремели, как погребальный колокол. Как приговор, которого он ждал и которого боялся больше всего на свете. Он опустил голову. Медленно, словно невидимая рука давила ему на затылок, заставляя склониться перед неизбежным. Сердце, только что бившееся где-то в горле, в безумной, отчаянной надежде, вдруг словно упало вниз — тяжело, глухо, — и разбилось вдребезги о холодный каменный пол. Он почти физически ощутил, как острые осколки впиваются в грудь изнутри, как по венам вместо крови растекается ледяная, вязкая пустота. Чего он ожидал? Чего ждал? Он мысленно обозвал себя последними словами. Глупец. Болван. Идиот. Он, принц Мейкар Таргариен.....поверил в сказку. В то, что после нескольких месяцев мучений, холода, недомолвок и страданий, после того, как он своими руками возвёл между ними стену из лжи и страха, она выберет его. Поверил, что она сможет полюбить монстра, которым её пугали с самого начала. Его глаза прикрылись. Ресницы, тяжёлые, как свинец, опустились, отгораживая его от неё, от этого зала, от всего мира. Он больше не мог на неё смотреть. Видеть её лицо, её глаза, в которых, как ему казалось, он только что прочёл свой приговор, было выше его сил. Боль настигла его не сразу. Сначала была оглушающая пустота, звенящая тишина в ушах. А потом она пришла — острая, всепоглощающая, скручивающая внутренности в тугой узел. Она поднималась откуда-то из живота, заполняла грудь, сдавливала горло, лишая возможности дышать. Он принял её молча, не издав ни звука. Только плечи его едва заметно дрогнули, а пальцы, безвольно висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, ногти впились в ладони, раздирая кожу. А потом он почувствовал тепло. Её ладонь — тёплая, даже горячая, словно в ней горел тот самый огонь, которого ему так отчаянно не хватало, — коснулась его щеки. Прикосновение было осторожным, почти невесомым, как легкий ветер. Но оно обожгло его сильнее драконьего пламени. Его кожа, казалось, заледенела в ожидании приговора, и это внезапное тепло пробило ледяную корку, проникло глубоко внутрь, туда, где ещё мгновение назад была лишь пустота и боль. Она не давила, не требовала. Она просто была. Её пальцы, нежные и мягкие, легли на его скулу, туда, где всё ещё ходили желваки от едва сдерживаемых эмоций. А затем она едва заметно, почти неощутимо потянула его голову вверх, прося, умоляя посмотреть на неё. — Я хочу вернуться домой, Мейкар, — повторила она снова, и её голос, всё такой же тихий, теперь звучал иначе. В нём больше не было холода. В нём была та самая, обезоруживающая нежность. — В летний замок. Его глаза открылись так же быстро, как захлопывается дверь, подхваченная порывом ветра. Он посмотрел на неё, и мир вокруг снова перестал существовать. В его взгляде, ещё мгновение назад потухшем и безжизненном, вспыхнула искра. Сначала робкая, неуверенная, как первый луч солнца после долгой, бесконечной зимы. А затем она разгоралась всё ярче, затопляя его глаза тем самым светом, которого Лейна никогда раньше в них не видела. Он смотрел на неё во все глаза, жадно, не моргая, боясь, что она исчезнет, что это окажется сном, жестокой насмешкой его измученного разума. Он пытался понять. Старался изо всех сил, вглядываясь в каждую чёрточку её лица, в каждую ресничку, в каждую капельку влаги, всё ещё блестевшую в уголках её глаз. Он услышал всё верно? Или его разум, сломленный болью, сыграл с ним злую шутку, подсунув вместо реальности то, что он так отчаянно хотел услышать? Её ладонь всё ещё лежала на его щеке. Тёплая. Живая. Настоящая. И она смотрела на него. Не с жалостью, не с холодом, не с болью. Она смотрела на него так, как не смотрел никто и никогда. Как на что-то бесконечно ценное. Как на дом, в который хочется вернуться. Воздух, который он, сам того не замечая, задерживал в груди, вырвался наружу — рваный, судорожный выдох, похожий то ли на всхлип, то ли на сдавленный смех. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в какое-то подобие улыбки, но вышло лишь жалкое, дрожащее подобие. Он всё ещё не верил. Боялся поверить. Но в его глазах, застывших на её лице, уже разгорался тот самый огонь, который она зажгла одним своим прикосновением. Огонь надежды. — Я позволила себе вольность... кое-что забрать из твоих покоев в Летнем замке, — произнесла Лейна. Мейкар непонимающе посмотрел на неё. Его брови, ещё мгновение назад сведённые к переносице в мучительном ожидании, дрогнули и приподнялись. В глазах, только что полных боли и отчаяния, мелькнуло искреннее, почти детское недоумение. Что она могла забрать? В его покоях не было ничего ценного — ни драгоценностей, ни золота. Только оружие, карты, старые книги... Она осторожно, почти благоговейно взяла его ладонь. Её пальцы легли на его грубую, покрытую мозолями и шрамами руку. Она перевернула её тыльной стороной вверх и мягко, но настойчиво раскрыла его пальцы, которые он, сам того не замечая, сжимал в кулак. Её взгляд упал на его ладонь, и она замерла. На мгновение в её глазах мелькнула тень — воспоминание о той ночи, о страхе, о холоде, о его крови на простынях. Там, поперёк его ладони, тянулся маленький, едва заметный шрам. Тонкая белая полоска на фоне загрубевшей кожи. След от кинжала, которым он полоснул себя в их брачную ночь, чтобы создать видимость консумации. Чтобы защитить её. Чтобы дать ей время. Лейна провела подушечкой большого пальца по этой неровной линии — легко, почти невесомо, словно стирая с неё пыль времени. От этого прикосновения по руке Мейкара пробежала дрожь, отозвавшаяся где-то глубоко в груди. Лейна робко улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание, улыбкой, полной нежности и какой-то щемящей, выстраданной мудрости. А затем она вложила что-то холодное и тяжёлое в его раскрытую ладонь. Металл обжёг кожу своим холодом, и он инстинктивно хотел сжать пальцы, чтобы рассмотреть, что это. Но она не позволила. Её руки — тёплые, мягкие, настойчивые — накрыли его ладонь сверху и осторожно, но непреклонно сомкнули его пальцы, пряча то, что лежало внутри, от его взгляда. — Все эти месяцы… боли и страданий, — произнесла Лейна, и голос её, тихий и ровный, дрогнул, выдавая, чего ей стоят эти слова. — Я не смогу их вычеркнуть. Не смогу забыть. Они — часть меня. Часть нас. — Она замолчала, и её взгляд, устремлённый на их сплетённые руки, стал глубже, тяжелее. А затем она подняла глаза и посмотрела прямо на него. В них больше не было ни страха, ни сомнений. Только тихая, спокойная решимость и та самая, обезоруживающая нежность. — Но я хочу остаться. Лейна медленно, почти нехотя убрала свою руку с его ладони, оставляя его одного с тем, что она ему вручила. Её пальцы соскользнули с его кожи, и он тут же ощутил их отсутствие как физическую потерю. Она отступила на крошечный шаг назад, давая ему пространство, и тихо, но отчётливо, словно давая клятву перед старыми богами и новыми, произнесла: — Мейкар Таргариен, я вручаю тебе своё сердце. Прошу... не разбей его. Мейкар медленно, словно во сне, разжал ладонь. Пальцы, всё ещё хранившие тепло её прикосновения, дрожали. Он опустил взгляд. На его ладони, тускло мерцая в свете догорающих свечей, лежало оно. Валирийская сталь. Тёмная, с характерным волнообразным узором, который, казалось, двигался и переливался в неверном свете. Тяжёлое, изящное ожерелье, которое он когда-то, повинуясь приказу матери, преподнёс своей невесте в знак серьёзных намерений. Символ их союза, их дома, их общего будущего. То самое ожерелье, которое она сорвала с шеи и швырнула к его ногам в приступе гнева и боли. То самое, которое он не смог заставить себя поднять и убрать. Оно так и пролежало все эти месяцы на полу его покоев в Летнем замке, как немой укор, как напоминание о его ошибках и о том, что он потерял. Она сохранила его. Подобрала. Привезла с собой. И теперь вернула ему. Не как упрёк. Как обещание. — Помоги мне, — прошептала она. Всего два слова. Простых. Коротких. Но в них было больше смысла, чем в самых длинных признаниях, чем в самых пылких клятвах, чем во всех стихах и балладах, что слагали поэты о любви. Помоги мне надеть его. Помоги мне остаться. Помоги мне быть твоей. Она не требовала, не просила — она доверяла. Доверяла ему самое хрупкое, что у неё было: своё сердце, свой выбор, своё будущее. Мейкар смотрел на ожерелье, лежавшее в его раскрытой ладони, и его руки дрожали. Не мелкой, едва заметной дрожью усталого воина, а крупной, предательской, которую невозможно было скрыть. Он держал в своих грубых, покрытых шрамами и мозолями ладонях не просто украшение из валирийской стали. Он держал её выбор. Её прощение за все те месяцы боли, что он причинил ей своим молчанием, своей холодностью, своей ложью во имя защиты. Он держал её любовь — ту самую, которую он так отчаянно пытался заслужить и в которую до конца не смел поверить. Тяжёлый металл, казалось, пульсировал в его руке в такт её сердцу. Он медленно, словно во сне, боясь спугнуть этот хрупкий, нереальный момент, обошёл её и встал за спиной. Её волосы — распущенные, струящиеся по плечам, всё ещё хранящие аромат лаванды — мягко коснулись его лица, и он на мгновение замер, впитывая этот запах, это ощущение. Его пальцы — грубые, неуклюжие, привыкшие сжимать рукоять меча, а не застёгивать изящные застёжки, — осторожно, почти благоговейно подняли ожерелье. Он действовал медленно, боясь причинить ей боль, боясь задеть нежную кожу, боясь, что его руки, созданные для разрушения, не справятся с такой тонкой, такой важной работой. Холодная сталь коснулась её шеи, и Лейна вздрогнула — не от холода металла, а от осознания. От тяжести этого момента. От того, что пути назад больше нет. И она не хотела, чтобы он был. Застёжка тихо щёлкнула, и ожерелье легло на её кожу, туда, где ему и было предназначено быть с самого начала. Знак дома. Знак союза. Знак их общей, теперь уже неразрывной судьбы. Он наклонился. Медленно, почти мучительно медленно, давая ей время отстраниться, передумать, остановить его. Но она не двигалась. Она стояла, замерев, чувствуя его горячее дыхание на своей шее. Его губы — тёплые, мягкие, трепещущие — коснулись её кожи. Невесомо. Почти неощутимо. Поцелуй-клятва. Поцелуй-обещание. Он замер так на долгий, бесконечный миг, вдыхая её запах, чувствуя, как бьётся жилка под его губами — часто, взволнованно, в такт его собственному сердцу. А затем он заговорил. Его голос — низкий, хрипловатый, идущий откуда-то из самой глубины души, — прозвучал у самого её уха, и каждое слово впечатывалось в её кожу, в её память, в само её существо. — Я люблю тебя, Лейна Старк. Он сделал короткую паузу, и его губы снова коснулись её шеи — на этот раз чуть увереннее, теплее. — Лейна Таргариен.... Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно, нерешительно поднялись и легли на её плечи. Тёплые. Тяжёлые. Надёжные. Он сжал их — не властно, а скорее умоляюще, словно боялся, что она исчезнет, растворится в ночном воздухе. — Моя жена.... Он выдохнул это слово с какой-то особой, щемящей нежностью, словно впервые осознав его истинный смысл. Не политический союз, не обязательство, не долг. А чудо, которое он едва не упустил. — Моя северная звезда.... Его голос дрогнул. Он видел, как она смотрела на небо, как искала свои созвездия в чужой южной ночи, как тосковала по дому. И теперь он обещал ей стать этим домом. Стать той путеводной звездой, что всегда укажет путь, где бы она ни была. — Моё проклятие и моё благословение. Он прижался лбом к её затылку, вдыхая аромат её волос, чувствуя, как она дрожит в его руках. Проклятие — потому что мысли о ней сводили его с ума, лишали сна и покоя, делали уязвимым. Благословение — потому что без неё его жизнь была лишь чередой серых, бессмысленных дней, лишённых света и тепла. — И я буду любить тебя, — прошептал он, и его голос, сорвавшийся почти на беззвучный шёпот, был полон такой силы, такой непоколебимой, выстраданной уверенности, что у Лейны перехватило дыхание. — Даже если весь мир обратится в пепел. Лейна обернулась. Медленно, осторожно, словно боялась спугнуть это хрупкое, едва зародившееся между ними волшебство. Её плечи мягко развернулись под его ладонями, и теперь она стояла лицом к нему — так близко, что он мог сосчитать каждую ресничку, обрамлявшую её глаза, мог увидеть, как в глубине её зрачков пляшут крошечные отражения догорающих свечей. Её дыхание, тёплое и чуть прерывистое, коснулось его губ. Её взгляд упал на его губы. Всего на мгновение. На один короткий, почти неосознанный миг, но он уловил это. Уловил этот безмолвный вопрос, эту робкую мольбу, это приглашение, которое она, возможно, сама до конца не осознавала. И он вдруг почувствовал себя неуверенным юнцом, который впервые в жизни стоит перед девушкой, укравшей его сердце. Вся его напускная суровость, вся броня из стали и грубости, рассыпалась в прах. Остался только он. Обнажённый. Уязвимый. Любящий. Он приблизился к ней. Почти робко, словно делал первый шаг навстречу неизведанному. Его движение было медленным, плавным, он давал ей время передумать, отстраниться, остановить его. Но она не двигалась. Она смотрела на него, затаив дыхание, и в её глазах он видел отражение собственного желания. Его губы коснулись её губ. Едва-едва. Невесомо. Как крыло бабочки, на мгновение задевшее лепесток цветка. Это был не поцелуй даже — так, лёгкое, трепетное касание, призрачное обещание того, что могло бы быть. А потом он отстранился. Всего на какой-то жалкий сантиметр , но этого было достаточно, чтобы их губы перестали соприкасаться. Он замер, глядя на неё, и в его глазах читался немой, отчаянный вопрос. Он спрашивал разрешения. Он, кто брал всё, что хотел, силой и властью, сейчас стоял перед ней и ждал её позволения, как последний проситель. Лейна поддалась первая. Она сократила это крошечное, мучительное расстояние сама, приподнявшись на цыпочки и подавшись вперёд. Это был её ответ. Её выбор. И тогда его ладони — тёплые, большие, надёжные — обхватили её лицо. Пальцы бережно, почти благоговейно легли на её скулы, большие пальцы скользнули по щекам, стирая невидимые следы слёз. Он держал её лицо в своих руках, как самую большую драгоценность, как нечто бесконечно хрупкое и бесценное. И он поцеловал её. На этот раз по-настоящему. Нежно. Вязко. Так, как не делал никогда. В этом поцелуе не было ни животной страсти, ни грубой силы, ни собственничества, которые так часто прорывались в нём раньше. Только глубокая, всепоглощающая нежность. Его губы двигались медленно, изучающе, словно он пробовал её на вкус впервые в жизни. Он смаковал каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый её тихий, прерывистый вздох, который она выдыхала ему в губы. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. Поцелуй, в котором он вложил всё, что не мог выразить словами: свою любовь, свою благодарность, свой страх потери и свою бесконечную, выстраданную надежду на общее будущее. Время остановилось. Звуки внешнего мира — далёкий гул замка, крики ночных стражников, шелест ветра за окном — исчезли, растворились в тумане. Остались только они. Их дыхание, слившееся в едином ритме. Их губы, нашедшие друг друга в темноте. Их сердца, бьющиеся в унисон. И холодная валирийская сталь на её шее, согретая теплом их тел и ставшая свидетелем этого первого, настоящего, полного любви поцелуя. Когда воздуха стало критически мало, когда лёгкие начало жечь изнутри, а перед глазами поплыли разноцветные круги, Мейкар наконец разорвал поцелуй. Он отстранился резко, словно вынырнул из-под толщи воды, и жадно, судорожно начал глотать воздух. Его грудь тяжело вздымалась, а дыхание вырывалось из груди рваными, хриплыми толчками. Выглядел он при этом так комично растерянно — грозный принц, дракон, воин, запыхавшийся от одного поцелуя, — что Лейна не сдержалась. Тихий, мелодичный смех сорвался с её губ, и этот звук, чистый и искренний, прозвучал в тишине зала как лучшая музыка. Её пальцы — тонкие и нежные — коснулись его лба. Она осторожно, почти благоговейно убрала непокорную прядь волос, упавшую ему на глаза. Кончики её пальцев скользнули по его виску, задержавшись на мгновение там, где под кожей всё ещё пульсировала жилка — быстро, взволнованно. Он поймал это прикосновение, как поймал бы падающую звезду, и, повинуясь какому-то древнему, почти животному инстинкту, уткнулся лбом в изгиб её плеча и шеи. Туда, где кожа была самой нежной, самой тёплой, где бился её пульс и где её запах — смесь лаванды, воска и чего-то своего, родного, — ощущался сильнее всего. Он вдохнул её глубоко, полной грудью, словно пытаясь впитать в себя, запомнить навсегда. — Я больше никогда не причиню тебе боль, — прошептал он, и его голос, приглушённый её кожей, прозвучал как клятва, как молитва, как самое сокровенное обещание. — Я не буду врать тебе. Лейна на мгновение поджала губы. Это было едва заметное, почти неосознанное движение, но он ощутил его. Почувствовал, как на долю секунды напряглись мышцы её шеи под его лбом, как изменился ритм её дыхания. Он неохотно, словно отрывая себя от самого дорогого, выпрямился и посмотрел на неё. В его глазах, только что полных нежности и тепла, мелькнула тень тревоги. — Я что-то сказал не так? — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в его голосе прозвучала та самая, неожиданная уязвимость, которая так обезоруживала. Лейна покачала головой. Медленно. Слишком медленно для простого отрицания. Ей нужно было сказать. Прямо сейчас. Пока он стоит перед ней — открытый, обнажённый в своих чувствах, — и обещает никогда не врать. Она должна ответить ему тем же. Рассказать про Манфреда. Про его безумное признание в саду, про его руки на её шее, про его губы, впившиеся в её рот. Рассказать про мать. Про её сговор, про её ненависть, про письма, про сожжённый лук. Про всё то, что тёмной тучей нависло над их едва обретённым счастьем. Её губы слегка раскрылись. Она уже чувствовала на языке первые слова — тяжёлые, горькие, готовые сорваться и разрушить эту хрупкую, волшебную тишину. Но сердце — её глупое, израненное, только начавшее оттаивать сердце — взмолилось. Оно умоляло её не делать этого. Не сейчас. Не портить этот столь прекрасный, столь выстраданный момент, который они оба заслужили. "Пусть эта ночь будет нашей. Дай нам ещё немного времени. Дай ему ещё немного побыть счастливым". Но разум твердил обратное. Холодный, расчётливый, наученный горьким опытом разум Старков нашёптывал: "Если не сейчас, то когда? Он обещал не врать. И ты должна. Иначе эта ложь, даже ложь умолчанием, ляжет трещиной в фундамент вашего нового начала". Лейна собиралась уже рассказать всё, что произошло, выплеснуть эту отраву, чтобы очиститься самой и дать ему шанс решить, как с этим быть. Она набрала в грудь побольше воздуха, готовясь к прыжку в ледяную воду правды. И в этот самый миг дверь в зал со скрипом отворилась. В проёме показалась голова сира Джораха. Он старался не смотреть в их сторону, его взгляд был прикован к носкам собственных сапог, а на щеках, даже в полумраке, виднелся румянец неловкости. Он явно понимал, что прервал нечто важное, но приказ есть приказ. Мейкар, ещё мгновение назад нежный и уязвимый, резко помрачнел. Его лицо, только что светившееся теплом, в долю секунды превратилось в ту самую непроницаемую маску, которую так хорошо знали все при дворе. Брови сошлись на переносице, челюсть сжалась, а в глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк раздражения. Ему не понравилось, что их прервали. Очень не понравилось. — В чём дело? — рявкнул он, и его голос, только что шептавший слова любви, прозвучал как удар хлыста. Джорах выпалил скороговоркой, стараясь как можно быстрее исчезнуть с глаз долой: — Малый совет собран, мой принц. Вас все ожидают. Он тут же скрылся за дверью, захлопнув её с той же поспешностью, с какой и появился. — Блядский совет, — прошипел Мейкар сквозь зубы, и в этом шипении было столько искренней, не поддельной досады, что Лейна невольно улыбнулась. Он обернулся к ней, и его лицо снова смягчилось, но в глазах всё ещё тлели угли раздражения. — Ступай, — прошептала она, мягко коснувшись его груди. — Не хочу, — произнёс он с капризностью нашкодившего мальчишки и, словно в подтверждение своих слов, притянул её к себе ещё ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние. Его руки сомкнулись на её талии, надёжно и властно. — Ты что-то хотела сказать. Я видел. Говори сейчас. Плевать на совет. Лейна мягко коснулась его груди — туда, где под тканью камзола бешено билось его сердце, — и слегка погладила. Успокаивающе. Нежно. Её взгляд на мгновение затуманился, она снова переживала ту внутреннюю борьбу между желанием сохранить этот миг и необходимостью быть честной. А потом она подняла глаза и посмотрела на него. В них читалась та самая, тихая решимость, которую он так хорошо знал. — Это подождёт, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Иди на совет. Твой отец ждёт. А я... я буду ждать тебя. Она легонько подтолкнула его в грудь, выпроваживая, и её губы тронула мягкая, ободряющая улыбка.

***

Лейна возвращалась в свои покои в сопровождении сира Джораха. Их шаги гулко отдавались в пустом ночном коридоре, а на стенах плясали длинные, ленивые тени от редких факелов. Замок постепенно затихал, погружаясь в сон после долгого, полного тревог и торжеств дня. Всю дорогу от зала до её покоев они негромко обсуждали поединок принцев. Джорах, обычно скупой на слова, сегодня был на удивление словоохотлив. Его глаза, всегда такие суровые и настороженные, горели тем особым, мальчишеским азартом, который пробуждается в каждом воине при виде настоящего боя. — Принц Эйрион был великолепен, — говорил он, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Такая мощь, такая ярость... Я давно не видел, чтобы кто-то в его возрасте так владел мечом. Но и принц Валарр... — он покачал головой, и на его губах мелькнула тень усмешки, — ...он показал, что сталь можно победить не только сталью, но и вот этим. — Джорах постучал себя пальцем по виску. — Хитрость и выдержка — тоже оружие, и он владеет им не хуже меча. Лейна улыбнулась, вспоминая, как Валарр швырнул песок в лицо кузена. Грязный приём, бесчестный, но до чего же эффективный. И Мейкар... она видела, как в его глазах, несмотря на гнев, мелькнуло что-то похожее на уважение. Кровь драконов не прощает слабости, но ценит волю к победе любой ценой. Они остановились у дверей её покоев. Лейна положила ладонь на резную ручку и обернулась к гвардейцу. — Вы можете идти, сир Джорах. День был очень длинный. Отдохните. Он помедлил, переступив с ноги на ногу. Его доспехи тихо звякнули. — С вашего позволения, миледи... я бы прислал на своё место кого-то. Сир Арлан должен сменить меня через час, но я попрошу его прийти раньше. Негоже оставлять ваши покои без охраны, пусть даже и ненадолго. Лейна одобрительно кивнула. Спорить не было ни сил, ни желания. — Хорошо. Ступайте. Он коротко поклонился и зашагал прочь по коридору. Его шаги, тяжёлые и размеренные, постепенно стихли вдали, поглощённые тишиной спящего замка. Лейна толкнула дверь и вошла внутрь. Аромат ударил в лицо — густой, многослойный, дурманящий. Сотни цветов, казалось, дышали в унисон с ней, наполняя покои жизнью. В свете нескольких догорающих свечей их лепестки мерцали, отбрасывая на стены причудливые, дрожащие тени. Эсме была здесь. Она стояла у небольшого столика и аккуратно поправляла ветку белой сирени в высокой вазе, добиваясь идеального изгиба. Эсме вздрогнула и обернулась. Её глаза, широко раскрытые, сияли почти детским восторгом. — Принцесса! Столько цветов... это просто чудо какое-то! Я никогда не видела такой красоты. Даже в королевском саду нет такого разнообразия. Лейна мягко улыбнулась, и эта улыбка, впервые за долгое время, была по-настоящему тёплой и искренней. — Помоги мне снять платье, Эсме. Служанка, словно очнувшись ото сна, засуетилась вокруг неё. Её ловкие, привычные пальцы быстро расшнуровали корсет, помогли стянуть тяжёлый алый шёлк. Платье с тихим шелестом упало к ногам, оставив Лейну в одной тонкой, почти невесомой сорочке. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, и она невольно поёжилась, но не от холода. Её взгляд упал на синяк. Там, на бледной коже, отчётливо проступал он — багрово-синий, с жёлтыми разводами по краям. След от его пальцев. Память о том утре в саду, о его хватке, о его словах, от которых до сих пор подступала тошнота. Она машинально потёрла синяк ладонью, сильно, до боли, словно пытаясь стереть его, стереть само воспоминание. Но тщетно. Он оставался — уродливое клеймо, напоминание о том, что её счастье всё ещё висит на волоске. — Ты можешь идти, Эсме, — произнесла она, опуская руку и заставляя себя отвести взгляд от синяка. Служанка поклонилась, но на мгновение задержалась, теребя край фартука. Её лицо, только что светившееся радостью, омрачилось тенью вины. — Принцесса... — начала она нерешительно, и голос её дрогнул. — Я всё ещё не узнала, кто мог... кто продал ваш гребень. Я опросила всех, кого могла, но... Лейна наклонила голову, останавливая её. — Я думаю, это более не твоя забота, Эсме. — Её голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Я сообщу принцу Мейкару. Он выяснит, кто из слуг причастен. У него... больше возможностей для этого. Эсме облегчённо вздохнула, и с её плеч словно свалился тяжёлый груз. — Тогда я оставлю вас, принцесса. Доброй ночи. Она поклонилась ещё раз и бесшумно выскользнула за дверь, плотно притворив её за собой. Лейна осталась одна. В покоях воцарилась тишина. Глубокая, уютная, убаюкивающая. Слышно было только, как тихо потрескивают фитили догорающих свечей да как за открытым балконом шелестит листвой ночной ветер. Она медленно, словно во сне, начала бродить по комнате. Её босые ноги утопали в осыпавшихся лепестках цветов, а пальцы осторожно касались нежных бутонов. Вот пышный пион, кремовый, с алыми прожилками у сердцевины. Вот ветка сирени, источающая густой, дурманящий аромат. Вот простая полевая ромашка, затерявшаяся среди благородных роз. Они все были разные. И все — прекрасны. Как и их даритель. Где-то вдалеке, в глубине коридора, послышался шум. Шаги. Тяжёлые, размеренные, они приближались. Лейна улыбнулась про себя. Видимо, смена сира Джораха пришла. Сир Арлан, или кто там должен был его заменить, спешит занять свой пост. Она представила, как он сейчас встанет у двери, вытянувшись по стойке смирно, и будет охранять её сон всю ночь. От этой мысли стало почти смешно. Дверь приоткрылась. Тихо. Без стука. Петли даже не скрипнули — видимо, их хорошо смазали. В щель просочилась узкая полоска света из коридора, разрезав полумрак комнаты надвое. Странно. Обычно гвардейцы стучат, прежде чем войти. Да и зачем ему входить? Его место — снаружи. Лейна обернулась. Улыбка, уже готовая появиться на её губах, замерла и начала медленно гаснуть. Потому что шаги, которые она услышала теперь — шаги человека, переступившего порог её покоев, — были не тяжёлыми и уверенными, а мягкими, почти бесшумными. Так ступает хищник, подкрадываясь к добыче.