Клятва

***

Мирия, уставшая от бесконечной череды пиров, турниров и приёмов, решила, что её семья заслужила хотя бы один тихий день. Никаких лордов, никаких придворных, никаких чужих глаз. Только свои. Она лично проследила за тем, чтобы в малой столовой накрыли скромный, но изысканный обед, запечённая рыба с лимоном и травами, свежий хлеб, лёгкое белое вино и фрукты — ничего тяжелого, ничего вычурного. Но её план дал трещину почти сразу. Почти все внуки, за исключением самого младшего, Эйгона, тактично отказались, ссылаясь на то, что они уже успели поесть. Это была ложь, разумеется, и ложь довольно прозрачная. На самом деле они собрались в город. Среди бела дня. И что было самым удивительным — они позвали с собой Эймона. Мальчик, ещё неделю назад боявшийся собственной тени, теперь шагал рядом со старшими братьями и кузенами, и на его лице застыло выражение сосредоточенной гордости. Чья именно это была идея — Эйриона, решившего, что с него хватит бабушкиных обедов, или Валарра, посчитавшего, что Эймон заслужил это после охоты, — осталось неясным. Позади, на почтительном расстоянии, следовали четверо гвардейцев в гражданской одежде — король настоял на охране, но велел не привлекать внимания. Процессия вышла за ворота и растворилась в шумных улочках столицы, оставив за столом лишь маленького Эйгона. Но королева не учла и другого, совет, созванный Бейлором, затянулся. Слишком много нужно было обсудить. Итоги турнира, отчёты о происшествиях, расходы казны на празднества, доклады о состоянии дел в столице. За длинным дубовым столом, рассчитанным на дюжину человек, сидели лишь Джена, Лейна и маленький Эйгон. Три фигуры в полупустом зале, освещённом мягким светом свечей. Тишину нарушало лишь тихое позвякивание приборов и редкие, сонные вопросы Эйгона. Дверь открылась, и в зал вошли мужчины. — Прошу простить нас, — произнёс Бейлор, и его голос прозвучал устало. — Мастер над монетой зачитывал отчёт. Долго. Очень долго. Он сел рядом с женой и извиняюще кивнул ей, на мгновение коснувшись её руки. Джена ответила ему слабой, понимающей улыбкой. Мейкар вошёл следом, быстрым, резким шагом, не глядя на брата. Он словно специально выбрал место с другой стороны стола, подальше от Бейлора. Его лицо было непроницаемым, но Лейна, знавшая его хорошо, заметила, как напряжена его челюсть. Король Дейрон занял своё место в центре стола. Он двигался медленно, с той особой, тяжеловесной грацией, которая даётся только возрастом и властью. Мирия бросила на вошедших цепкий взгляд, в котором смешались облегчение и лёгкое раздражение. — Мы ожидали вас долго, — произнесла она, и её голос, обычно тёплый, сейчас звенел сталью. — Можно было хотя бы предупредить, что задержитесь. Король посмотрел на жену. В его взгляде читалась усталая, почти извиняющаяся нежность, но он ничего не ответил. Лейна не понимала, что происходит. В воздухе висело напряжение, густое, осязаемое, как туман перед бурей. Ещё со вчерашнего дня, с того самого разговора у шатра, она заметила, что Мейкар избегает старшего брата. Они почти не разговаривали, а если их взгляды и встречались, Мейкар тут же отводил глаза — не с привычной холодностью, а с чем-то, похожим на затаённую, кипящую злобу. Было ли это связано с их размолвкой с Дженой? Или причина была глубже, серьёзнее? Она терялась в догадках. Мирия, желая разрядить обстановку, кивнула головой, указывая на остывающую еду. — Что ж, раз все наконец-то здесь... предлагаю начать обедать. Все молча принялись за еду. Тишина, воцарившаяся за столом, была тяжёлой, неестественной. Слышен был только стук приборов , шорох ткани, да тихое потрескивание свечей. Мейкар, заметив беспокойство Лейны, опустил руку под стол. Его широкая, тёплая ладонь легла на её бедро — не властно, а скорее успокаивающе. Его большой палец начал медленно, почти невесомо поглаживать ткань её платья. Это помогло. Немного. Она бросила на него быстрый взгляд, и он едва заметно качнул головой "всё хорошо". Но она знала — это не так. Тишину обеда нарушил король. Дейрон отложил вилку и, не торопясь, сделал глоток вина. Его глаза, выцветшие от времени, но всё ещё острые, как клинок, медленно обвели сидящих за столом. Он задержал цепкий, изучающий взгляд на Лейне. Она почувствовала, как под этим взглядом у неё перехватило дыхание. Что-то в его глазах было, не угроза, не осуждение, а скорее... вопрос. Или, может быть, решение, которое он уже принял, но ещё не озвучил. Затем король перевёл взгляд на младшего сына. Его лицо, обрамлённое сединой, оставалось непроницаемым, но Лейна заметила, как напряглись его пальцы на ножке кубка. — Я бы хотел обсудить... — начал Дейрон, и его голос прозвучал низко и весомо, словно он объявлял приговор, — ...события, произошедшие за время празднования именин. Он сделал паузу, обводя взглядом сидящих за столом. Лейна заметила, как Джена нервно сжала пальцами край скатерти, тонкая ткань натянулась и едва слышно затрещала. Как Бейлор, обычно такой невозмутимый, вдруг замер, не донеся кубок до губ. Его рука зависла в воздухе, и рубиновая жидкость в кубке чуть дрогнула, выдавая скрытое напряжение. И как Мейкар... Мейкар перестал поглаживать её бедро. Его ладонь застыла. Пальцы чуть сжались, не властно, а скорее инстинктивно, словно он готовился к удару, которого ждал слишком долго. Король снова перевёл взгляд прямо на Лейну. Его глаза смотрели на неё с каким-то странным выражением, не то с сочувствием, не то с усталым сожалением. — Лейна, — произнёс он, и его голос смягчился ровно настолько, насколько это вообще было возможно для человека, привыкшего повелевать, — вам уже сообщили новость о Манфреде Дондаррионе? Лейна вздрогнула. Она не ожидала, что король обратится напрямую к ней. Её взгляд метнулся к Мейкару — ища поддержки, ответа, хоть какой-то подсказки. Но Мейкар смотрел прямо перед собой, и его лицо превратилось в непроницаемую маску. Только желваки на скулах выдавали, чего ему стоило это спокойствие. Она перевела взгляд обратно на короля. Медленно, почти неуверенно покачала головой. — Нет, ваше величество, — тихо произнесла она, и голос её прозвучал глухо. — Мне ничего не сообщали. В её голове вихрем пронеслись мысли. Какая новость? Манфред мёртв? Он умер от ран? Или... или что-то ещё? Что-то, о чём Мейкар знал, но не сказал ей? Она бросила быстрый взгляд на мужа, он по-прежнему молчал. Его молчание было ответом. Худшим из возможных. Дейрон перехватил этот взгляд. Его глаза медленно, очень медленно переместились с Лейны на Бейлора. В этом взгляде читалось явное, неприкрытое осуждение. Бейлор, встретив его, опустил голову, не трусливо, а с тяжёлым, усталым признанием собственной вины. Затем король посмотрел на Мейкара. Тот не отвёл глаз. Два дракона — старый и зрелый, смотрели друг на друга, и в этом безмолвном поединке не было победителя. Дейрон вздохнул — тяжело, всей грудью, словно на его плечи разом опустился невидимый груз, и заговорил снова. На этот раз его голос звучал сухо, официально, как на заседании Малого совета. — Манфред жив, — произнёс король, и его голос прозвучал ровно, почти буднично, — хотя его раны вряд ли позволят ему насладиться жизнью сполна. Он бросил короткий взгляд на младшего сына. Мейкар встретил этот взгляд и тихо, злобно усмехнулся, одними уголками губ. В этой усмешке не было ни радости, ни облегчения. Только холодное, мрачное удовлетворение, смешанное с горечью неутолённой мести. Он не хотел, чтобы Манфред "не наслаждался жизнью". Он хотел, чтобы тот не дышал вовсе. И если этот ублюдок всё ещё способен сделать вдох, пусть благодарит за это не богов, а Лейну...ну и может короля. — Я приказал страже сопроводить его до земель его лорда отца, — продолжил Дейрон, и его тон снова стал сухим, официальным, каким зачитывают указы на совете. — Негоже оставлять раненого на растерзание — ни зверям, ни людям. Даже такого, как он. Лейна не знала, как отреагировать на эти слова. В горле встал ком — тугой, колючий, мешающий дышать. Что от неё ждали? Благодарности? За то, что человек, организовавший её похищение, получил королевский эскорт до дома, словно почётный гость, а не преступник? За то, что он будет доживать свои дни в родовом замке, а не гнить в земле, как те, кому он заплатил? Или от неё ждали молчания — покорного, смиренного, женского? Она опустила глаза. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Она не могла заставить себя произнести ни слова. Ни "благодарю". Ни "я понимаю". Ничего. Мирия, сидевшая рядом с мужем, бросила взгляд сначала на него, потом на сыновей. В её глазах читалось предупреждение, то самое, которое матери посылают своим детям, когда чувствуют, что назревает буря. Она видела, как напрягся Мейкар. Слышала, как участилось его дыхание. Знала, что одно неверное слово и разразится гроза. Король, казалось, не замечал этого или делал вид, что не замечает. Он выпрямился на стуле и, обведя взглядом собравшихся, произнёс то, что должно было поставить точку. — Инцидент с Дондаррионом исчерпан. Я не желаю больше возвращаться к этой теме. За этим столом — или где-либо ещё. Стул скрипнул — резко, пронзительно, разрывая тишину. Мейкар отодвинул его с такой силой, что ножки проехались по каменному полу, оставляя едва заметные царапины. Он не встал — он поднялся, как поднимается зверь перед прыжком: медленно, угрожающе, всем телом излучая опасность. — Мой король, — произнёс он, и голос его, хоть и был тих, звенел от едва сдерживаемой ярости, — инцидент был бы исчерпан, если бы кое-кто соблюдал договорённость. Он бросил взгляд на Бейлора — не быстрый, не мимолётный, а долгий, тяжёлый, полный такого презрения, что Джена, сидевшая рядом с мужем, невольно вжалась в стул. Её лицо побледнело, а пальцы, сжимавшие край скатерти, задрожали. — Но видимо, — продолжил Мейкар, и его губы искривила горькая, злая усмешка, — раз он родственник Джены... Манфред может делать всё, что ему вздумается. Похищать. Убивать. И получать взамен королевский эскорт до дома. Он не кричал. Его голос звучал ровно, почти спокойно, но именно это спокойствие было страшнее любого рыка. В нём была не горячая, кипящая ярость, а холодная, вымороженная ненависть, которая не остынет никогда. Джена открыла рот, словно хотела что-то сказать, возможно, оправдаться, возможно, возразить, но не смогла издать ни звука. Её глаза наполнились слезами. Она знала, муж винил себя. Знала, сколько бессонных ночей Бейлор провёл после того дня. И слышать эти слова от брата было для них обоих невыносимо. Мирия тяжело вздохнула. Она не смотрела ни на кого — её взгляд был устремлён куда-то вдаль, в окно. На её лице застыло выражение глубокой, бесконечной усталости. Обед был испорчен. Безнадёжно. Окончательно. Её попытка собрать семью за одним столом обернулась очередным полем боя. Король Дейрон, всё это время сидевший неподвижно, медленно кивнул. Это был особый кивок — не Бейлору, не Мейкару, никому из сидящих за столом, а скорее самому себе. Словно он только что принял какое-то решение, которое откладывал слишком долго, возможно, с того самого дня, когда его младшему сыну было пятнадцать лет и он впервые повёл войска в бой. — Я понимаю тебя, Мейкар, — произнёс он, и голос его прозвучал иначе, чем прежде. В нём больше не было сухости официального указа, той отстранённой, безликой интонации, с какой он зачитывал приговоры и подписывал указы. В нём была усталость, глубокая, застарелая, копившаяся годами. И — как ни странно — сочувствие. То самое, которое отцы редко позволяют себе показывать сыновьям, выросшим в тени Железного трона. — Бейлор не имел права давать тебе обещаний или делать предложения от твоего имени. Он перевёл взгляд на старшего сына. Бейлор сидел, опустив голову. Его плечи — обычно такие прямые, такие величественные, как и подобает наследному принцу и Деснице короля, сейчас были ссутулены, словно на них разом опустилась непосильная ноша. Перед отцом, перед братом, перед собственной женой, чьи руки дрожали на коленях, — он больше не выглядел как будущий король. Он выглядел как человек, совершивший ошибку и не знающий, как её исправить. — Он превысил свои полномочия, — произнёс Дейрон, и каждое слово падало тяжело, как камень, брошенный в тёмную воду. — Ему с этим жить. Эти слова не были прощением. Они были приговором. Спокойным. Холодным. Окончательным. Мирия шумно поставила кубок на стол. Звук вышел резким, почти грубым, серебро ударилось о дубовую столешницу, и несколько капель вина выплеснулись на скатерть, оставляя тёмные, быстро расползающиеся пятна. — Прошу, давайте закончим на этом, — произнесла Мирия. Она бросила взгляд на Лейну, быстрый, но острый, полный тревоги. Лейна сидела неестественно прямо, вцепившись пальцами в край стула, и её лицо было белее снега. Белее луны. Она не произносила ни слова, но Мирия видела: каждое упоминание Манфреда, каждое слово о том дне отдавалось в ней тупой, ноющей болью. Словно рану, которая только начала затягиваться, снова бередили, грубо и безжалостно. — Эти разговоры не идут нам на пользу, — добавила королева, и её голос прозвучал почти умоляюще. Почти. Но её словно не слушали. Бейлор поднял голову. Медленно. Тяжело. Его пальцы нервно коснулись кубка — он не собирался пить, просто ему нужно было занять руки, спрятать дрожь, которая выдавала его волнение. — Отец, я мог и сам сказать, — произнёс он. Он перевёл взгляд на Лейну — долгий, полный искреннего сожаления, а потом на брата. В его глазах не было ни оправданий, ни попытки уйти от ответственности. Только усталое признание собственной вины. — Вина есть. Я не отрицаю. — Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — И она не только на мне. Часть, на Джене. Джена, сидевшая рядом, вздрогнула, словно от удара. Её имя, произнесённое мужем в таком контексте, прозвучало как публичное признание их общей ошибки. Она не возразила — лишь опустила голову ещё ниже, и одинокая слеза скатилась по её щеке, упав на сжатые руки. — Видят боги, Лейна, — произнёс Бейлор, и теперь его голос звучал иначе: не как голос десницы, а как голос человека, признающего свою ошибку перед той, кто пострадала больше всех. — Никто не желал тебе такой участи. Ни я. Ни Джена. Никто в этой семье. То, что случилось... этого не должно было произойти. И я не жду прощения. Но я хочу, чтобы ты знала... я сожалею. Дейрон одобрительно кивнул — медленно, с достоинством. Он перевёл взгляд на младшего сына. — Мейкар, ты получил свою кровь сполна. Твоя жена рядом. — Он указал рукой на Лейну, и жест этот вышел почти царственным. — Жива. Здорова. И я верю — в безопасности. Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил уже спокойнее: — Ты поставил этого молодого рыцаря на место. Перед всем королевством. Ты доказал, что любой, кто покусится на твою семью, ответит за это. Я остановил вас лишь из-за женщин, — он бросил короткий взгляд на Мирию, потом на Лейну, — что молили вас остановить. Вы бы убили друг друга. Ты это понимаешь не хуже меня. На мгновение за столом воцарилась тишина. А затем Мейкар засмеялся. Это был невесёлый, горький смех — короткий, резкий, похожий на лай раненого зверя. — С каких пор короля волнует моя жизнь? Лейна быстро обернулась к нему, и её глаза расширились от неожиданности. В этом смехе, в этих словах было что-то, чего она никогда раньше не слышала в его голосе. Не гнев. Не ярость. А старая, застарелая обида. Обида, которая жила в нём годами, десятилетиями, с самого детства. Обида младшего сына, которого никогда не спрашивали, чего он хочет. Которого просто использовали. Как оружие. Как цепного пса. Мейкар продолжил, и его голос стал тише, но в нём звенела сталь — холодная, острая, беспощадная. — Что-то я не припоминаю, чтобы за мою жизнь переживали, когда отправляли меня, как цепного пса, на сражения. — ДОВОЛЬНО! Голос Мирии разрезал воздух, как удар хлыста. Это был не возглас, а приказ. Властный. Окончательный. Ледяной. В наступившей тишине стало слышно, как испуганно всхлипнул Эйгон. Маленький принц, о котором все забыли за этим столом, вжался в стул, и его глаза — огромные, полные недетского страха — смотрели на бабушку. Мирия перевела взгляд на внука, и её лицо, только что пылавшее гневом, на мгновение смягчилось. Она быстрым, почти незаметным жестом указала служанке на мальчика. Та, не мешкая, подошла, взяла Эйгона за руку и торопливо вывела из зала. Маленькие шаги простучали по каменному полу и стихли за дверью. И тогда королева заговорила вновь. Медленно. Тихо. Но её голос был страшнее любого крика. — Как вам не стыдно? Она обвела взглядом сидящих за столом — мужа, сыновей, невесток, и в этом взгляде не было ни материнской усталости, ни женской мольбы. Только ледяное, уничтожающее презрение. — Вы сидите здесь, — произнесла она, и каждое слово падало, как камень в ледяную воду, — и спорите о том, кто виноват, кто прав, кто получил свою кровь, а кто — нет. А она... Мирия указала взглядом на Лейну. Она не произносила ни слова, но её глаза, широко раскрытые, полные немой муки — говорили громче любого крика. — ...сидит среди вас. Живая. Раненая. Вы так увлеклись дележом вины, что даже не замечаете, каждое ваше слово...это нож в её незажившую рану. Она замолчала. Тишина стала оглушительной. Такой тишины этот зал не слышал никогда — даже во время самых торжественных королевских приёмов. Слышно было только, как потрескивают свечи, да где-то вдалеке, за стенами замка, звук город. Бейлор опустил голову ещё ниже. Мейкар, сжимавший край стола побелевшими пальцами, бросил быстрый взгляд на Лейну. Она встретила его глаза — бледная, прямая, сцепившая пальцы на коленях. Он ничего не сказал. Не мог. И только король сидел неподвижно, глядя на жену, и в его глазах читалось что-то, чего Лейна никогда раньше не видела. Не гнев. Не осуждение. А запоздалое, горькое раскаяние. — Вы забыли, кто вы, — продолжила Мирия, и её голос дрогнул лишь на мгновение, прежде чем вновь окрепнуть. — Вы — семья. Семья! А не враги за столом переговоров. Она обвела взглядом мужа, сыновей, невесток и в этом взгляде больше не было ни материнской усталости, ни королевского гнева. Только горечь. Горечь женщины, которая посвятила жизнь этому дому и теперь видела, как он рушится изнутри. — Но, видимо, я единственная, кто ещё помнит об этом. Она резко отодвинула стул — деревянные ножки проехались по каменному полу с пронзительным скрежетом, и встала. Её движения были отрывистыми, полными сдерживаемой ярости. Она не смотрела ни на кого — ни на мужа, ни на сыновей. — Продолжайте. Без меня. И, не проронив больше ни слова, королева вышла из зала. Её шаги — ровные, размеренные, полные королевского достоинства — эхом разнеслись по коридору и затихли. За столом повисла тишина — тяжёлая, вязкая, невыносимая. Лейна сидела, не шевелясь, чувствуя, как в груди нарастает глухое, саднящее желание уйти. Она больше не могла здесь находиться. Не могла смотреть на мужчин, которые только что превратили семейный обед в поле боя. Не могла больше притворяться, что всё в порядке. Она неуверенно встала из-за стола. Движение вышло слишком резким, слишком поспешным для принцессы. Мейкар быстро бросил на неё взгляд, и его рука дёрнулась — инстинктивно, непроизвольно. Ей даже показалось, что он хотел ухватиться за её ладонь, остановить, задержать. Но она выскользнула, мягко, но быстро, — и отступила на шаг. — Я… — голос дрогнул, и она заставила себя выпрямиться. — Прошу простить, но я не голодна. Она направилась к двери, чувствуя на спине его взгляд — тяжёлый, прожигающий. Уже у самого порога, взявшись за ручку, она услышала, как за спиной скрипнул отодвигаемый стул. Лейна обернулась. Джена, бледная, с покрасневшими глазами, встала из-за стола. Она не произнесла ни слова — лишь коротким, почти незаметным кивком дала мужу понять, что уходит. Бейлор не пытался её остановить. Он просто смотрел, как она идёт к двери, и пальцы его, лежавшие на столе, сжались в кулак. Все женщины покинули этот театр. За столом остались только король, два брата и гнетущая тишина. — Моя королева! Лейна окликнула её в коридоре, но Мирия не обернулась. Её шаги — всё такие же ровные, размеренные — эхом разносились под каменными сводами, и в этом звуке было что-то неестественно одинокое. Королева не слышала — или делала вид, что не слышит. — Матушка! — уже громче, почти отчаянно позвала Лейна. Мирия резко остановилась. Её спина на мгновение напряглась, но она не обернулась. Лейна и Джена переглянулись, быстро, без слов, и, не сговариваясь, двинулись к ней. Их шаги звучали тише, осторожнее, словно они приближались к раненому зверю. Достигнув королевы, они обошли её и встали перед ней. Лицо Мирии было красным — не от гнева, а от сдерживаемых слёз. Глаза, обычно такие острые и проницательные, сейчас блестели влагой. Но ни одна слеза не успела скатиться по щеке, она держала их в себе, как держала всё в этой семье долгие годы. Молча. С достоинством. — Почему вы здесь? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, почти растерянно. Она явно ожидала, что они останутся там, за столом, с мужчинами. Лейна обошла её и встала лицом к лицу. — Последовали вашему примеру. Лейна взяла ладони королевы в свои. Мирия вздрогнула — не от неожиданности, а от странного, пронзительного ощущения. На улице стояла тёплая, почти жаркая погода, воздух в коридоре был густым и душным, но пальцы Лейны оказались чудовищно, неестественно холодными. Словно холод Севера, который она покинула много месяцев назад, всё ещё жил в ней. Словно весь этот обед, все эти разговоры о Манфреде и похищении выморозили её изнутри, не оставив ни капли тепла. Мирия прикрыла глаза, всего на короткий миг. Её плечи, напряжённые до предела, чуть опустились. Когда она снова подняла веки, в её взгляде уже не было ни гнева, ни горечи. Только усталая, выстраданная нежность. — Значит, не всё потеряно в нашей семье, — произнесла она, и её голос прозвучал уже чуть твёрже, почти ободряюще. Она перевела взгляд с Лейны на Джену, которая стояла чуть поодаль, всё ещё бледная, с покрасневшими глазами, но уже не плачущая. — Давайте пообедаем в саду, — сказала королева, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — горькой, но живой. — Пусть они там перегрызут друг другу глотки. А мы... мы хотя бы поедим в тишине.

***

В саду всё организовали быстро, с той особой, отточенной расторопностью, на которую способны только королевские слуги, предпочитающие не попадаться под горячую руку. Широкий стол накрыли в тени старого раскидистого дуба, чья крона давала спасительную прохладу. Лейна не особо хотела сидеть на солнце — сегодня выдался действительно жаркий день, один из тех, когда воздух над столицей становится густым и вязким, а каменные стены замка нагреваются так, что к ним невозможно прикоснуться. Но здесь, под дубом, было сносно. Периодические дуновения ветра приносили облегчение ей. В любом случае, сидеть здесь было куда лучше, чем в той комнате. Там воздух был пропитан злостью и горечью — настолько густыми, что, казалось, их можно было коснуться рукой. Здесь, в саду, дышалось иначе. Свободнее. Чище. Словно сама природа предлагала им то, чего не смог дать семейный обед: покой. Мирия взяла кубок и сделала неторопливый глоток, не жадно, а с тем особым достоинством, с каким она делала всё. Затем она взглядом указала невесткам последовать её примеру. Джена охотно подчинилась — сделала глоток, потом ещё один, и ещё. Её пальцы, сжимавшие кубок, чуть дрожали, но с каждым глотком лицо понемногу обретало краски. Лейна же поднесла кубок к губам робко. Она всё ещё не до конца понимала вкус вина, терпкий, чуть горьковатый, оставляющий на языке тепло. На Севере пили иное — крепкое и согревающее изнутри. Это же вино было другим. Чужим. Как и всё здесь, в столице. Но она сделала глоток. Маленький. Осторожный. И позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как ветер касается разгорячённой кожи. Мирия тяжело вздохнула. Она смотрела на Лейну,с грустью и тоской. — Будь твой отец жив, Лейна… — произнесла она задумчиво, и голос её прозвучал глухо, словно она говорила сама с собой, — …он бы убил нас всех. Лейна дёрнулась от этих слов. Кубок в её пальцах дрогнул, и несколько капель вина упало на стол, расплываясь тёмными пятнами. Она подняла глаза на королеву — расширенные, полные боли и непонимания. Мирия сразу осеклась. Она увидела лицо Лейны — побледневшее, застывшее, и торопливо, почти испуганно коснулась её руки. — Прошу прощения, — произнесла она, и голос её прозвучал мягче, теплее. — Я выразилась не так. Прости меня, дитя. Она замолчала, поднесла кубок к губам и сделала долгий, медленный глоток. Когда она заговорила снова, в её голосе прозвучала горькая, самоироничная усмешка. — Господи, я не лучше своего мужа и сыновей. Лейна попыталась улыбнуться — одними уголками губ, едва заметно. И в этот раз она сделала глоток вина. Большой. Не робкий, не осторожный, а полный, обжигающий. Может, хоть это ей поможет. Может, хоть вино заглушит тот холод, что поселился внутри после обеда. — Значит, принцы ушли гулять по городу? — попыталась перевести тему она, и её голос прозвучал чуть громче, чем требовалось, слишком поспешно, слишком оживлённо для девушки, которая минуту назад сидела белее снега. Джена кивнула. На её лице промелькнула тень привычной, почти материнской тревоги, той самой, что никогда не покидает матерей, сколько бы лет ни было их сыновьям. — Да. — Она покрутила кубок в пальцах, и Лейна заметила, как побелели костяшки её рук. — Надеюсь, ничего не натворят. Этого нам ещё не хватало. Особенно после всего, что уже случилось. Лейна понимающе кивнула. Она слишком хорошо помнила, чем закончилась предыдущая вылазка принцев в город. Вернее, вылазка в подземелья. И хотя сейчас всё было иначе — день, гвардейцы, никаких тайных ходов, — тревога Джены была ей понятна. Мирия опустила голову на ладонь и вздохнула, долго, протяжно, всем телом. — Быть матерью — труд, — произнесла она, и в голосе её не было ни жалобы, ни усталости. Только констатация факта. Глубокого, как сама жизнь. — Пожизненный. Джена тихо рассмеялась — не весело, а с той особой, понимающей интонацией, которая бывает только у женщин, знающих, о чём речь. Она откинулась на спинку стула и покачала головой, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то очень личное, очень материнское. — Валарр, может, и был спокойным сыном, — произнесла она, и в голосе её смешались нежность и давняя, хорошо знакомая усталость, — но Матарис... ох, Матарис. Этот с пелёнок находил приключения. Однажды, когда ему было пять, он решил, что может перелезть через стену замка, потому что "драконы летают, а я тоже дракон". — Она усмехнулась, но усмешка вышла горьковатой. — Гвардейцы его снимали. Полдня. Мирия улыбнулась — впервые за всё это время по-настоящему. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое. Но улыбка быстро погасла. Она перевела взгляд на Лейну — долгий, изучающий, но не тяжёлый. — Ты тоже это начинаешь понимать? — произнесла она тихо, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Эймон и Эйгон души в тебе не чают. А это, поверь мне, означает многое. Дети чувствуют то, чего мы, взрослые, уже не замечаем. Они не ошибаются в людях. Лейна поджала губы. Она чувствовала на себе взгляд королевы — не давящий, но очень внимательный. И взгляд Джены — сочувствующий, понимающий. Они обе ждали ответа. И она решила ответить честно. — Они чудесные... все дети принца. — Голос её дрогнул на слове "принца", но она справилась. — Но я не планирую заменить им мать. Мирия приподняла бровь, изящно, почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать её удивление. — Почему же? Лейна на секунду замялась. Её пальцы сжали ножку кубка, не от страха, а от того, что слова, которые она собиралась произнести, были слишком важными, чтобы бросать их в воздух небрежно. — Разве это правильно? — произнесла она наконец, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — У них была мать. Она их родила. Она дала им жизнь. Разве я могу просто... занять её место? Мирия покачала головой. Не раздражённо. Не наставительно. Скорее — с мягкой, почти печальной мудростью, которая приходит только с годами и потерями. — Лейна, — произнесла она, и её ладонь снова накрыла холодные пальцы девушки, — разве ты бы не хотела, чтобы о твоих детях заботились как о своих, если бы тебя не стало? Вопрос повис в воздухе. — Эймон и Эйгон совсем не помнят её, — продолжила Мирия, и голос её стал ещё тише, ещё мягче. — Они были слишком малы, когда она ушла. Они не знают, что такое материнская ласка, материнское тепло. Всё, что у них есть сейчас — это ты. Понимаешь? Лейна опустила глаза. Слова королевы задели что-то глубоко внутри — то, о чём она сама себе боялась признаться. Она вспомнила, как Эйгон впервые назвал её "красивой". Как Эймон, дрожа от страха, попросил её сопровождать его на первую охоту — и она пошла, потому что он доверился именно ей. Как они оба, маленькие и беззащитные, пришли спать в её покои, когда умер её отец. Тогда она лежала, обессиленная горем, не в силах даже встать с постели, а они просто были рядом. Прижимались к ней тёплыми боками и дышали в унисон, и в этом безмолвном присутствии было больше утешения, чем во всех соболезнованиях, что она получила. Она не знала, что ответить. Не знала, имеет ли право. Мирия помолчала, всё ещё поглаживая холодные пальцы Лейны. Затем её губы тронула лёгкая, почти неуловимая улыбка — тёплая, но с оттенком лукавства. — В любом случае... — произнесла она, и это короткое вступление прозвучало как мостик между тем, что уже было сказано, и тем, что ещё предстояло произнести. — Рано или поздно ты станешь матерью. Лейна поперхнулась вином. Щёки её мгновенно вспыхнули — не от жары, не от выпитого, а от той самой предательской краски, которую невозможно скрыть. Она опустила глаза и торопливо поставила кубок на стол, едва не расплескав остатки. — Я... — начала она и тут же замолчала, не зная, куда деть руки. Мирия, увидев это, тихо рассмеялась — не обидно, не насмешливо, а с той тёплой, понимающей интонацией, которая бывает только у женщин, уже прошедших этот путь. — Ох, дитя моё, — произнесла она, и в её голосе всё ещё звенели нотки смеха, — не стоит этого бояться. Роды — не битва и не казнь. Это работа. Тяжёлая, да. Иногда долгая. Чадородие — наша задача перед мужьями и домом. То, ради чего мы созданы. Она замолчала на мгновение, и улыбка на её губах погасла. Взгляд стал серьёзнее, глубже — словно она заглянула в прошлое, которое никогда не отпускает до конца. — То, что случилось с Дианной, — произнесла она тихо, и имя первой жены Мейкара прозвучало в саду, как далёкий колокол, — это ужасно. Я не стану тебе лгать: это был чёрный день для нашей семьи. Но такие случаи... они редки. Очень редки. И то, что произошло с ней, вовсе не означает, что то же самое ждёт тебя. Мирия сжала ладонь Лейны — мягко, но уверенно. — Когда придёт время, ты справишься. Джена ничего не добавила. Только поймала взгляд Лейны и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась ей. Служанка робко подошла к столу и поклонилась всем троим, низко, почтительно, стараясь не встречаться взглядами с королевскими невестками. — Моя королева, — произнесла она, и голос её прозвучал едва слышно, — король желает вас видеть. Мирия закатила глаза, жест, который в её исполнении выглядел не грубым, а скорее устало-ироничным. — Видимо, они уже закончили, — произнесла она, поднимаясь из-за стола. — Или, что вернее, зашли в тупик и теперь ищут, на ком бы сорвать злость. Она неохотно выпрямилась, расправила складки платья и ещё раз взглянула на невесток — долгим, тёплым взглядом, в котором смешались благодарность и лёгкая грусть. — Была рада посидеть с вами, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем обычно. — Надо почаще так делать. Без мужчин. Просто... втроём. Лейна грустно улыбнулась. Она знала, что их отъезд неизбежен. Знала, что скоро они с Мейкаром покинут столицу и вернутся в Летний замок. И она сама этого желала — всем сердцем, всей душой. Но такие моменты, как этот, грели ей душу. Моменты, когда она чувствовала себя не чужой, не невесткой поневоле, а частью чего-то большего. Они проводили взглядом королеву — её прямую спину, её размеренную поступь, и остались одни. Тишина, повисшая над столом, была уже не тяжёлой, как там, в обеденном зале, а скорее задумчивой. Молчание прервала Джена. — Как ты? — спросила она спокойно, почти буднично, но в голосе её слышалась осторожность — та самая, с какой говорят с человеком, пережившим слишком много. Лейна помолчала, прежде чем ответить. — Всё хорошо, — произнесла она. И, чуть помедлив, добавила: — Почти. Джена подалась вперёд. Её руки — тёплые, чуть дрожащие, обхватили ладонь Лейны и потянули её к себе, прижимая к груди. Прямо к сердцу. Лейна почувствовала, как оно бьётся — быстро, неровно, испуганно. — Лейна, — произнесла Джена, и голос её дрогнул, — мне никогда не искупить перед тобой свою вину. То, что произошло... это полностью моя вина. Не будь я такой дурой, не полезь я в ваш брак... Она замолчала, подбирая слова. Её пальцы сжались крепче, словно она боялась, что Лейна вырвет руку. Но та не вырывалась. — Он бы, возможно, не сделал этого, — продолжила Джена, и в голосе её прозвучала мучительная, почти невыносимая горечь. — Я не защищаю его. Не оправдываю. Всё, что с ним произошло, — это цена его поступка. Он заплатил сполна. Но я... я дала ему повод. Я открыла дверь. Я... Лейна остановила её. Её свободная ладонь легла поверх сжатых пальцев Джены. — Он бы сделал это в любом случае, — произнесла она. Джена подняла глаза, растерянные, полные слёз. Лейна встретила её взгляд спокойно и уверенно. В её голосе не было ни злости, ни обиды. Только та самая, выстраданная ясность, которая приходит после долгих ночей и горьких раздумий. — Дело было не в гребне, Джена. Возможно, он и придал ему сил. Возможно, он увидел в этом какой-то знак. Но если бы не получил его из рук твоей служанки — он получил бы что-то другое от кого-то другого. Он уже тогда видимо был... — она запнулась, подбирая слово, — ...не в себе. Это не ты сделала его таким. Это не ты вложила ему в голову то, что он попытался сделать. Она замолчала. Ветер снова шевельнул листву, и тени на скатерти затанцевали. — Ты ошиблась, — произнесла Лейна тихо. — Но ты не виновата в том, что он сделал. Это разные вещи. По лицу Джены скатилась слеза. Она тут же смахнула её тыльной стороной ладони, почти раздражённо, словно стыдилась этой слабости. Но Лейна видела: слёзы всё равно стояли в её глазах, готовые пролиться в любой момент. — Я не желаю, чтобы вся семья ругалась из-за этого, — произнесла Лейна, и голос её прозвучал ровно, почти жёстко. — Он бы именно этого и хотел. Чтобы мы перегрызлись. Чтобы каждый искал виноватого. Чтобы то, что он сделал, разрушило нас изнутри. Она замолчала, глядя куда-то вдаль, поверх плеча Джены, туда, где в дымке жаркого дня дрожали очертания замковых башен. — Я не дам ему этой победы. Джена кивнула — быстро, судорожно, словно цеплялась за эти слова, как утопающий цепляется за верёвку. — Значит... — её голос дрогнул, сорвался, и она заставила себя договорить, — ...ты прощаешь меня? Лейна вздохнула. Долго. Тяжело. Она смотрела на Джену — на её покрасневшие глаза, на дрожащие пальцы, всё ещё сжимавшие край скатерти, — и чувствовала, как в груди борется что-то тёплое с чем-то холодным. Старая дружба — с новой, ещё не зажившей раной. — Я не могу не простить, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал тихо, почти устало. — Ты была мне ближе всех в этом замке. Ты и сейчас... много для меня значишь. Но, Джена... Лейна мягко, почти осторожно высвободила свои руки из хватки женщины. Это был не резкий жест — скорее, спокойное, осознанное движение. Граница. Не стена — но линия, проведённая на песке. — Я не думаю, что всё будет как раньше. Джена замерла. Её руки, оставшиеся пустыми, медленно опустились на колени. Она не спорила. Не умоляла. Просто смотрела на Лейну, и в этом взгляде читалось понимание, горькое, но ясное. Лейна помолчала, а затем, словно вспомнив что-то важное, перевела взгляд на свои руки — на пальцы, которые ещё недавно сжимала Джена. — Твоя служанка, — произнесла она, и голос её изменился: стал тише, глуше, — та, что отдала гребень... Что с ней? Джена вздрогнула. Она явно не ожидала этого вопроса — не сейчас, не после всего, что было сказано. Её лицо, только начавшее обретать краски, снова побледнело. — Она... — Джена запнулась, подбирая слова, — ...она сидит в темнице. С того самого дня. Мейкар приказал. Бейлор не стал возражать. Она подняла глаза на Лейну, и в них читался страх — не за себя, а за эту женщину, которая выполнила её приказ и теперь расплачивалась за это. — Лейна... — прошептала Джена, и голос её сорвался. — Я знаю, что не имею права просить. Но она не виновата. Она просто сделала то, что я ей велела. Лейна молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. Где-то глубоко внутри боролись два чувства: гнев на ту, что посмела тронуть её вещь, — и понимание, что эта женщина была лишь пешкой в чужой игре. — Я велю её отпустить, — произнесла Лейна. Джена подняла глаза, и на мгновение в них вспыхнула надежда — робкая, почти детская. Но тут же погасла. — Мейкар не позволит, — произнесла она, качая головой. — Он знает, что это она отдала гребень. Он... он в ярости был, Лейна. Я никогда не видела его таким. Даже Бейлор не смог его переубедить. А ты думаешь, он послушает тебя? Лейна выдержала её взгляд — долгий, спокойный, уверенный. — Я попробую его переубедить, — сказала она.

***

Лейна стояла в окружении завядших цветов. Тех самых, что Мейкар подарил ей в день её выбора, в тот вечер, когда он впервые сказала ей, что любит. Большинство из них уже осыпалось, розы поникли, их лепестки устилали каменный пол, словно разноцветный снег, сирень высохла и скрючилась, а от пионов остались лишь голые стебли. Ей так и не удалось насладиться их красотой сполна. Слишком много событий обрушилось на них за эти дни, похищение, турнир, раны, охота. Единственные цветы, которые уцелели и всё ещё дарили свою скромную, тихую красоту, оказались обычные полевые, те, что стояли в простой глиняной вазе у окна. Ромашки, васильки, несколько колосков. Они не были пышными, не благоухали на всю комнату, но держались. Вопреки всему. Девушка наклонилась к цветам, всматриваясь в каждый лепесток, тонкий, полупрозрачный, с едва заметными прожилками. Она думала о разговоре в саду. О словах Джены. О служанке, которая до сих пор сидела в темнице. Мейкар никогда не одобрит того, что она собиралась сделать. Она знала это наверняка. Но Лейна не могла иначе. Не могла держать эту обиду вечно, не могла позволить казнить невиновную женщину. Служанка не была виновата. Она лишь выполняла приказ. Она не знала, зачем Манфреду понадобился этот гребень. Не знала, чем всё обернётся. Она не заслуживала смерти за чужое безумие. — Вот ты где. Голос Мейкара вывел её из задумчивости. Он вошёл неслышно, и остановился в нескольких шагах от неё. Его взгляд скользнул по комнате, по увядшим бутонам, что поникли в вазах, по осыпавшимся лепесткам на каменном полу, которые она так и не велела убрать. Лейна обернулась, всё ещё держа в руках несколько полевых цветов. Она подошла к мужу и легко, почти робко переплела свои пальцы с его. Ладонь Мейкара была тёплой, шершавой и такой знакомой, что на мгновение у неё перехватило дыхание. Сколько раз эта ладонь сжимала рукоять меча. Сколько раз касалась её лица, её волос, её спины, и сейчас она просто лежала в её руке. — Что такое? — спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, едва заметная тревога. Он уже знал, если она мнётся, если не смотрит в глаза, если её пальцы чуть холоднее обычного, значит, она собирается сказать что-то, что ему не понравится. Девушка вздохнула. Её взгляд опустился на каменный пол, на осыпавшиеся лепестки. Она собиралась с духом, так же, как собиралась перед тем, как выйти на ристалище во время охоты. Только теперь противником была не кабаниха, а его гнев. — Я прошу проявить милосердие... — произнесла она и подняла глаза, встречая его взгляд, — ...к служанке Джены. Воздух в комнате словно сгустился. Мейкар напрягся. Она почувствовала это сразу — по тому, как сжались его пальцы, как закаменели мышцы на предплечье, как изменился сам воздух вокруг него. Стоило ей поднять взгляд, как она увидела его глаза. Он был зол. Не в ярости — в той холодной, сдержанной злости, которую она уже научилась узнавать. В злости, за которой всегда прятался страх. Лейна уже собралась расцепить пальцы, отступить, оставить этот разговор на потом, когда он будет спокойнее, когда гнев утихнет, но он не позволил. Его хватка стала крепче. Не грубой, но непреклонной. — Лейна. — Голос его прозвучал строго, почти сухо, но под этой сухостью она уловила знакомую, едва заметную дрожь. — Твоё милосердие — это дар. Не нужно раздавать его направо и налево. Девушка вздохнула, но не отступила. Она стояла перед ним — прямая, спокойная, — и смотрела прямо в его тёмные, горящие глаза. — Она не виновата. Она лишь сделала то, что ей велела Джена. Ей приказали — она подчинилась. Разве это преступление? Мейкара этот ответ не устроил. Он сам расцепил пальцы, резко, почти раздражённо, и нервно отошёл к окну. Его шаги гулко отозвались в тишине покоев. Он встал спиной к ней, и его силуэт чётко вырисовался на фоне залитого солнцем неба, бледно-голубого, с редкими, лениво плывущими облаками. Солнечный свет падал на его плечи, на напряжённую шею, на сжатые в кулаки пальцы. Плечи его были напряжены, костяшки побелели — так сильно он сжимал руки. — Лейна... пойми... — Он снова повторил эти слова, словно пытался вдолбить ей то, что она отказывалась принимать. — Твоё милосердие — это дар. А дары нужно беречь. Не раздавать тем, кто этого не заслуживает. Она молчала. Он стоял к ней спиной, но она видела, как напряжены его плечи, тугие, застывшие, словно высеченные из камня. Видела, как он сжимает и разжимает кулак — снова и снова, в каком-то беспокойном ритме. Видела, как пульсирует жилка на его шее. Он не просто злился. Она знала это наверняка. Он боялся. Боялся, что её доброта снова сделает её уязвимой. Что однажды она простит не того человека и он не успеет её защитить. Что весь этот кошмар повторится. И от этого страха, вся его злость. От этого страха, его жёсткие слова и сжатые кулаки. — И всё же, — произнесла Лейна, и голос её прозвучал мягко, но непреклонно, — раз это мой дар, я и должна им распоряжаться. — Она сделала крошечный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — И я прошу...пощади её. Мейкар раздражённо помотал головой. Упрямство Лейны было чем-то невероятным. Он не знал, злиться ему или восхищаться. Она стояла позади, он не видел её, но чувствовал каждую клеточкой. Чувствовал, как она смотрит на его спину, не с укором, не с вызовом, а с той спокойной, непоколебимой уверенностью, которая выводила его из себя и одновременно заставляла сердце биться чаще. Она требовала милосердия для женщины, которая помогла её похитителю, и при этом смотрела на него так, словно он был несправедлив. Словно это он должен был оправдываться. — Лейна, пойми уже наконец, — произнёс он глухо, и в голосе его прозвучала не злость, а скорее усталость, — не всегда нужно кого-то щадить. Такова жизнь. Иногда люди получают то, что заслужили. И эта женщина... она отдала твой гребень человеку, который хотел тебя украсть. Она заслужила ту участь, которую получила. Но Лейна считала иначе. Она подошла ближе и встала у него за спиной. Близко, но не касаясь. Он чувствовал её присутствие кожей, тепло, запах полевых цветов, которые она всё ещё держала в руках, само её дыхание, тихое и ровное. — Ты невинная, — продолжил Мейкар, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли, и думаешь, что если ты пощадишь кого-то, кто-то, возможно, пощадит тебя. Он резко обернулся. Его глаза,тёмные, горящие, встретились с её глазами. И прежде чем она успела что-то сказать, он поднял руку и указал пальцем на её висок, туда, где всё ещё алела ссадина. Та самая. След от удара, который она получила в ночь похищения. — Но кто-то пощадил тебя? — Его голос сорвался, стал громче, резче. — Кто-то подумал о твоём милосердии, когда бил тебя по лицу? Когда тащил по подземельям? Когда... Он осёкся. Слова застряли в горле — острые, как осколки стекла. Лейна замерла. Это было слишком. Слишком прямо. Слишком больно. Не физически — та рана уже почти зажила. Но то, что стояло за ней, тот ужас, тот страх, то унижение, — всё это снова всколыхнулось в груди, как поднятая со дна муть. Мейкар увидел, как изменилось её лицо. Как дрогнули ресницы. Как она прикусила губу,сильно, до побеления. Он осознал, что сказал слишком остро. Но это была правда. Горькая, жестокая, но правда. Он потянулся к ней, медленно, осторожно, словно к раненому зверю, и провёл ладонью по её лицу. Его пальцы коснулись ссадины, той самой, на которую он только что указывал,и в этом прикосновении было, раскаяние, нежность, страх. Но Лейна отвернулась.Она взяла его руку, что только что касалась её лица, и отвела в сторону. Он тяжело вздохнул. Его ладонь, оставшаяся висеть в воздухе, медленно опустилась. — Ты слишком добрая, Лейна, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, почти устало. — Твоё сердце... оно доброе. По-настоящему. Он помолчал, подбирая слова. — Я знал много людей, похожих на тебя. Тех, кто верил в милосердие. Тех, кто щадил. Тех, кто думал, что доброта это сила, а не слабость. — Он выдержал короткую паузу и добавил — тише, тяжелее. — И знаешь, что с ними стало? Большинство кормят червей в земле. А другие... — Он запнулся, и его взгляд на мгновение ушёл куда-то вдаль, в прошлое. — Другие ещё живы. Но их сердца почернели. И лишь богам известно, насколько глубоко эта чернота пропитана злобой и гневом. Он перевёл взгляд на неё, долгий, тяжёлый, полный той особой, суровой нежности, которую он никогда не умел выражать словами. — Я не желаю тебе такой участи. Лейна промолчала. Она уже поняла его ответ. — Мой ответ — нет, Лейна. — Голос его прозвучал твёрдо, почти жёстко. — Она понесёт наказание. Это будет уроком для всех. Лейна приоткрыла губы, собираясь что-то сказать, но Мейкар быстро перебил, резко, отрывисто, словно отрезая путь к дальнейшим спорам. — Я всё сказал. Она вздохнула. Тяжело. Устало. И молча направилась к двери. Её шаги были тихими, она ступала почти бесшумно, как ходят северяне по снегу. Но в этой тишине звенело больше упрямства, чем в ином крике. — Куда ты? — произнёс он. Лейна уже взялась за ручку двери. Пальцы её сомкнулись на холодном металле, и она на мгновение замерла, не оборачиваясь. — Милосердие мой дар, принц Мейкар, — произнесла она, и голос её прозвучал спокойно, почти буднично. — И я планирую им воспользоваться. Даже если это ошибка. Она начала открывать дверь, но не успела. Мейкар оказался рядом в одно мгновение. Его ладонь с глухим стуком впечаталась в дерево прямо над её плечом, и дверь захлопнулась, резко, бесповоротно. Он загородил её двумя руками, уперев ладони в стену по обе стороны от её головы. Она оказалась запертой, грубо, жестоко, но и надёжно. Как в клетке. Как в ловушке, из которой не было выхода. Его лицо оказалось близко, слишком близко. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Видела, как бьётся жилка на его шее. Слышала, как тяжело, неровно он дышит. — Ты упрямая, — произнёс он низко, почти шёпотом. — До безумия упрямая. Лейна вжалась в дверь, словно испуганный зверь. Её лопатки упёрлись в холодное дерево, пальцы сами собой вцепились в край платья. Она не боялась его, не по-настоящему. Она боялась того, что он скажет. Того, что её просьба разобьётся о его непреклонность, как волна о скалу. Её глаза судорожно пробежались по его лицу, по сжатым челюстям, по нахмуренным бровям, по тёмным, горящим глазам, в которых она не могла прочесть ничего. Из груди вышел сдавленный вздох. Он наклонил голову ещё ниже, так, что их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала его дыхание, горячее, рваное, пахнущее вином с обеда. Лейна тяжело сглотнула. В горле пересохло. Сердце билось где-то у самого горла, заглушая все разумные мысли. — Я не смогу спать, — произнесла она очень тихо, почти шёпотом, и голос её дрогнул, — если буду знать, что невинная девушка умрёт. Мейкар не сдвинулся с места. Не сказал ни слова. Его руки всё так же упирались в дверь по обе стороны от её головы, и она чувствовала себя запертой в этой клетке — не жестокой, но неумолимой. — Прошу, Мейкар. — Её голос стал ещё тише, ещё беспомощнее. Она подняла глаза и встретила его взгляд, тяжёлый, непроницаемый. — Последний раз. Я больше ни о чём не попрошу. Только об этом. Пожалуйста. Она медленно подняла ладонь и коснулась его шеи, туда, где кожа была открыта. Пальцы у неё были ледяными, и он вздрогнул от этого прикосновения, едва заметно, но она почувствовала. Под ладонью бился его пульс, частый, сбивчивый, совсем не такой, каким должен быть пульс человека, который только что говорил "нет". Она провела рукой выше, к скуле, к короткой бороде на челюсти, и замерла. Мейкар сдавленно вздохнул. Это был странный звук, не злость, не капитуляция, а что-то среднее. Что-то очень усталое. Его голова шумно опустилась на её плечо, всем весом, без предупреждения. Лейна даже покачнулась от резкой тяжести, и ей пришлось упереться спиной в дверь, чтобы устоять на ногах. Его руки, что только что держали её в клетке, медленно, почти нехотя соскользнули с двери. Она услышала, как его ладони опустились вдоль тела, тяжёлые, обессиленные. Лейна боялась дышать. Боялась пошевелиться. Ей казалось, что любой звук, любое движение может нарушить то хрупкое равновесие, которое только что установилось между ними. Она стояла, замерев, чувствуя на своём плече тяжесть его головы, и ждала. А потом она почувствовала его дыхание на своей шее, горячее, прерывистое. Её губы приоткрылись сами собой, то ли от неожиданности, то ли от того, что она хотела что-то сказать, но не успела. Он поцеловал её. В шею. Нежности в этом поцелуе не было, только сухой, почти отчаянный жар. Словно он не мог иначе. Словно это был единственный способ поставить точку в разговоре, который он проиграл. А потом он отстранился , резко, почти рывком. Его руки снова ожили, он схватил Лейну за талию и одним движением поднял с места, убирая с дороги. Она даже не успела ничего понять, как он уже поставил её подальше от двери. — Стой здесь, — произнёс он хрипло и, не оборачиваясь, вышел в коридор.

Лейна стояла беспрекословно — там, где он её оставил. Не двигалась. Не дышала, кажется, тоже. Сердце билось где-то у самого горла, часто, неровно, заглушая все мысли. Они снова поругались? Губы дрожали от неизвестности. Что он сделает? Примет холодное решение, то самое, которое уже вынес там, у окна? Или всё же... она боялась даже додумать эту мысль. Боялась надеяться. Дверь скрипнула. Тихо, почти неслышно. В щели показалось лицо сира Джораха — встревоженное, но сдержанное, как всегда. — Принц велел вам доложить, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, по-военному сухо. Лейна судорожно бросила взгляд на гвардейца. Её пальцы, сжимавшие край платья, побелели. — Он велел доложить... — Джорах сделал короткую паузу, и Лейне показалось, что время остановилось, — ...что служанку выпустят. Из груди Лейны вырвался вздох, долгий, прерывистый, полный облегчения. Она даже не заметила, что всё это время не дышала. Плечи её опустились, а пальцы наконец разжались. Гвардеец продолжил, всё тем же ровным, служебным тоном. — Также принц велел сообщить, что завтра мы возвращаемся обратно в Летний замок. Лейна молча кивнула. Она думала, что они задержатся в столице, может быть, ещё на несколько дней, может быть, на неделю. Она даже надеялась на ещё один такой же тихий обед в саду с Мирией и Дженой. Но, видимо, сегодняшний семейный обед поставил точку. Жирную. Окончательную. И, наверное, это было к лучшему. Они возвращались домой.

***

Лейна решила остаться в своих покоях. Не потому, что хотела побыть одна, скорее, ей нужно было убедиться. Убедиться, что на этот раз всё будет иначе. Она стояла у окна и следила за тем, как слуги собирают её вещи, как аккуратно складывают платья, как бережно упаковывают книги, как пересчитывают украшения. Она смотрела внимательно, почти придирчиво и с облегчением отмечала, что на этот раз ничего не пропало. Ни гребня. Ни лука. Ни единой мелочи. Комната опустела почти сразу. Цветы уже убрали, увядшие бутоны вынесли, осыпавшиеся лепестки смели с пола, вазы унесли. Сундуки, набитые доверху, были закрыты и выставлены возле двери, ровным рядом, готовые к погрузке. Слуги справились за короткое время. Эсме, запыхавшаяся, с выбившейся из причёски прядью волос, подошла к госпоже и доложила. — Вроде всё, моя принцесса. Лейна одобрительно кивнула и обвела взглядом опустевшую комнату. — Благодарю вас всех, — произнесла она, и голос её прозвучал мягко, но с достоинством. — Можете быть свободны. Слуги поклонились и потянулись к выходу — усталые, но довольные. Эсме задержалась на мгновение, словно хотела что-то добавить, но, встретив спокойный взгляд госпожи, лишь улыбнулась и вышла вслед за остальными. Дверь тихо закрылась. За окном уже наступила ночь — тёмная и тихая. Где-то вдалеке, за стенами замка, ещё слышался приглушённый гул засыпающего города, но здесь, в покоях, было тихо. Лейна стянула с себя платье и уже собралась лечь в постель. Она не стала идти в покои Мейкара. Просто не смогла. После их разговора, после всего, что было сказано и не сказано, ей нужно было побыть одной. Подумать. Остыть. Или, наоборот, согреться, она ещё не решила. Он явно был недоволен их разговором. Она видела это по его глазам, по тому, как резко он вышел за дверь, как сухо передал приказ через Джораха. Хоть и уступил ей. Снова. В который раз. И от этого было почему-то только тяжелее. Она раскрыла одеяло и погрузилась в его прохладную глубину. Простыни были холодными, непривычно, чуждо. Иронично: в прошлый раз, в последний день перед отъездом, они тоже ночевали не вместе. Она помнила ту ночь, одинокую, тревожную, полную недосказанных слов. Но сейчас это ощущалось иначе. Острее. Болезненнее. Лейна ворочалась на кровати, не в силах найти удобную позу для сна. Она поджимала ноги, становилось холодно. Распрямляла, становилось жарко. Переворачивалась на бок и сердце начинало биться чаще, мысли роились, не давая покоя. Переворачивалась на спину и в глазах стояло его лицо. Его сжатые челюсти. Его усталый взгляд. Она кусала губы — нервно, до боли. Тело горело и мёрзло одновременно, словно оно само не могло решить, чего хочет больше, забыться сном или вскочить и пойти к нему. Неужели она уже отвыкла спать одна? Так быстро? Месяцы в Летнем замке, когда они спали в разных покоях, прошли словно в тумане. Но сейчас, после всего, что между ними было, пустая кровать казалась невыносимой. Дверь открылась. Тихо, почти неслышно, лишь лёгкий скрип петель нарушил тишину покоев. Лейна приподнялась на подушке, вглядываясь в темноту. Свечи почти догорели, и комната тонула в густом, вязком полумраке. — Почему ты здесь, а не в наших покоях? — прозвучал голос Мейкара. Спокойный. Ровный. Без упрёка. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, в лёгком халате, небрежно накинутом поверх штанов. Ткань на груди разошлась, и в свете угасающих свечей были видны очертания старых шрамов. Лицо его казалось спокойным, не злым. Он ждал её. Ждал долго. Лежал в их постели, смотрел в потолок, прислушивался к каждому звуку в коридоре. А когда терпение иссякло, поднялся, накинул халат и пошёл через весь замок, чтобы найти её. — Я думала, мы поругались, — произнесла она, и голос её прозвучал тихо, почти виновато. Она смотрела на него снизу вверх, кутаясь в одеяло, и чувствовала себя почему-то очень уязвимой. Мейкар усмехнулся, коротко, одними уголками губ, и прошёл в комнату. Его босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу, и каждый шаг отдавался в тишине глухим, размеренным эхом. — Мы разговаривали, — произнёс он, останавливаясь у кровати. Его ладонь легла на резную стойку балдахина, привычно. — Может, не так, как требовалось. Может, громче, чем стоило. Но это был разговор, Лейна. Не ссора. Она села, подтянув колени к груди. Выпрямиться не было сил, ни телесных, ни душевных. Она убрала прядь волос за ухо и подняла на него глаза, ожидая, что он снова начнёт этот болезненный разговор. О милосердии. О служанке. О том, что она снова поступила по-своему. Но он начал иначе. — Я не смогу тебя защитить, если ты не позволишь мне этого, — произнёс он. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Он не обвинял, он просто констатировал факт. И от этого было ещё больнее. Лейна понимающе кивнула. Её пальцы, лежавшие на одеяле, чуть сжались. Он помолчал, подбирая слова. Она видела, как трудно ему даются эти слова, не про войну, не про месть, а про неё. Про них. Про то, что он чувствовал, но не умел выразить. — Иногда нужно выпустить стрелу, Лейна. — Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не ожидала, не упрёк, не наставление, а понимание. Тихое, глубокое, выстраданное. — Если бы ты не выпустила стрелу вчера, Эймон пострадал бы. Ты защитила его. И того идиота, сына Ланнистера. И себя. Ты не хотела убивать ту кабаниху — я знаю. Я видел твоё лицо, когда ты вернулась. Но ты сделала это. Потому что так было нужно. Он замолчал. Отвёл взгляд, всего на мгновение, словно собираясь с духом. А потом тяжело опустился на каменный пол, прямо у кровати, у самых её босых ног. Она услышала, как он выдохнул, длинно, прерывисто, словно этот разговор отнимал у него последние силы. Затем он поднял голову и заглянул ей в глаза снизу вверх. И в этом простом движении — в том, как он сидел перед ней на холодном полу, было столько смирения, столько неожиданной, обезоруживающей искренности, что у Лейны перехватило дыхание. — Если ты не сможешь выпустить стрелу — я пойму. — Он выдержал короткую паузу, и его голос стал тише, глубже. — Но тогда позволь выпустить её мне. Позволь мне быть тем, кто защищает тебя. Не отнимай у меня этого. Лейна смотрела на него и не могла отвести глаз. В горле стоял ком. Она не знала, что сказать. Да и нужно ли было что-то говорить? Вместо ответа она подалась вперёд. Лейна сползла с кровати, неловко, почти неуклюже, путаясь в одеяле. Но Мейкар сразу вытянул руки, сильные, надёжные, и подхватил её, усаживая к себе на колени. И прежде чем она успела что-то сказать, он прижал её к себе, крепко, всем телом. Одна рука легла на её спину, вторая на затылок, запутываясь в распущенных волосах. Она почувствовала, как он уткнулся лицом в изгиб её шеи, как его дыхание,горячее, прерывистое, коснулось её кожи. Он держал её так, словно боялся, что она исчезнет. — Спасибо, — прошептала она едва слышно, и голос её дрогнул. — За служанку. За то, что уступил. Я знаю, чего тебе это стоило. Мейкар ничего не ответил, только прижал её крепче, и она почувствовала, как его ладонь чуть сильнее сжалась на её спине. — Я больше не отниму этого, — произнесла она тихо, и голос её прозвучал приглушённо, уткнувшись куда-то в его плечо. — Обещаю. Мейкар погладил её по спине, медленно, размеренно, от лопаток до поясницы. Его ладонь была тёплой, тяжёлой, успокаивающей. — Поклянись, — произнёс он тихо. Но в этом слове было всё, и просьба, и требование, и надежда. Лейна отстранилась ровно настолько, чтобы встретить его взгляд. Глаза её были серьёзными, но в них больше не было ни страха, ни сомнения. — Клянусь, — ответила она без колебаний. — Своими богами. Старыми богами Севера. Клянусь тебе... мой принц. Мейкар прищурил глаза. В уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Мой муж, — поправил он её. — Не "мой принц". Мой муж. Лейна моргнула. А потом медленно, едва заметно кивнула. — Мой муж, — повторила она. Просто. Тихо. Без лишних слов. Мейкар потянулся к её губам, но замер в самый последний миг. Их лица разделяло лишь короткое дыхание, она чувствовала тепло его губ совсем близко, слышала, как неровно, тяжело он дышит. Он медлил. Смотрел ей в глаза,долго, изучающе, словно спрашивая разрешения. Словно всё ещё не верил, что она здесь, на его коленях, в его руках. Лейна выдержала этот взгляд. А потом уголки её губ дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. — Разве мужу нужно разрешение? Мейкар усмехнулся, почти неслышно, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, живое. Искра. Та самая, которую она так редко видела, но ради которой готова была снова и снова разбивать его стены. Он больше не медлил. Его ладонь скользнула вверх, по её плечу, по шее, и замерла на затылке, запутываясь в распущенных волосах. Он притянул её к себе, не резко, но властно. Его губы накрыли её, сухие, горячие, требовательные. Она почувствовала, как короткая борода кольнула кожу над верхней губой, и от этого простого, почти обычного ощущения по спине побежали мурашки. Он целовал её так, словно хотел запомнить — вкус, тепло, тихий выдох, который сорвался с её губ. И она ответила. Мейкар, не разрывая поцелуя, поднял её со своих колен, одним слитным, уверенным движением, словно она ничего не весила. Он сделал шаг к кровати и осторожно опустил её на простыни. Сам навис сверху, упираясь руками по обе стороны от её головы. В тусклом свете догорающих свечей его лицо казалось напряжённым, сосредоточенным. Лейна спустила ладони на его талию и притянула ближе. настойчиво. Она хотела чувствовать его, всего, без расстояния. Мейкар сквозь поцелуй тихо простонал, низко, гортанно, почти утробно. Этот звук прозвучал так неожиданно, так откровенно, что у Лейны на мгновение перехватило дыхание. Он неохотно отстранился от неё, всего на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Его лоб прижался к её лбу, дыхание смешалось, горячее, частое, неровное. — Поскорее бы покинуть это проклятое место, — произнёс он хрипло, и в голосе его прозвучала такая искренняя, почти мальчишеская досада, что Лейна не сдержалась. Она тихо засмеялась. — Это ведь твой дом, — произнесла она, и в голосе её всё ещё звенели нотки смеха. Мейкар скривил лицо, точь-в-точь как Эймон, когда ему предлагали пойти на тренировку вместо библиотеки. — Мой дом — Летний замок, — отрезал он. — Как и твой. Он перекатился на свободную половину кровати и одним властным, собственническим движением притянул Лейну к себе. Она оказалась прижатой к его боку, щекой к тёплой груди, где под тканью халата всё ещё быстро и сильно билось сердце. Его рука легла на её спину — тяжёлая, надёжная, успокаивающая. — Завтра отправимся домой, — произнёс он тихо.