Клятва

***

После их разговора прошло несколько дней. Лейна так и не решилась вернуться в их общие покои. Сначала она убеждала себя, что дело в регулах, неловко, неудобно, не время. Потом нашлась другая причина, в её старой спальне окна выходили на восток, и по утрам солнце не палило так беспощадно, как в их общей комнате. Здесь было чуть прохладнее или ей просто хотелось так думать. Мейкар не настаивал на её возвращении. Он приходил почти каждый вечер, не для того, чтобы спорить или требовать, а просто чтобы побыть рядом. Садился в кресло у окна, иногда читал какие-то бумаги, иногда просто молчал. Иногда она ловила его взгляд, долгий, изучающий, полный того, о чём он не говорил вслух. Но он не давил. Он знал, что она ещё не ходила к мейстеру. Знал и молчал, хотя эта мысль, кажется, не давала ему покоя. Пару раз он пытался начать разговор: "Лейна, насчёт чая... Я думаю, не стоит..." — но она каждый раз перебивала его. Мягко, но непреклонно. Переводила тему, ссылалась на усталость, на жару, на что угодно, лишь бы не продолжать. Она не была готова и он это чувствовал. Пить чай — это было её решением, принятым в ту ночь, когда он рассказал ей о Дианне, об Эйрионе, о той крови, которую его сын пролил в одиннадцать лет. Она приняла его тогда, спокойно, осознанно, без колебаний. Но теперь, когда эмоции улеглись, осталась только тихая, саднящая боль, с которой она просыпалась каждое утро. Регулы всё ещё шли. Близости между ними не было. И то, и другое оттягивало неизбежный разговор с мейстером. Она не была готова или просто боялась, что, переступив порог его кабинета, сделает то, чего на самом деле не хочет. Она старалась не подавать виду. Улыбалась мальчикам за завтраком, поправляла стойку Эймону на тренировках, смеялась над очередной шалостью Эйгона. Но что-то в ней изменилось — неуловимо, как свет перед закатом, когда тени становятся длиннее, а воздух гуще. Она не плакала. Боль была тихой, молчаливой, словно застарелая рана, которая уже не кровоточит, но всё ещё ноет в сырую погоду. Лишь изредка, ночью, когда замок затихал и оставались только сверчки за окном, эта боль подавала признаки жизни, тяжёлым, прерывистым вздохом, который она не могла сдержать. Ей не хотелось кричать. Не хотелось плакать или бить посуду, как она когда-то била кувшин в приступе ярости. Та Лейна, отчаянная, гневная, готовая рвать и метать, осталась где-то в прошлом. Теперь её боль ушла глубоко внутрь, спряталась под рёбрами, свернулась клубком и затаилась. О ней, как ей казалось, не знал никто. Но ей иногда казалось, что Эймон что-то понимает. Он смотрел на неё иначе, чем раньше, пристально, изучающе, словно пытался разглядеть что-то, спрятанное за её улыбкой. Её уроки стрельбы сослужили ему хорошую службу, он научился подмечать детали, замечать то, что другие пропускали. То, как дрогнула её рука, когда она поправляла его локоть. Или как она замешкалась, прежде чем ответить на простой вопрос. Как она смотрела куда-то вдаль, когда думала, что никто не видит. Это было хорошо — в какой-то мере. Он становился внимательнее, собраннее, учился читать мир вокруг себя. Но в этой ситуации его новая зоркость играла против неё самой. Когда в очередное утро солнце издевательски палило своими лучами замок, Лейна решилась пойти к мейстеру. Она долго готовила речь, прокручивала в голове каждое слово, пытаясь подобрать такие, которые не обожгут стыдом. Одно дело — принять решение. Другое, произнести его вслух перед посторонним человеком. Она даже думала попросить Мейкара решить эту проблему, в конце концов, это касалось и его тоже. Но раз решение было её, ей и объясняться. Лейна неохотно постучала в дверь. За ней послышались тихие шорохи, кажется, старик что-то переставлял, а потом дверь приоткрылась. — Принцесса, — поклонился Эдмунд. Лейна мягко улыбнулась, стараясь скрыть волнение. — Прошу простить, я не отвлекаю вас? — произнесла она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Старик покачал головой и отошёл чуть в сторону, пропуская её внутрь. Мейстерская пахла странно — мазями, сушёными травами и воском от свечей. Здесь было удивительно тихо и прохладно, наверное, единственное место в замке, куда жара ещё не добралась. Лейна прошлась глазами по полкам, уставленным пузырьками и свитками, и вдруг поняла, здесь не было окон. Только свечи, несколько штук, расставленных в разных углах, разгоняли полумрак дрожащим золотистым светом. — Вам здесь не темно? — произнесла она удивлённо. Мейстер рассмеялся — негромко, по-доброму. Мало кого заботило такое. Он даже не был уверен, что кто-то вообще замечал отсутствие окон. — Спасибо за беспокойство, принцесса, но многие мои лекарства требуют именно такого хранения. Солнечный свет разрушает их свойства. Да и я здесь бываю редко, чаще брожу по замку, выполняю поручения. Старик приподнял бровь и внимательно посмотрел на неё. — Вас что-то беспокоит? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя забота. — Сон из-за жары не идёт? Могу приготовить вам перед сном чай, должен помочь. — Да, — произнесла она наконец. — Спасибо. Она подошла к шкафу, на котором висели пучки засушенных трав, мята, ромашка, что-то ещё, чего она не узнала. Пальцы осторожно коснулись сухих листьев, и те тихо зашуршали под прикосновением. Она тянула время. Просто стояла, перебирала травы и пыталась унять дрожь в руках. — Еще у меня к вам деликатный вопрос, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. — Я бы хотела, чтобы разговор остался исключительно, между нами. Мейстер быстро согласился — без лишних слов, без удивления. Кажется, он уже догадывался, что принцесса пришла не просто так. — Чай... — запнулась Лейна. — Одной моей служанке он нужен. Мейстер непонимающе посмотрел на неё. Лейна медленно обернулась и встретилась с ним взглядом. Мышцы на её шее напряглись, а пальцы непроизвольно сжали край платья. — Чай , — произнесла она, и голос её дрогнул. — От нежелательных... от... — ком в горле стал плотнее, мешая говорить. Она сглотнула и заставила себя закончить: — Для того, чтобы случайно не забеременеть. Мейстер удивлённо посмотрел на неё. В его старческих глазах промелькнуло что-то, не осуждение, нет, скорее понимание, смешанное с лёгкой грустью. Он слишком давно жил на свете, чтобы удивляться таким просьбам. — Неужели Эсме снова понадобился лунный чай? — пробормотал он себе под нос, уже поворачиваясь к полкам. Лейна замерла. — Снова? — переспросила она, и голос её прозвучал острее, чем ей хотелось бы. Мейстер осёкся, поняв, что сболтнул лишнего. — Я лишь хотел сказать, что лунный чай, не редкость в замках, принцесса. Служанки часто обращаются за ним... по разным причинам. . Я подготовлю, но пусть ваша служанка зайдёт ко мне сама — я объясню.... Он чуть нахмурился, глядя на Лейну, и добавил уже мягче, с лёгким недоумением в голосе. — Хотя, признаться, я удивлён, что вы пришли ко мне лично, а не отправили её. Лейна быстро выпрямилась и одёрнула рукав платья, пряча дрожь в пальцах. — Я решила, что так будет надёжнее, — произнесла она ровно. — Благодарю вас, мейстер. Она направилась к выходу, и старик поспешил за ней, не из учтивости, а скорее из желания поскорее сменить тему и замять неловкость. Он открыл перед ней дверь и вышел следом, продолжая что-то тихо рассказывать о свойствах трав, скорее для того, чтобы заполнить молчание. Они проходили мимо открытой галереи, когда Лейна вдруг замедлила шаг. Внизу, во дворе, Мейкар был не один. Рядом с ним стоял мужчина лет шестидесяти — высокий, сухощавый, с благородной осанкой. Несмотря на жару, одет он был с тем особым, ненавязчивым изяществом, которое выдавало человека состоятельного, но не кичливого: светлый льняной камзол тонкого покроя, без лишней вышивки, лишь по вороту серебряной нитью выведен узор в виде виноградных лоз, на указательном пальце — перстень с изумрудом. Одежда сидела свободно, ткань явно была подобрана так, чтобы тело дышало даже в самый невыносимый зной. Он держался с той спокойной, чуть снисходительной уверенностью, какая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают. Они с Мейкаром о чём-то оживлённо говорили, точнее, говорил в основном незнакомец, указывая то на восточную стену замка, то на участок земли у подножия старой башни, а принц слушал, скрестив руки на груди, и лишь изредка кивал или бросал короткие реплики. — А, — оживился мейстер, проследив за её взглядом, — это прибыл королевский садовник. Принц Мейкар вызвал его из столицы. Кажется, он задумал что-то грандиозное. Лейна нахмурилась, всё ещё глядя вниз. Мейкар и садовник? Это было настолько не в его духе, что она едва не усмехнулась. Но прежде, чем она успела что-то сказать, он поднял голову и увидел её. Их взгляды встретились. Он стоял внизу, в потоках палящего солнца, а она в тени галереи, наверху. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а потом Мейкар поднял руку — лёгкое, почти неуловимое движение, которым он обычно подзывал только её. Он звал её спуститься. Лейна замерла. Сердце пропустило удар, а пальцы снова сжали край рукава. Рядом мейстер что-то говорил, кажется, про садовника, про то, что принц пригласил его ещё несколько недель назад,но она почти не слышала. Всё её внимание было приковано к человеку внизу, который ждал. — Прошу меня простить, принц зовёт меня, — произнесла она, обращаясь к мейстеру. Лейна спустилась во двор и сразу ощутила, как жара ударила в лицо, густая, тяжёлая, почти осязаемая. Она невольно скривилась от этого неприятного ощущения. Даже новое платье, которое было куда легче и открытее предыдущих, не спасало, спина оставалась обнажённой, плечи тоже, тонкая ткань держалась лишь на завязке у шеи, но даже этот минимум одежды сейчас казался лишним. Мейкар вытянул руку — молча, без лишних слов, и она вложила свою ладонь в его. Пальцы у него были тёплыми, чуть шершавыми, как всегда. Он слегка, почти незаметно потянул её к себе — жест, который со стороны мог показаться случайным, но она знала, он просто хотел, чтобы она стояла ближе. — Позволь представить тебе, — произнёс он. — Это Олен, королевский садовник, он прибыл по моей просьбе. Лейна мягко кивнула, стараясь скрыть удивление. — Добро пожаловать в Летний замок. Старик учтиво поклонился, с тем особым, отточенным изяществом, которое выдавало в нём человека, привыкшего иметь дело с королевскими дворами. — Для меня большая честь служить вашему дому, принцесса. Принц Мейкар был весьма... убедителен в своём приглашении. В его голосе промелькнула лёгкая, едва уловимая ирония, кажется, "убедительность" принца стоила ему нескольких бессонных ночей в дороге. Мейкар уловил непонимание в глазах жены, лёгкое, едва заметное, но он уже научился его читать. — Олен здесь, чтобы сделать нам сад, — пояснил он чуть суше, чем ему хотелось бы. — У нас ведь как такого никогда его не было. А теперь будет. — Он помолчал и добавил, словно оправдываясь: — Посадят цветы, кустарники... сделают не хуже, чем в Красном замке. Старик кивнул и, заметив, что его помощники уже оценивают территорию, двинулся к ним. Проходя мимо, он бросил взгляд на голую землю у стены и едва слышно хмыкнул себе под нос. — Здесь вообще ничего нет. С нуля... занятно. В его голосе не было осуждения, скорее, профессиональный интерес мастера, получившего сложный заказ. Как только он отошёл на достаточное расстояние, Мейкар повернулся к Лейне. Его голос стал тише так, чтобы слышала только она. Одна его рука всё ещё держала её ладонь, а вторая едва коснулась её спины — там, где ткань платья заканчивалась и начиналась обнажённая кожа. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, всего лишь кончики пальцев прошлись вдоль позвоночника. То ли он хотел притянуть её ближе, то ли просто не мог удержаться от этого касания. — Лейна... — он запнулся, подбирая слова. — Не подумай, что это... как-то связано с нашим разговором. Я просил его прибыть ещё когда мы были в столице. Она подняла на него глаза, вопросительно, недоверчиво, но от его прикосновения по спине пробежала предательская дрожь, которую она не смогла скрыть. — Ты же помнишь те цветы, — продолжил он, и в его голосе промелькнула тень неловкости. Его пальцы всё ещё лежали на её спине, едва ощутимо, но не убирались. — В столице. Завяли почти сразу. — Он раздражённо вздохнул, недовольный тем, как косноязычно звучат его слова. — Я хочу, чтобы эти жили дольше. Он сделал короткую паузу и добавил, уже совсем тихо, почти нехотя, словно каждое слово приходилось выталкивать силой. — Это подарок, Лейна. Сад — целиком. Просто подарок. Без всяких "за что" и "почему". Она молчала, глядя на него, чувствуя тепло его ладони на своей спине, и в этом молчании было что-то, от чего ему стало не по себе. У Мейкара действительно была черта, дарить Лейне подарки именно тогда, когда он чувствовал себя виноватым. И сейчас оба это знали. Но он надеялся, что она увидит разницу. — Тебе не нравится? — спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, почти сухо, но пальцы на её спине чуть напряглись, выдавая его с головой. Лейна покачала головой. — Нет...хороший подарок. Мне нравится. Спасибо, Мейкар. Она мягко высвободилась из-под его руки и сделала пару шагов в сторону туда, где Олен уже что-то втолковывал своим помощникам, указывая на участок земли у восточной стены. Мейкар остался стоять на месте, провожая её взглядом. — Олен, — окликнула она садовника негромко, но тот сразу обернулся, словно только и ждал, когда госпожа обратит на него внимание. — Сколько времени займёт работа? И как скоро после посадки цветы начнут цвести? Старик расправил плечи с видом человека, которому наконец задали правильный вопрос. — Всё зависит от того, что именно вы пожелаете видеть в своём саду, принцесса, — ответил он с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Некоторые цветы зацветают уже через пару недель после посадки. Другим нужен месяц, а то и больше. Кустарники приживаются дольше. Но если говорить о первом цвете... — он задумался на мгновение, прикидывая что-то в уме, — я бы сказал, что через три-четыре недели вы уже увидите результат. Не весь сад, конечно, но первые бутоны — точно. Лейна кивнула, принимая его слова. — Что ж, — произнесла она негромко, — значит, будем ждать. Надеюсь, жара не помешает вашей работе. Олен едва заметно улыбнулся, снисходительно, но без высокомерия. — Жара растениям не враг, принцесса, если знать, как с ней обращаться. Вот, скажем, розы — они любят солнце, но корни должны оставаться в прохладе. Для этого мы уложим слой мульчи — коры, опилок и влага будет держаться дольше. А лаванда, — он указал рукой туда, где его помощники уже делали замеры,та и вовсе южанка. Чем жарче, тем слаще её запах. Ваш замок стоит на возвышенности, почва здесь хорошая, вода из реки рядом, всё сложится как надо. Он говорил уверенно, с той особой увлечённостью, какая бывает только у людей, искренне любящих своё дело. Лейна слушала его, и на её губах сама собой появлялась лёгкая улыбка, не наигранная, не вежливая, а настоящая. Он рассказывал о вещах, которые не требовали от неё ничего: ни решений, ни слов, ни боли. О цветах. О земле. О том, что можно посадить и вырастить. О чём-то, что не имело отношения ни к их ссоре, ни к тому разговору, который всё ещё висел между ними невысказанным. Мейкар шёл позади, убрав руки за спину. Пальцы сами собой сцепились в замок, привычный жест, выдававший напряжение, которое он не мог сбросить даже сейчас. Солнце палило нещадно, лёгкая рубашка прилипла к спине, но он словно не замечал этого. Он смотрел на них, на садовника, увлечённо размахивающего рукой, и на Лейну, которая слушала его с лёгкой, почти забытой улыбкой. Она то и дело поправляла выбившуюся прядь волос, не отрывая взгляда от старика, и в этом простом жесте было что-то до того живое, что у Мейкара защемило в груди. И отчего-то ему было грустно. Он сам не мог понять, почему. Может быть, потому что этой улыбки он не видел у неё уже много дней. А может потому, что дарил ей эту улыбку кто-то другой. Кто-то, кто просто говорил о цветах и не требовал ничего взамен. Он отвёл взгляд. Уставился куда-то в сторону, на каменную кладку старой башни, где уже суетились помощники Олена с верёвками и колышками. Стыдно было признаваться себе в этом, но он ревновал. Не к садовнику, нет. К той лёгкости, с которой этот чужой человек смог сделать то, что у него самого не получалось уже много дней, просто дать ей повод улыбнуться. — Принц Мейкар! — окликнул его Олен, оборачиваясь через плечо. Голос садовника звучал буднично, без подобострастия, так, словно он обращался не к королевскому сыну, а к обычному заказчику. — Сегодня мои люди начнут работы с землёй. Разметка, подготовка почвы — всё, что нужно для начала. А уже завтра приступим к посадке. Он сделал короткую паузу и добавил, чуть понизив голос, не из скромности, а скорее из профессиональной привычки обсуждать финансовые вопросы без лишних свидетелей. — Должен предупредить, всё выйдет на приличную сумму. Редкие саженцы, доставка из Королевской Гавани, работа моих людей... — он слегка развёл руками, давая понять, что итоговая цифра будет внушительной. Мейкар выслушал его, не перебивая. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на садовника всё с тем же непроницаемым выражением лица, с каким обычно выслушивал доклады гвардейцев. Когда Олен закончил, Мейкар лишь коротко пожал плечами — так, словно речь шла не о внушительных расходах, а о покупке мешка овса. — Приступайте. Сумма значения не имеет. Лейна бросила на мужа быстрый взгляд. Она ожидала, что он хотя бы уточнит, во сколько ему обойдётся эта затея. Не из жадности, из привычки держать всё под контролем. Но он даже не спросил. Просто кивнул и всё. Это было так непохоже на того Мейкара, которого она знала — расчётливого, привыкшего взвешивать каждое решение, что она на мгновение растерялась. Олен позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку, пожалуй, впервые за долгое время работа обещала быть не только выгодной, но и приятной. Лейна, справившись с удивлением, заговорила спокойно. — Я велю служанкам подготовить вам покои, мастер Олен и горячую ванну с дороги. Вы, должно быть, устали после долгого пути. Садовник обернулся к ней и поклонился, на этот раз чуть ниже, чем того требовал этикет. Что-то в тоне принцессы подсказывало ему, что отказываться не стоит. — Благодарю, принцесса. Вы очень добры. Он ещё раз коротко поклонился Мейкару и направился к своим рабочим — тем самым неторопливым, полным достоинства шагом, каким ходят люди, знающие себе цену. Его помощники уже возились с верёвками и колышками, размечая будущие клумбы. Лейна проводила его взглядом и уже собиралась уйти, нужно было распорядиться насчёт покоев, да и жара становилась невыносимой, как вдруг тёплые пальцы сомкнулись на её локте. Осторожно. Но этого хватило, чтобы она вздрогнула от неожиданности и замерла на месте. Она не оборачивалась. Просто стояла, чувствуя его прикосновение, такое знакомое и одновременно чужое после всех этих дней отстранённости. Его пальцы едва касались её кожи, но она ощущала их всем телом. Солнце жгло плечи, ветерок едва шевелил подол платья, а где-то в стороне помощники Олена продолжали возиться с верёвками, не подозревая о том, что происходило в нескольких шагах от них. Мейкар заговорил негромко — так, чтобы слышала только она. — Ты вернёшься сегодня? В наши покои? Он не приказывал. Не давил. Просто спросил так, как спрашивают о чём-то важном, заранее боясь услышать ответ. Лейна слишком хорошо знала этот тон, Мейкар пользовался им редко, только когда не был уверен в ней или в себе. Лейна помедлила. Она не хотела его ранить, но и возвращаться в их общие покои пока не была готова. — У нас жарче, чем в моей старой спальне, — произнесла она, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, почти беззаботно. — К вечеру там нечем дышать. Мейкар ничего не ответил, но его пальцы на её локте чуть дрогнули, то ли от разочарования, то ли от понимания. Она всё-таки обернулась и встретила его взгляд. — Я бы хотела пока остаться у себя, — добавила она тише. Он кивнул, коротко, скупо, но руку не убрал. А потом, словно что-то для себя решив, вдруг спросил. — Тогда, может, хотя бы поужинаешь со мной? Он произнёс это почти нехотя, словно сама просьба далась ему с трудом. Пальцы на её локте чуть сжались, не требовательно, а скорее... просительно. Словно он боялся, что она откажет и в этом. Лейна смотрела на него. Она вдруг подумала, что за все эти дни он ни разу не давил, не требовал, не злился. Просто ждал. Когда она будет готова. Когда подпустит его снова. — Хорошо, — произнесла она. И, чуть помедлив, добавила: — Я попрошу слуг накрыть у меня. Что-то промелькнуло в его глазах — не улыбка, нет, но тень облегчения, словно он только что сбросил с плеч невидимую тяжесть. Ему было всё равно где, в их покоях или в её старых. Главное, что она согласилась, что она не закрыла дверь. — Мне нужно идти, — произнесла она мягче, чем собиралась. — У меня много забот на сегодня. Мейкар опустил руку. Не резко, не обиженно, просто позволил пальцам соскользнуть с её локтя. Кожа, ещё хранившая тепло его прикосновения, вдруг показалась ей слишком голой, слишком пустой. Он молча кивнул. Ни слова больше. Только проводил её взглядом. Забот и вправду было много, но Лейна справлялась быстро, сказывалась северная привычка не откладывать дела. Едва войдя в замок, она сразу раздала распоряжения слугам, чётко, без колебаний, как учил когда-то отец. Для Олена подготовить лучшие покои из свободных, с широкой кроватью и видом на лес. К вечеру, горячую ванну, пусть отмокает с дороги. Для его помощников накрыть стол прямо во дворе, в тени старой башни, и выставить как можно больше воды, кувшины, вёдра, всё, что найдётся, а также еды: хлеба, сыра, холодного мяса, фруктов. Чтобы никто не работал на голодный желудок в такую жару. Она не желала, чтобы кто-то умер, занимаясь её садом. Пусть работают, но пусть и пьют вволю, и едят досыта. Слуги быстро принялись выполнять её поручения, разбежались по замку, застучали каблуками по каменным плитам, и вскоре во дворе уже закипела работа. Лейна зашла в свои покои, хоть на секунду перевести дух и скрыться от палящего солнца, прежде чем идти к Эймону. Она обещала сходить с ним в лес, собрать что-то для его книги, и мальчик, конечно, ждал. Она прижалась лбом к прохладной каменной стене и на мгновение закрыла глаза. Эсме вошла почти бесшумно, только тихий щелчок закрывшейся двери выдал её появление. — Звали, принцесса? Лейна вздохнула, не оборачиваясь. — Принц Мейкар желает поужинать здесь. Попроси слуг всё организовать, но... — она запнулась, подбирая слова. — Без излишеств. Я не думаю, что в такую жару мы много съедим. Пусть принесут что-нибудь лёгкое. Перепелов, фрукты, сыр, вино... ты знаешь. Лейна прикусила губу, всё ещё глядя в стену перед собой. Ей вдруг стало не по себе, не от предстоящего ужина, а от того, как легко она согласилась. Словно все эти дни отстранённости ничего не значили. Словно одного его прикосновения хватило, чтобы стена, которую она выстраивала, дала трещину. Эсме кивнула, уже прикидывая в уме, что нужно сделать, и повернулась к двери. — Эсме, — остановила её Лейна. Служанка замерла на пороге и обернулась. — Да, принцесса? Лейна помедлила, собираясь с мыслями. В горле вдруг пересохло, и она сглотнула, прежде чем заговорить снова. Потом указала рукой на стул напротив, тот самый, с резной спинкой, обитый тёмным бархатом. — Присядь, пожалуйста. Эсме удивлённо приподняла бровь, но спорить не стала. Она опустилась на стул, осторожно, словно не до конца понимая, зачем госпоже понадобилось усаживать её перед собой, как равную. Её спина оставалась прямой, а руки легли на колени, привычная поза служанки, которая никогда не позволяла себе расслабиться в присутствии хозяев. Лейна села напротив. Её пальцы нервно скрестились на руках, она сжимала и разжимала их, пытаясь унять дрожь, которая почему-то появилась именно сейчас, хотя она давно уже приняла решение. Солнце за окном било в ставни, и в комнате было душно, несмотря на толстые каменные стены. Эсме ждала. Она не торопила, просто сидела, сцепив руки на коленях, и внимательно смотрела на принцессу. Лейна подняла взгляд и встретилась с ней глазами. — Я хочу спросить у тебя кое-что, — наконец произнесла она. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы, но достаточно твёрдо. — Не как у служанки, которая мне служит... а как у женщины. Эсме чуть заметно кивнула, без удивления. Так, словно она уже догадывалась, о чём пойдёт речь. Лейна глубоко вздохнула и заставила себя продолжить. Слова давались тяжело, не потому, что она стыдилась, а потому что произнести их вслух означало сделать последний шаг. Перейти черту, за которой решение становилось окончательным. — Я была у мейстера сегодня. И он сказал... что ты кое-что пила. Эсме вздрогнула, едва заметно, только плечи дрогнули, и опустила голову. Пальцы на её коленях сжались, сминая ткань юбки. Она не пыталась оправдываться, не просила прощения, просто сидела, глядя в пол, и молча ждала. Словно заранее приготовилась к тому, что сейчас её начнут отчитывать. Или, может быть, выгонят. Лейна заметила этот страх, он читался в каждой линии её напряжённой фигуры. И отчего-то ей стало горько. — Я не собираюсь тебя ругать, — произнесла она мягче, чем собиралась. — И встревать в твои дела тоже. То, что ты пьёшь или не пьёшь, касается только тебя. Эсме медленно подняла глаза, недоверчиво, почти испуганно. Она явно ожидала чего-то другого. Лейна выдержала её взгляд. — Я спросила не потому, что осуждаю, — продолжила она. — Просто... мне нужно знать. Как женщина у женщины. Вот и всё. Лейна чуть покашляла, прочищая горло, и произнесла. — Одна из служанок... — она прикусила губу и на миг подняла голову к потолку, словно надеясь, что это поможет сдержать подступившие слёзы. Глаза предательски защипало, и она часто заморгала, прогоняя влагу. — Одной девушке нужен чай, — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И, скорее всего, на постоянной основе. Эсме удивлённо посмотрела на неё. В комнате повисла тишина, такая, что стало слышно, как где-то за окном перекликаются рабочие Олена. — На постоянной? — переспросила она. В её голосе прозвучала не столько тревога, сколько непонимание, обычно к лунному чаю прибегали разово, после случайной ночи, а не пили его изо дня в день. Лейна кивнула. Её пальцы всё ещё нервно сжимались, а взгляд то и дело уходил в сторону. к окну, к двери, куда угодно, лишь бы не встречаться глазами с Эсме. — Она переживает, — пояснила она, тщательно подбирая слова. — Поэтому обратилась ко мне, чтобы я попросила мейстера всё приготовить. Эсме всё ещё удивлённо смотрела на госпожу, но в её взгляде уже читалось что-то новое, смесь беспокойства и лёгкого возмущения. — Ей не стоило загружать своими заботами вас, принцесса, — произнесла она твёрже, чем обычно позволяла себе в разговоре с госпожой. — Скажите, кто это, и я с ней поговорю. Объясню, что негоже перекладывать такое на чужие плечи. Лейна покачала головой. — Всё нормально. Я уже велела мейстеру всё приготовить, — она сделала короткую паузу и добавила уже тише, почти интимно: — Я просто хотела узнать... как ты... выпила его? Как это было? Трудно? Страшно? Были ли... последствия? Эсме поджала губы. Её пальцы снова сжались на коленях, а взгляд опустился в пол. Она молчала несколько секунд, собираясь с духом, и Лейна не торопила её — просто ждала, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. — Я... мы... — Эсме вздохнула, собираясь с духом. — Мы просто поддались порыву. Единожды. И я испугалась, что могу забеременеть. Это был страх — простой, животный. Я не могла ни есть, ни спать, пока не пошла к мейстеру. Лейна понимающе кивнула. Она не собиралась спрашивать, с кем у Эсме была связь, это было не её дело. Но служанка, помолчав, вдруг произнесла сама — тихо, почти шёпотом. — Джорах... это был он. Принцесса немного удивилась — брови её приподнялись, а на губах промелькнула тень улыбки. Она представила сурового, вечно хмурого гвардейца и эту хрупкую, преданную служанку и отчего-то эта картина показалась ей удивительно правильной. — Джорах, — повторила она, и в её голосе прозвучало что-то тёплое. — Что ж... он хороший человек. Эсме подняла глаза, растерянные, всё ещё влажные от подступивших слёз, и робко улыбнулась в ответ. На её щеках проступил лёгкий румянец, и она поспешно отвела взгляд, словно стыдясь своей откровенности. Вдруг девушка нахмурилась, не осуждающе, а задумчиво, словно пыталась что-то сложить в уме. Её взгляд снова поднялся к лицу Лейны, внимательный, изучающий. — Вы сказали... на постоянной основе, — произнесла она медленно, и каждое слово падало тяжело, словно камень в тихую воду. — Принцесса... я выпила этот чай один раз, и мне хватило. Это было... трудно. Горько. Меня тошнило почти весь день. Я лежала пластом и не могла подняться. Думала всё, конец. — Она покачала головой, и в её глазах промелькнула тень неприятного воспоминания, того самого, которое она, кажется, предпочла бы забыть навсегда. Голос её стал тише, но твёрже. — Пить его снова и снова... я бы ни одной женщине такого не посоветовала. Даже если бы от этого зависела её жизнь. Лейна тяжело сглотнула. Ком в горле стал плотнее, и ей пришлось сделать глубокий вдох, прежде чем она смогла заговорить снова. Эсме, заметив её состояние, вдруг спросила осторожно, почти робко. — Принцесса... неужели ваша матушка не говорила вам о тяжести таких чаёв? О том, что они могут иметь последствия? Что если пить их слишком часто, то потом, когда женщина захочет ребёнка, может быть уже поздно? Лейна покачала головой. На её губах промелькнула горькая, едва заметная усмешка. — Моя мать, — произнесла она тихо, — вообще не была многословна в женских делах. Всё, что она мне рассказала перед свадьбой... — она осеклась и отвела взгляд. — Это было не о чаях..совсем не о чаях. Эсме не стала уточнять. По лицу принцессы она и так всё поняла. Повисла тишина. Лейна сидела, опустив голову, и её пальцы снова сжались на предплечьях — до побелевших костяшек. Эсме смотрела на неё — и вдруг что-то изменилось в её взгляде. Не сразу. Постепенно. Словно она складывала в уме разрозненные кусочки — слова про мейстера, про чай на постоянной основе, про то, что госпожа спрашивает "как женщина у женщины", а не как принцесса у служанки. Лейна заметила эту перемену. Заметила, как расширились глаза Эсме, как дрогнули её губы. — Что? — спросила она, хотя уже знала ответ. Эсме медлила. Потом произнесла — тихо, почти шёпотом. — Принцесса... простите меня за дерзость, но... я сомневаюсь, что мы говорим о какой-то служанке. Лейна резко отвернулась к окну. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь ставни, ударил в глаза, яркий, беспощадный, и она зажмурилась на мгновение, надеясь, что это поможет. Не помогло. Слёзы всё равно подступили, горячие, предательские, и ей пришлось часто заморгать, чтобы не дать им пролиться. Она поджала губы так сильно, что почувствовала вкус крови — слабый, солоноватый. — Ты поняла меня неправильно, — произнесла она, и голос её прозвучал глухо, словно издалека. — Это для служанки, я просто... переживаю за неё. Вот и всё. Она всё ещё не оборачивалась. Смотрела в окно, на двор, где помощники Олена размечали колышками будущие клумбы, на небо, белёсое от жары, на что угодно, лишь бы не встречаться сейчас взглядом с Эсме. За спиной послышался тихий вздох — не осуждающий, не разочарованный, а скорее печальный. Так вздыхает человек, который слишком хорошо понимает то, о чём ему не говорят прямо. — Передайте той служанке мой совет, — произнесла Эсме негромко. — Не пить на регулярной основе. Лишь единожды и лишь когда другого выбора не будет. Она помолчала, и в этом молчании было что-то тяжёлое, почти скорбное. — Но я бы не советовала этого делать. Никому. Лейна не ответила. Только плечи её чуть дрогнули, едва заметно, словно от порыва ветра, которого в душной комнате не было. Эсме тихо поднялась со стула. Дерево едва слышно скрипнуло, и звук этот прозвучал в тишине как точка в конце неоконченного разговора. Она направилась к двери — медленно, словно давая госпоже время передумать, окликнуть её, сказать что-то ещё. Но Лейна молчала. Когда дверь за служанкой закрылась, мягко, почти бесшумно, она наконец позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из груди рваным, прерывистым толчком. А потом пришли слёзы. Она плакала тихо, почти без звука. Только плечи вздрагивали, да по щекам одна за другой скатывались горячие капли, оставляя на коже влажные дорожки. Она не утирала их. Она не знала, о ком плачет больше, о себе, о той вымышленной служанке или о ребёнке, которого у неё, возможно, никогда не будет. Да это и не имело значения. Слёзы всё равно текли, горькие, молчаливые, такие же тихие, как и её боль все эти дни. В дверь постучали — негромко, но торопливо, с тем особым нетерпением, какое бывает только у детей, спешащих поделиться важной новостью. — Войдите, — отозвалась Лейна, всё ещё сидя на стуле у окна. Дверь распахнулась, и в комнату буквально влетел Эймон. Щёки его раскраснелись от жары, в руках он сжимал небольшую корзинку, видимо, приготовленную заранее для их похода в лес. — Я уже всё собрал! — выпалил он с порога. — И мейстер дал мне список растений, которых нужно найти. Там папоротник, и ещё какой-то мох, и... — Он осёкся на полуслове. Лейна сидела на стуле, и свет из окна падал прямо на неё. Эймон замер, вглядываясь в её лицо, и воодушевление на его лице медленно угасло, сменившись чем-то другим, тревогой, смешанной с детским непониманием. Он увидел красные, припухшие веки, влажные ресницы, предательский блеск в глазах, который она не успела спрятать. — Ты... ты плакала? — спросил он тихо. Лейна быстро встала со стула, расправила плечи и торопливо провела ладонью под глазами, совсем не так, как делала это обычно, а украдкой, словно стыдясь. На губах появилась улыбка, чуть более широкая, чем нужно, чтобы выглядеть правдивой. — Нет, что ты, — произнесла она легко, почти беззаботно. — Просто в глаз что-то попало. Пыльца, наверное или пух. Она подошла к мальчику и, прежде чем он успел возразить, мягко положила руку ему на плечо. — Идём, — сказала она, подталкивая его к выходу. — Ты же хотел собрать папоротник. Не будем терять время, пока солнце не поднялось ещё выше. Расскажешь мне по дороге, что ещё велел найти мейстер. Эймон на мгновение замешкался, но позволил увести себя в коридор. Впрочем, уже через пару шагов он встрепенулся и зашагал рядом с ней, снова воодушевлённый. — Папоротник и мох нужны мне для книги, — пояснил он, поправляя корзинку на локте. — Я высушу их и вложу между страниц. Тогда бумага будет пахнуть землёй и лесом. По-настоящему. Как будто открываешь книгу и сразу чувствуешь, где жили драконы. Он немного смутился, словно сказал что-то слишком детское, и добавил уже тише. — А ещё из папоротника можно сделать зелёный пигмент. Для фона на рисунках. Мейстер говорит, он не такой яркий, как покупной, но зато пахнет. Даже после того, как высохнет. Лейна бросила на него короткий взгляд и улыбнулась, на этот раз почти искренне. Если и было что-то, что могло отвлечь её от собственных мыслей, так это бесконечная увлечённость Эймона. Он умудрялся находить радость в самых простых вещах, в папоротнике, в запахе земли, в мечте о книге, которая будет пахнуть лесом. И она невольно позавидовала этой его способности. Они уже выходили за ворота, когда за спиной послышался торопливый топот маленьких ног. Кто-то бежал, спотыкаясь и пыхтя. Лейна обернулась и увидела Эйгона. Мальчик мчался к ним со всех ног, придерживая одной рукой сползающие штаны, а второй размахивая, словно пытался поймать равновесие. Волосы его растрепались, на щеке красовалось тёмное пятно от земли, а колени были перепачканы так, будто он только что ползал по грядкам, видимо, до этого он возился с помощниками садовника. Эймон закатил глаза с видом человека, который давно привык к тому, что младший брат появляется в самый неподходящий момент. — Он опять, — пробормотал он себе под нос. Лейна перевела взгляд с одного мальчика на другого. Эйгон наконец добежал до них и замер, тяжело дыша и глядя на неё снизу вверх огромными, полными надежды глазами. — Можно мне с вами? — выпалил он, ещё не отдышавшись. — Я тоже хочу в лес! Лейна опустилась перед ним на корточки, поправила съехавшие набок штанишки и одёрнула край рубашки, который уже успел выбиться из-под пояса. — Сначала нужно привести себя в порядок, — произнесла она негромко, стирая большим пальцем грязное пятно с его щеки. — На кого ты похож? Эйгон замер, терпеливо позволяя ей закончить, но глаз с неё не сводил. — Возьмём его с собой? — спросила она, обернувшись к Эймону. Эймон тяжело вздохнул, совсем как отец, с той же скупой обречённостью, но в его глазах промелькнуло что-то тёплое. — Пусть хоть корзинку несёт, — буркнул он в ответ. Лейна улыбнулась, поднимаясь с корточек, и легонько подтолкнула Эйгона в спину. — Слышал? Будешь помогать брату. И не убегать далеко, в лесу можно заблудиться. Эйгон радостно закивал, явно не вслушиваясь в слова, и тут же потянулся к корзинке, которую Эймон держал в руках. — Давай сюда! Я понесу! — воскликнул он с таким воодушевлением, словно ему доверили не корзинку для трав, а по меньшей мере королевский меч. Эймон неохотно, с видом величайшего одолжения, передал корзинку брату. Эйгон тут же прижал её к груди обеими руками и зашагал впереди с таким важным видом, что Лейна невольно усмехнулась. Она слегка приобняла Эймона за плечи и притянула ближе. — Не обижайся на него, ему скучно. Эймон вздохнул, совсем по-взрослому, с какой-то усталой обречённостью, от которой у Лейны сжалось сердце. — Наступит хоть день, когда нас не побеспокоят? — произнёс он разочарованно. Лейна рассмеялась, негромко, но искренне. — Боюсь, такое почти невозможно, милый. У братьев есть особый дар, появляться именно тогда, когда ты меньше всего этого ждёшь. Мне ли не знать, у меня у самой их четверо. Она на мгновение замолчала, и взгляд её стал чуть отстранённым, словно она смотрела не на лесную тропу перед собой, а куда-то далеко, в прошлое. — Мне приходилось буквально соперничать с ними за свободное время отца, — добавила она тише. — Он был очень занят. Лорд Севера — это не просто титул. И когда он наконец освобождался, нас было пятеро, и каждый хотел урвать свой кусочек внимания. Иногда мне казалось, что я так и останусь где-то в конце этой очереди. Что он просто не успеет дойти до меня. Она перевела взгляд на Эймона и мягко улыбнулась. — Но он доходил. Всегда. Просто иногда приходилось ждать. Знаешь... это того стоило. Эймон молчал, но слушал очень внимательно. И что-то в его взгляде изменилось, словно он впервые увидел в ней не просто наставницу, не просто жену отца, а кого-то, кто когда-то был таким же ребёнком, как он сам.

***

Они бродили по лесу очень долго. Эймон тщательно подбирал растения, не рвал бездумно, а выбирал, придирчиво осматривал каждый лист, каждый стебель, и брал лишь нужное количество. Лейна старалась помогать ему, подсказывала, где искать влажный мох, придерживала ветки, но при этом не сводила глаз с вечно носящегося Эйгона. Тот кружил вокруг них, как маленький вихрь, то исчезал за кустом, то появлялся с охапкой каких-то совершенно бесполезных, но, по его мнению, жизненно необходимых травинок, то принимался ловить бабочку, то вдруг решал, что ему срочно нужно залезть на поваленное дерево. В какой-то момент Лейне показалось, что у неё закружится голова от этого мельтешения. Когда сборы наконец закончились, и корзинка наполнилась доверху, она взяла Эйгона на руки, просто чтобы он хоть немного успокоился и дал им всем передышку. Мальчик немедленно обхватил её за шею и уткнулся носом в плечо, и через минуту уже не вертелся, а лишь тихо сопел, утомлённый собственной беготнёй. — Возвращаемся? — спросила Лейна, переводя дух. Но Эймон не ответил. Он стоял чуть поодаль и смотрел куда-то вдаль, туда, где деревья становились старше и выше, а тропа уходила вглубь леса, в ту часть, куда они обычно не заходили. — А мы можем... — начал он и запнулся. Потом повернулся к ней, и в его глазах читалось что-то, чего она раньше не видела: робкая, почти застенчивая просьба. — Мы можем дойти до твоего дерева? До того... ну, ты знаешь. Чардрева. — Это далековато, Эймон, — произнесла Лейна, и в её голосе прозвучало лёгкое сомнение. Она перевела взгляд на Эйгона, который уже совсем размяк у неё на руках и, кажется, был готов вот-вот уснуть. Эймон поник. Плечи его опустились, и он молча кивнул, не став спорить. Только пальцы крепче сжали ручку корзинки, а взгляд снова ушёл куда-то вдаль, к той невидимой тропе. Лейна смотрела на него — на эту маленькую, разочарованную фигурку, и что-то в груди дрогнуло. Она вспомнила, как сама в детстве ждала своего часа. Как терпеливо стояла в конце очереди. Как мечтала о том, чтобы кто-то просто сказал "Пойдём". Она поудобнее перехватила Эйгона, прижав его к плечу, и протянула свободную руку Эймону. — Пойдём, — сказала она спокойно. Эймон поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то — недоверие пополам с надеждой. — Да? — выдохнул он, и голос его дрогнул. Шли они спокойно. Лес здесь был другим, старше, тенистее, и даже воздух казался гуще, пропитанным запахом влажной земли и хвои. Солнечные лучи почти не пробивались сквозь плотные кроны, и тропа, петлявшая между замшелыми стволами, была едва заметной. Эйгон, утомлённый беготнёй, уснул у Лейны на руках, она чувствовала, как его голова становится всё тяжелее, как ровное, спокойное дыхание согревает её плечо. При каждом шаге он чуть покачивался, но не просыпался. Эймон шёл рядом, жадно оглядываясь по сторонам. В этой части леса он не бывал никогда, здесь всё было незнакомым, и он то и дело замирал, разглядывая причудливые корни или огромный, поросший мхом валун, напоминавший спину спящего зверя. Когда они дошли до самого густого участка, того самого, где ветви сплетались в непроходимую на первый взгляд стену, Лейна остановилась. — Подожди здесь, — велела она тихо, стараясь не разбудить Эйгона. — Я сначала занесу его, а потом вернусь за тобой. Здесь не пройти вдвоём, ветки слишком густые. Эймон кивнул, хотя в его глазах мелькнула лёгкая тревога. Он остался стоять на тропе, прижимая к себе корзинку с травами. Лейна прижала малыша к себе крепче, развернув его лицом к своей груди и прикрыв ладонью его щёку, чтобы острые ветки не поцарапали нежную детскую кожу. Пригнув голову, она шагнула в гущу, и через несколько мгновений ветви сомкнулись за её спиной, скрывая её из виду. Эймон стоял и считал. Раз. Два. Три... Он не успел досчитать до десяти, как Лейна уже появилась снова — чуть запыхавшаяся, с парой сухих листьев, запутавшихся в волосах, но целая и невредимая. — Давай руку, — произнесла она, протягивая ему раскрытую ладонь. Эймон сморщился, пробираясь сквозь дебри. Ветки цеплялись за одежду, царапали руки, и он уже хотел спросить, долго ли ещё, — как вдруг всё закончилось. Колючие заросли расступились, и он почувствовал странную лёгкость, словно сам воздух здесь стал другим, мягче, прозрачнее, прохладнее. — Открывай глаза, Эймон, — прошептала Лейна. Он даже не заметил, что зажмурился. А теперь открыл и ахнул. Поляна была залита мягким, рассеянным светом, который пробивался сквозь кроны высоких деревьев. В центре, словно король среди подданных, возвышалось чардрево, могучий белый ствол, резное лицо, застывшее в безмолвном покое, и алые листья, которые трепетали на ветру, хотя ветра почти не было. Вокруг росли папоротники, мягкий мох устилал землю, и небольшой родник тихо журчал у корней, убегая куда-то в лес. Всё здесь казалось нереальным — словно они вдруг попали в иной мир, скрытый от посторонних глаз. Лейна подвела его ближе, всё ещё держа спящего Эйгона на руках. — Это чардрево, — произнесла она негромко, и в её голосе прозвучало что-то очень личное, почти интимное. — Священное дерево старых богов. Моих богов. Эймон как заворожённый смотрел на всё, на белый ствол, на алые листья, на лик, вырезанный в коре. Он никогда не видел ничего подобного,ни в книгах, ни в реальности. Ему казалось, что, если сейчас замереть и прислушаться, можно услышать что-то — шёпот, или песню, или дыхание самого дерева. — Какое красивое, — прошептал Эймон. Он произнёс это так тихо, что Лейна едва расслышала, словно мальчик боялся нарушить покой этого места. Лейна сделала шаг вперёд, всё ещё чувствуя на себе его взгляд, полный благоговейного трепета, какой бывает только у тех, кто впервые столкнулся с чем-то древним и необъятным. — Раз мы пришли... — начала она и на мгновение замолчала, подбирая слова. — Ты не против, если я поговорю с ними? Эймон, не отрывая глаз от дерева, молча кивнул. Кажется, он даже не до конца понял, о чём она спрашивает, настолько был поглощён увиденным. Лейна приблизилась к чардреву и опустилась на траву у самых его корней. Земля здесь была мягкой, устланной мхом и прошлогодними листьями. Она устроилась поудобнее, поправила спящего Эйгона, уложив его голову себе на колени, и перед тем, как закрыть глаза, ещё раз посмотрела на мальчиков. Эйгон спал безмятежно, раскинув руки в стороны и чуть приоткрыв рот. Эймон стоял чуть поодаль, замерев, и смотрел на чардрево так, словно пытался запомнить каждую деталь, каждый изгиб резного лица на белой коре. Лейна вдруг подумала, когда-то она сама стояла так же — перед этим деревом, перед своими богами, и не знала, услышат ли её. А теперь она была здесь не одна. С ней были эти двое, два маленьких дракона, которых она любила всем сердцем, хоть и не рожала их. Она прикрыла глаза и начала говорить — тихо, без слов, одним лишь дыханием. И алые листья над её головой едва заметно дрогнули. Без ветра. Просто так. Словно кто-то слушал. Тяжело вздохнув, Лейна открыла глаза. Всё, что её тревожило, она высказала — не словами даже, а тем, что шло изнутри, из самой глубины, куда она редко позволяла себе заглядывать. Она не ждала ответов. Просто ей это было нужно. Она посмотрела на Эймона и взглядом указала ему сесть рядом. Мальчик осторожно опустился на траву, поджав ноги, и замер, словно боялся нарушить тишину этого места. — Ты молилась? — неуверенно спросил он. Лейна покачала головой. — Нет... — она задумалась, подбирая слова. — Я разговаривала с ними. Эймон кивнул, принимая это объяснение, просто, без лишних вопросов, как умеют только дети, которые ещё не разучились верить. — А что ты говоришь... когда молишься? — спросил он, помолчав. — Что ты просишь? Лейна поправила волосы спящего Эйгона и на мгновение задумалась. — Ну... я молилась здесь за твоего брата. Перед отъездом на турнир. чтобы Эйрион не пострадал. Эймон тихо рассмеялся, не обидно, а скорее понимающе. — Если Эйрион узнает, боюсь, молитвы тебе не помогут. Лейна мягко улыбнулась в ответ. Но Эймон снова стал серьёзным. Его пальцы нервно теребили край корзинки с травами, а взгляд был устремлён куда-то к корням чардрева. Вокруг стояла глубокая, почти звенящая тишина — только вода тихо журчала в роднике, да где-то высоко в кронах перекликались невидимые птицы. — Я молюсь за твоего отца... — продолжила Лейна тише, и голос её стал мягче, глубже, словно она делилась чем-то очень личным. — ...за вас всех, чтобы вы были в здравии и были счастливы. Чтобы у Дейрона было меньше тревог, чтобы Эйрион не наломал дров, чтобы ты нашёл своё призвание, а Эйгон... чтобы Эйгон подольше оставался таким, какой он есть. Эймон опустил голову, словно что-то обдумывая. Его пальцы замерли на краю корзинки, и он затих, совсем не так, как обычно. А потом произнёс, сначала тихо, а затем увереннее. — А за себя? Лейна непонимающе посмотрела на него. — Кто молится за тебя? — повторил он, и в его голосе прозвучала странная, почти взрослая настойчивость. — Твоя матушка? Девушка отвела взгляд. Кто угодно, но леди Алис явно не будет за неё молиться, в этом она была уверена так же твёрдо, как в том, что солнце всходит на востоке. Тень пробежала по её лицу, быстрая, едва заметная, но Эймон успел её уловить. — Эймон... — произнесла она тихо, и голос её дрогнул, — я как-то не думала молиться за себя. А.… я даже не уверена, что моя... что леди Алис молится за меня. Её рука легла на плечо мальчика, словно ища опору. Ей не хотелось раскрывать всю свою боль. — Понимаешь... — она сглотнула, и ком в горле стал плотнее, — когда девочки вырастают и покидают отчий дом, они перестают быть заботой родителей. Так было всегда. Так принято. Я теперь не её забота. У неё есть сыновья, она будет молиться за них. Она замолчала на мгновение, и взгляд её устремился куда-то сквозь алые листья чардрева, туда, где высоко в небе когда-то горели те самые звёзды, на которые она смотрела вместе с отцом. Где-то глубоко внутри, в том самом уголке сердца, куда она редко позволяла себе заглядывать, Лейна знала, отец молился бы за неё. Он и при жизни молился, она чувствовала это, хотя он никогда не говорил вслух. Но отец был мёртв. И его молитвы теперь звучали разве что в её собственной памяти, слабым, затихающим эхом. Она не стала произносить этого вслух. Не хотела, чтобы Эймон услышал в её голосе ту боль, которая всё ещё была слишком свежей. Но её рука, лежавшая на плече мальчика, чуть дрогнула. Эймон посмотрел на дерево, потом на Лейну, потом снова на дерево и так несколько раз. Лёгкий ветерок, едва ощутимый, шевелил его серебристые волосы, а в глазах читалась напряжённая работа мысли. Его пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, верный признак того, что он что-то обдумывал, взвешивал, решал. — Я хочу помолиться, — произнёс он наконец. — За тебя. Лейна удивлённо посмотрела на него. Глаза её расширились, а пальцы, лежавшие на плече мальчика, чуть сжались. Она даже дар речи на мгновение потеряла, просто сидела, глядя на него, и не могла поверить услышанному. — Эймон... я не... — она запнулась, подбирая слова, — ...я не прошу этого. Но Эймон уже выпрямился и расправил плечи, совсем как отец, когда тот принимал важное решение. В его глазах больше не было ни колебаний, ни робости. Только тихая, спокойная решимость. Он словно стал старше в одно мгновение и эта перемена поразила Лейну до глубины души. — Я сам хочу, — сказал он твёрдо. И, не дожидаясь ответа, он повернулся лицом к чардреву — к резному лику, застывшему в белой коре. Сложил руки на коленях, неумело, но старательно, — запрокинул голову к алым листьям, трепетавшим в вышине, и закрыл глаза. Его ресницы — светлые, почти прозрачные в мягком лесном свете — дрогнули и замерли. Он сидел перед древним деревом — маленький, но прямой, как струна, и молчал. Лейна осталась рядом, потрясённая, растерянная, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на этого мальчика, её ученика, её молчаливого стража, и чувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Но на этот раз совсем другие. Она не знала, что он скажет. Не знала, какие слова выберет для богов, в которых никогда не верил. Но сам факт того, что он вообще захотел говорить с ними — ради неё, — был для неё дороже любых молитв. Несколько секунд он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, а потом тихо, едва слышно прошептал что-то — одними губами, обращаясь к дереву. Слов было не разобрать. Только лёгкое движение воздуха, только трепет алых листьев над головой. Лейна не знала, что именно он сказал. Но когда Эймон открыл глаза и повернулся к ней, смущённый, раскрасневшийся, она вдруг почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Словно кто-то, кого она любила и потеряла, на мгновение коснулся её плеча. Словно отец услышал. — Ты... — начала она и осеклась. Голос не слушался. Она подалась вперёд, легко, почти невесомо коснулась губами его лба и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, Эймон. Мальчик моргнул, и на его щеках проступил яркий румянец. Он явно не ожидал ни поцелуя, ни благодарности. Но спорить не стал, только плечи его чуть расслабились, а в уголках губ промелькнула робкая, едва заметная улыбка. Они возвращались обратно в замок, когда солнце уже начало клониться к закату. Длинные тени от деревьев протянулись через всю тропу, и воздух стал чуть прохладнее — ненамного, но достаточно, чтобы дышать стало легче. Эйгон всё ещё спал на руках у Лейны, разморённый жарой и долгой прогулкой. Голова его безвольно покоилась на её плече, а маленькие пальцы, сжимавшие край её платья, разжались и безвольно свисали вниз. Он был тяжёлым, не столько телом, сколько этой глубокой, безмятежной дрёмой, которая делала его похожим на мешок с мукой. У Лейны уже ныли руки, но она не жаловалась. Эймон шёл чуть впереди, бережно прижимая к груди корзинку с травами. Он устал, но держался бодро, видимо, пережитое на поляне у чардрева всё ещё грело его изнутри. У самого входа в лес, где деревья расступались и начиналась дорога к замку, их уже ждали. Мейкар стоял, прислонившись плечом к стволу старого дуба, и смотрел на приближающуюся процессию. Руки его были скрещены на груди, но поза была не напряжённой — скорее, выжидательной. Он явно ждал их уже какое-то время. Завидев Лейну со спящим Эйгоном на руках, он оттолкнулся от дерева и в несколько широких шагов преодолел разделявшее их расстояние. Его взгляд быстро пробежался по ней, отметил усталые глаза, прилипшие ко лбу волосы, покрасневшие от жары щёки. — Ты устала, — произнёс он вместо приветствия. — Давай, я возьму его. Она осторожно передала ему Эйгона, и Мейкар принял сына легко, привычно, одна рука легла под голову, вторая обхватила спину. Мальчик даже не проснулся, только причмокнул во сне и уткнулся носом в отцовское плечо, устраиваясь поудобнее. Маленькая ладошка скользнула по рубашке Мейкара и замерла, вцепившись в ткань с той безоговорочной доверчивостью, какая бывает только у спящих детей. — Ну, как прошёл день? — спросил он. Голос его прозвучал ровно, без привычной сухости, и в нём слышалось что-то, похожее на искренний интерес. Эймон поднял глаза на отца — удивлённый, но довольный. — Мы нашли папоротник, — ответил он, стараясь говорить сдержанно, хотя голос его то и дело срывался от переполнявших эмоций. — И мох. И ещё мы ходили... — он осёкся, бросил быстрый взгляд на Лейну, словно спрашивая разрешения, — ...в одно место. Очень красивое. Мейкар перевёл взгляд на жену, и в его глазах промелькнул вопрос, который он не стал задавать вслух. Лейна лишь едва заметно кивнула. Чардрево. Он понял. — Ужин почти готов, — произнёс Мейкар спокойно, когда они вышли на дорогу, ведущую к замку. Закатное солнце окрасило стены в мягкий золотистый цвет, и от этого замок казался почти уютным, не крепостью, а домом, который ждал их возвращения. Лейна кивнула, поправляя платье. Ткань прилипла к коже, и ей не терпелось поскорее оказаться в прохладе каменных стен. — А что на ужин? — с любопытством спросил Эймон, поправляя корзинку на локте. После долгой прогулки он, кажется, успел изрядно проголодаться. — Вы сегодня без нас ужинаете, — ответил Мейкар. Эймон удивлённо посмотрел на отца, потом на Лейну, потом снова на отца. Его брови — точь-в-точь как у Мейкара, когда тот был озадачен, сошлись на переносице. — А с вами нельзя? — Нет, — коротко ответил Мейкар. Лейна мягко погладила Эймона по спине, чувствуя, как напряглись его плечи от этого короткого, сухого отказа. Её ладонь скользнула по его лопаткам, успокаивающе, почти матерински. — Ты ведь весь мокрый, Эймон, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тёплая забота. — Тебе нужно переодеться и поесть. А то простудишься, несмотря на жару. Мейкар похлопал сына по спине, не грубо, но достаточно, чтобы подтолкнуть вперёд. Жест был простым, почти мимолётным, но от него веяло чем-то очень отцовским. — Давай, шагай. Эймон вздохнул и поплёлся к замку, всё ещё прижимая к груди драгоценную корзинку. Мейкар проводил его взглядом, а потом перевёл глаза на Лейну. Эйгон мирно посапывал у него на плече, маленький, беззащитный, пахнущий лесом и травами. — Я отведу их в покои и приду, — сказал он. Лейна молча кивнула. Она устала, от жары, от долгой прогулки, от мыслей, которые не отпускали весь день. Ей хотелось одного, смыть с себя пыль, переодеться и хоть пару минут посидеть в тишине перед ужином.

***

Лейна вернулась в свои покои. Ужин уже был накрыт, лёгкий, как она и просила, перепела, фрукты, сыр, вино. Свечи уже зажгли, и их мягкий, дрожащий свет наполнял комнату уютом, которого она сейчас почти не замечала. Двое слуг стояли возле стола, готовые по первому знаку наполнить кубки или переменить блюда. Но Лейна лишь взмахнула рукой, жест вышел усталым, почти небрежным, и оба, поклонившись, бесшумно вышли, притворив за собой дверь. Она подошла к тазу с водой, стоявшему на столике у окна, и опустила в него руки. Вода была прохладной, должно быть, Эсме позаботилась и сменила её незадолго до возвращения принцессы. Лейна задержала ладони под водой, чувствуя, как прохлада поднимается от пальцев к запястьям, к локтям, постепенно остужая разгорячённую кожу. Она набрала воду в ладони и принялась умывать лицо, медленно, тщательно, словно пыталась смыть не только пот и пыль, но и следы слёз, которые, кажется, всё ещё оставались на щеках. Потом перешла к шее, к плечам. Капли стекали вниз, скользили по ключицам, терялись в вырезе платья, оставляя на коже влажные дорожки. Ткань на груди потемнела от воды, прилипла к телу, но ей было всё равно. Она хотела бы принять ванну, настоящую, горячую, чтобы смыть с себя не только дорожную пыль и пот, но и тяжесть этого дня. Чтобы хоть на полчаса забыть обо всём, о чае, который ждал её у мейстера, о словах Эсме, о молитве Эймона, о предстоящем разговоре с мужем. Но времени не было, да и сил тоже. Мейкар обещал прийти, как только уложит мальчиков. А он никогда не задерживался. Лейна стянула платье, мокрое, прилипшее к телу, оно соскользнуло на пол с тихим шелестом. На короткое мгновение она оказалась полностью обнажённой. Взгляд неосознанно упал вниз, на живот. Плоский. Спокойный. Никаких следов, никаких примет. Просто тело, которое она знала всю жизнь и которое теперь казалось ей чужим. Она не знала, сколько бы простояла так, если бы не звук открывающейся двери. Скрип петель вернул её в сознание мгновенно. Лейна метнулась за ширму, схватила сорочку и халат, пальцы двигались быстрее мысли, привычно, без суеты, но с той особой скоростью, какая бывает только тогда, когда тебя застали врасплох. Она едва успела запахнуть халат и затянуть пояс, когда услышала, как стул съехал по каменному полу, и следом раздался тяжёлый, усталый вздох. Она вышла из-за ширмы. Мейкар сидел или даже почти лежал на стуле, откинувшись на спинку так, словно весь день только и делал, что таскал камни. На нём был тонкий халат, который почти не прикрывал грудь, и лёгкие штаны. Ткань прилипла к влажной коже, видимо, он успел ополоснуться перед ужином. Волосы были ещё мокрыми, и несколько прядей упали на лоб, а он даже не потрудился их убрать. Он собрался быстрее, чем Лейна предполагала, и теперь сидел, вытянув ноги, и смотрел на неё — просто... смотрел. Словно сама её присутствие здесь, сейчас, было достаточным поводом для того, чтобы выдохнуть. Лейна опустилась на стул напротив него, поправила край халата и потянулась к кубку с водой. Пальцы почти коснулись прохладного металла, но Мейкар не дал ей этой возможности. Он наклонился, взял её ноги и уложил себе на колени. Лейна вздрогнула от неожиданности, чуть не опрокинув кубок, и попыталась опустить ноги обратно на пол. Но он лишь чуть сжал пальцы на её лодыжках, не сильно, но требовательно, и провёл большим пальцем по косточке. — Оставь, — произнёс он негромко. Это был не приказ. Скорее просьба, замаскированная под привычную ему краткость. И Лейна, сама не зная почему, подчинилась. Её ноги остались лежать на его коленях, и она вдруг почувствовала, как тепло его ладоней медленно поднимается от лодыжек выше — к икрам, к коленям, к бёдрам. — Завтра возьму пару слуг из замка в помощь садовнику, — произнёс он спокойно, будто ничего не произошло. Его пальцы тем временем рассеянно поглаживали её лодыжку. — Чтобы работы шли быстрее. Негоже его людям одним надрываться в такую жару. Лейна кивнула. Ей было трудно сосредоточиться на его словах, когда его большой палец выписывал медленные круги по её щиколотке. Тепло поднималось выше и она чувствовала, как против воли расслабляется. Тело помнило его прикосновения. — Хорошо, — произнесла она тихо и, чтобы занять себя хоть чем-то, взяла виноградину с тарелки и положила в рот. Мейкар прищурился и слегка выпрямился на стуле. — Ешь мясо, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. Лейна демонстративно положила на свою тарелку перепела и приподняла бровь: "Доволен?" Мейкар кивнул и сделал глоток вина. Его ладонь всё ещё лежала на её ногах, он не убирал её, и она не отстранялась. В этом молчаливом перемирии было что-то почти хрупкое, словно одно неверное движение могло разрушить то, что они оба так осторожно пытались восстановить. Лейна начала ковыряться ножом и вилкой в птице. Есть не хотелось. Мысли крутились вокруг одного, того самого разговора, которого она ждала и боялась одновременно. И когда Мейкар наконец заговорил, она поняла, он тоже не мог больше молчать. — Вы что-то обсуждали с Эдмундом? Лейна чуть дёрнулась, едва заметно, только пальцы, сжимавшие вилку, дрогнули. Вилка звякнула о край тарелки, и звук этот показался ей оглушительно громким в тишине покоев. Рот приоткрылся, но слова застряли в горле. Она знала, что этот вопрос прозвучит. Знала с того самого момента, как он поймал её взгляд на галерее. Знала и всё равно оказалась не готова. — Да, — ответила она наконец. Не поднимая глаз. — У меня были кое-какие вопросы к нему. Мейкар чуть сжал её ногу, неосознанно, даже сам, видимо, не заметил этого. Просто пальцы дрогнули и сомкнулись чуть крепче, чем за мгновение до этого. Лейна почувствовала, как напряглась его ладонь, как большой палец замер на её щиколотке, перестал поглаживать, просто лежал теперь неподвижно, тяжёлый и горячий. — Какие вопросы? — Он подался чуть вперёд, всматриваясь в её лицо. Пламя свечей отражалось в его тёмных глазах, и Лейна видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев на свободной руке, сжимавшей ножку кубка. — Лейна? Она молчала. Вилка снова скрипнула по тарелке, противно, резко, и этот звук заполнил тишину, которая вдруг стала невыносимой. Поднимать глаза не хотелось. Она смотрела на перепела, на фрукты, на скатерть с вышитыми по краю серебряными нитями, куда угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце где-то у самого горла, как предательски дрожат пальцы, всё ещё сжимавшие вилку. — Я задал вопрос, — произнёс он чуть громче. Голос его стал твёрже. Он не кричал, но от этого спокойного, требовательного тона ей становилось только хуже. Лейна медленно отложила вилку. Та легла на край тарелки с тихим, окончательным стуком. Она поставила локти на стол, не так, как подобает леди, а так, как сидят уставшие люди после долгого дня, которым уже всё равно, кто и что о них подумает, и подпёрла лицо ладонями. А потом пристально посмотрела на Мейкара. — А что ты хочешь услышать от меня? — произнесла она, и в её голосе не было ни дерзости, ни гнева. Только усталость. Глубокая, застарелая, накопившаяся за все эти дни. — Что я была у мейстера? Да, была. Что мы говорили о чём-то важном? Да, говорили. Но ты ведь не это хочешь узнать, Мейкар. Ты хочешь знать, о чём именно. Так спроси прямо. Не ходи кругами. Мейкар смотрел на неё несколько секунд. В его глазах что-то менялось, медленно, как тучи перед грозой. Пальцы на её лодыжке дрогнули и замерли, словно он забыл о них. Свеча на столе затрещала, и тени на его лице дрогнули. А потом он произнёс — тихо, но отчётливо, чеканя каждое слово. — Ты просила чай. Да или нет? Он не отводил взгляда. И в этом взгляде не было ни упрёка, ни гнева, только напряжение, какое бывает у человека, который ждёт ответа, заранее зная, что тот ему не понравится. Его рука, всё ещё лежавшая на её ногах, стала неподвижной и тяжёлой, словно камень. Лейна уже раскрыла губы, чтобы ответить, как стук в дверь заставил их обоих обернуться. Она вздрогнула, не от страха, а от неожиданности, — и, воспользовавшись моментом, вытащила ноги из его хватки. Мейкар не стал удерживать. Его пальцы разжались, и её ступни коснулись прохладного каменного пола. Лейна подошла к двери, поправляя на ходу край халата. Она ожидала увидеть Эймона, с книгой под мышкой и вопросом, который не мог подождать до утра. Или проснувшегося Эйгона, который, хныча, требовал, чтобы его пустили к ней. Или, на худой конец, Эсме с очередным докладом. Но за дверью стоял мейстер. Какая ирония. Первое, что промелькнуло в голове у Лейны: "Из всех возможных людей — именно он. Именно сейчас". — Мейстер? — произнесла она, и голос её прозвучал почти ровно. Почти. Старик увидел в небольшой щели сидевшего за столом Мейкара и молча кивнул, приветствуя принца. — Я приготовил ваш чай от бессонницы, — произнёс он тихо, протягивая ей небольшую чашку. От неё поднимался лёгкий пар, вившийся тонкой струйкой в прохладном воздухе дверного проёма, и в комнату поплыл травянистый, чуть горьковатый запах — мята, ромашка и что-то ещё, чего Лейна не узнала. — Заваривать не нужно, он уже готов. Выпейте перед сном, принцесса. Лейна взяла чашку. Та оказалась тёплой, не обжигающей, но достаточно горячей, чтобы согреть замёрзшие пальцы. Её руки чуть дрогнули, и она поспешила сжать чашку крепче, чтобы не расплескать жидкость. Мейстер чуть наклонился ближе, понизив голос до едва различимого шёпота, и добавил. — Та служанка, о которой вы говорили... она ко мне так и не пришла. Лейна быстро перебила его, не дав договорить. Её голос прозвучал торопливо, почти резко. — Она придёт завтра. Я прослежу. Старик понимающе кивнул, в его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, бросил короткий взгляд в сторону сидевшего за столом Мейкара и, поклонившись, удалился. Его шаги, тихие, шаркающие, затихли в глубине коридора. Лейна обернулась, всё ещё сжимая чашку в руках. Пар от чая поднимался к её лицу, и запах трав вдруг показался ей удушающим. Мейкар сидел за столом. Его лицо было мрачнее тучи. Он резко поставил кубок на стол, так, что вино плеснуло через край, оставив на скатерти тёмное, расползающееся пятно. Звук вышел громким, почти грубым, и Лейна невольно вздрогнула. — И вечер сразу подурнел, — произнёс он раздражённо. Теперь он смотрел прямо на неё, на чашку в её руках, на пар, поднимающийся над ней, на то, как она стояла у двери, замерев, словно загнанный зверь. Его взгляд был тяжёлым, прожигающим насквозь, и в нём не было ничего от того спокойного, почти расслабленного человека, который всего несколько минут назад поглаживал её лодыжку. Желваки на его скулах заходили тугими узлами, а пальцы, всё ещё сжимавшие опустевший кубок, побелели от напряжения. Лейна закатила глаза. Она слишком устала для этого. Для его подозрений, для его вспышек, для всей этой драмы, которая разворачивалась из-за обычной чашки травяного чая. Вместо того чтобы спорить, она просто развернулась и направилась к туалетному столику у окна, туда, где стояла шкатулка с украшениями, а рядом лежал её гребень. — Куда ты пошла? — донёсся его голос за спиной. — Поставлю чай, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. Она уже протянула руку, чтобы поставить чашку на столик, но не успела. Мейкар резко поднялся со стула, так, что тот отъехал назад с глухим скрежетом по каменному полу. В два широких шага он преодолел расстояние между ними и выхватил чашку из её рук, грубо, но не расплескав ни капли. — Ты не будешь это пить, — произнёс он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. Пальцы, сжимавшие чашку, побелели от напряжения. — Мейкар... — Мы даже не обсудили это до конца! — перебил он, и его голос сорвался, стал громче, резче. Он не кричал, он почти рычал, и в этом рыке было больше боли, чем гнева. — Ты просто пошла и всё решила. За нас обоих. Даже не дав мне сказать. Даже не дав мне шанса подумать! — А ты дал мне выбор?! — вдруг выкрикнула Лейна. Голос её сорвался на высокой ноте, и она сама не ожидала от себя такой силы. — Ты молчал, Мейкар! День за днём! Ты смотрел на меня и молчал! А я должна была сидеть и ждать? Чего? Пока ты наконец решишь, хочешь ты этого или нет?! — Она перевела дыхание, чувствуя, как горят щёки и колотится сердце. — Я хоть что-то решила! Хоть что-то! Потому что кто-то должен был! Он тяжело дышал, грудь вздымалась под тонкой тканью халата, а в глазах горел не просто гнев, что-то более глубокое, отчаянное, почти детское в своей беспомощности. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол, не знающего, как защитить, и оттого ещё более опасного. Свечи на столе дрогнули от её крика, и тени на стенах заплясали, словно вторя их общей ярости. А потом его рука взметнулась вверх. Лейна увидела, как чашка, описала короткую дугу и с оглушительным звоном разбилась о каменную стену. Осколки брызнули в стороны, тёмная жидкость растеклась по полу, оставляя уродливое пятно на светлом камне, и в воздухе резко запахло мятой и ромашкой. В комнате повисла тишина — звенящая, оглушительная. Лейна стояла неподвижно. Она смотрела на осколки у стены, на тёмную лужу, растёкшуюся по полу, на его сжатые кулаки. А потом перевела взгляд на него и грустно улыбнулась. Уголками губ. Одними лишь уголками. Но в этой улыбке было больше боли, чем в ином крике. Она тяжело вздохнула. Усталость накатила разом, бесконечная, глухая, вязкая. От жары, от невысказанных слов, от его вспышек, которые она так хорошо знала и которые сегодня ранили особенно больно. Запах мяты всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом вина и воска, и от этого сочетания её вдруг замутило. — Ты лишил меня спокойного сна, Мейкар, — произнесла она тихо. Он стоял, тяжело дыша, его тело было напряжено до предела. Каждая мышца, каждая жила, всё звенело, как натянутая тетива. Капли пота блестели на висках, а на шее бешено пульсировала жилка. Он смотрел на неё раздражённо, всё ещё не понимая, о чём она говорит, просто чувствовал, что за этими словами кроется что-то, чего он пока не уловил. — Это чай от бессонницы, — продолжила она, и голос её вдруг стал холодным, почти ледяным. Она даже сама не узнала его, таким он был, когда она только прибыла в Летний замок. Чужим. Далёким. — Принц Мейкар. Последние слова она произнесла чётко, раздельно, словно отчеканила каждое. И он дёрнулся. Едва заметно, только желваки на скулах заходили тугими узлами, а в глазах промелькнуло что-то, похожее на боль. Она знала, ему не нравилось, когда она называла его принцем. Так, как называла когда-то — в те дни, когда между ними не было ничего, кроме холода и долга. Когда он ещё не научился поглаживать её лодыжки за ужином, а она улыбаться ему через стол. Когда они были чужими. Он ничего не сказал. Просто стоял, тяжело дыша, глядя то на неё, то на осколки у стены. А потом вдруг опустился на корточки и начал собирать их, голыми руками, не замечая, как острые края царапают ладони. Осколок за осколком. Молча. Сосредоточенно. Словно это было самым важным делом в его жизни. Лейна смотрела на него сверху вниз. На его склонённую голову. На кровь, проступившую на пальцах, алую, яркую на фоне серого камня. На этого огромного, сильного человека, который не знал, как попросить прощения словами, и потому делал это вот так, неуклюже, молча, до крови. Который только что готов был разнести стену от ярости, а теперь стоял на коленях и собирал осколки её чашки. — Оставь, — произнесла она наконец. Голос её дрогнул. — Слуги уберут. Ты порежешься. Но он не оставил. Просто продолжал собирать, один осколок за другим, и его кровь смешивалась с остатками мятного чая на полу. Лейна опустилась рядом с ним на колени, прямо на холодный каменный пол, прямо в лужу остывшего чая, и перехватила его руки. Её пальцы сомкнулись на его запястьях, мягко, но настойчиво, останавливая. — Хватит, — произнесла она тихо. — Мейкар. Хватит. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах, что только что горели яростью, теперь стояла такая боль, что у Лейны перехватило дыхание. Он смотрел на неё снизу вверх, стоя на коленях среди осколков, с окровавленными ладонями, и в этом взгляде было всё, что он не умел говорить словами. — Не пей его, — произнёс он хрипло. — Прошу тебя, Лейна. Слово "прошу" далось ему с трудом, она видела это по тому, как дёрнулся его кадык, как напряглись плечи. Он не умел просить. Никогда не умел. И то, что он сделал это сейчас, стоя перед ней на коленях, с окровавленными ладонями, говорило больше, чем любые клятвы. — У нас нет выбора, Мейкар, — ответила она. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Пока ты не решишь... пока мы не решим... я не могу рисковать. Он смотрел на неё, на её лицо, на её руки, всё ещё сжимавшие его запястья, на тёмное пятно чая, расползшееся по подолу её халата. А потом горько усмехнулся — коротко, невесело, одними уголками губ. — Это выбор без выбора, Лейна, — произнёс он. — Ты не можешь иначе, потому что я не могу иначе. Мы ходим по кругу. — Так может, следует отпустить прошлое? — произнесла она, и голос её дрогнул. — И жить сейчас? Он молчал, глядя на неё, и в его глазах всё ещё стояла та самая боль, старая, застарелая, которую он носил в себе годами. — Ты ведь не знаешь, Мейкар, — продолжила она тише. — Может быть, я смогу забеременеть через месяц. Или через год. А может, и ещё позже. А может быть... никогда. Этого никто не знает. Даже мейстер. Даже я сама. Но если мы будем только бояться и ждать, мы не проживём ни одного дня по-настоящему. Мы так и останемся стоять на месте, ты со своим прошлым, я со своим будущим, которое ты боишься мне подарить. Она чуть сжала его запястья и заглянула ему в глаза. — Я не прошу тебя забыть Дианну. Не прошу перестать бояться. Я прошу только одного, жить сейчас. Со мной. Он долго молчал. А потом медленно, почти неохотно высвободил руки из её хватки,не резко, но достаточно, чтобы она почувствовала, он снова отстраняется. Его пальцы, ещё хранившие тепло её ладоней, скользнули вверх и исчезли, оставив её руки пустыми. Он поднялся на ноги, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом, словно на плечах лежал невидимый груз, и отошёл на пару шагов. Остановился у стола, упершись ладонями в столешницу, и замер. — Я не готов сейчас менять своё мнение, — произнёс он сухо. Голос прозвучал ровно, почти без эмоций. Так, словно речь шла о каком-то хозяйственном вопросе, а не об их общей жизни. Словно это не его собственное сердце сейчас колотилось где-то у горла. Он даже не обернулся. Лейна всё ещё сидела на полу среди осколков. Она смотрела на его спину, прямую, напряжённую, неподвижную, и чувствовала странное спокойствие. Может быть, от усталости. А может от того, что он наконец сказал правду. Не уходил от ответа. Не молчал. Сказал, как есть. И от этой правды, какой бы горькой она ни была, дышалось легче. — Значит, я буду пить чай, — произнесла она спокойно. Голос её прозвучал ровно, без упрёка, без гнева. Просто констатация. Мейкар обернулся. Не резко, плавно, почти лениво. Но в этом движении было что-то хищное, что-то от того прежнего Мейкара, которого она когда-то боялась. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела что-то, чего не ожидала, не гнев, не боль, а странную, упрямую решимость. Так смотрят на врага перед битвой — оценивая, прикидывая, что делать дальше. — Пить не придётся, — произнёс он. — Если мы не будем спать вместе. Лейна удивлённо приподняла бровь. Он выдержал её взгляд и добавил, всё тем же сухим, почти деловым тоном, каким обычно отдавал приказы гвардейцам. — Ты сама сказала, выбора нет. У меня — тоже. Я не хочу, чтобы ты травила себя. Значит, выбора нет ни у кого из нас. Я не прикоснусь к тебе, пока не решу. А ты не будешь пить чай. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, тяжёлая, вязкая, полная недосказанного. А потом уголок его губ дрогнул в тени усмешки, горькой, невесёлой, направленной скорее на самого себя, чем на неё. — Вот такой у нас теперь выбор, Лейна. Без выбора. Обоюдный. Лейна тяжело вздохнула и поднялась с пола. Ноги затекли, спина ныла, а в висках всё ещё стучало от пережитого. — Значит, ты не прикоснёшься ко мне, — произнесла она задумчиво, словно пробуя эти слова на вкус. — А я не буду пить чай. И мы оба будем ждать непонятно чего. Непонятно сколько. Она повернулась к нему и встретила его взгляд, прямой, упрямый, такой знакомый. — Ты невыносим, — произнесла она устало. — Иногда мне кажется, что ты меня не любишь. Что всё это — просто чувство долга. Просто привычка. Просто... Она не договорила. Отвела взгляд, уставилась куда-то в стену, туда, где ещё недавно красовалась чашка, а теперь — лишь тёмное пятно и горстка осколков. Мейкар молчал. А потом вдруг произнёс — тихо, но отчётливо, на валирийском. — Avy jorrāelan, Lēna. Jaqiarzār, pryjatan māzigon kesīr. Она замерла. Он никогда не говорил с ней на валирийском, ни разу за всё время их брака. И сейчас этот древний, гортанный язык, язык его предков, прозвучал в тишине покоев как клятва. Как заклинание. Как то, что он не мог произнести иначе. Лейна медленно повернулась к нему. Глаза её были сухими, она выплакала всё раньше. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом вдруг ответила — на том же языке, медленно, старательно, словно боялась ошибиться. — Daor, ao jorrāelan nyke daor. Голос её дрогнул на последнем слове, но она справилась. Выпрямилась и расправила плечи. А потом перевела взгляд на дверь — выразительно, красноречиво. Без слов. Туда. Мейкар проследил за её взглядом и замер. Его кадык дрогнул, он сглотнул, словно пытаясь проглотить ком, застрявший в горле. Он понял. Она выгоняла его. И от этого молчаливого жеста ему было больнее, чем от любого крика. Он вышел в коридор и остановился, прижавшись лбом к холодной каменной стене. Руки всё ещё саднили от порезов, но он не замечал этого. "Daor, ao jorrāelan nyke daor". Её голос,старательный, немного неуверенный, но такой твёрдый, всё ещё звучал у него в ушах. Она выучила эти слова. Специально. Чтобы сказать ему именно это. Он закрыл глаза и простоял так несколько минут. А потом оттолкнулся от стены и пошёл прочь, не в их общую спальню, а куда-то в темноту замка. Ему нужно было подумать.

***

После ухода Мейкара Лейна не могла найти себе места. Она ходила по покоям — от стены к стене, от стола к окну, но покой не приходил. Эти стены давили на неё. Этот запах душил. Мысли крутились в голове, как назойливые мухи: его слова, его взгляд, этот проклятый чай, её собственный голос, произнёсший "Daor, ao jorrāelan nyke daor". Она задыхалась здесь. Ей нужно было выйти. Уйти. Сбежать. Решение пришло мгновенно, необдуманное, отчаянное, какое-то даже детское в своей простоте. Она быстро стянула халат и переоделась в одежду для верховой езды — ту самую, что когда-то ушила Эсме. Пальцы, обычно такие ловкие, путались в завязках, и она раздражённо дёргала их, пока наконец не справилась. Одна из завязок с тихим треском лопнула под её пальцами, Лейна выругалась сквозь зубы и просто завязала узел. Ей было всё равно, как она выглядит. Ей было всё равно, что подумают гвардейцы. Она уже представляла их лица, их встречные вопросы — "Куда вы, принцесса? В такой час?" и заранее знала ответ: "Прочь с дороги". Пусть только встанут на её пути. Пусть попробуют. Она им не служанка, не пленница. Она поедет к чардреву. Или просто в лес. К Луне. К звёздам. Куда угодно, лишь бы не здесь. Лишь бы не сидеть одной среди осколков и не вспоминать его глаза. Она уже натягивала сапог, когда дверь приоткрылась — тихо, почти неслышно, с лёгким скрипом старых петель. Лейна замерла. Рука застыла на шнуровке. Сердце пропустило удар. Мейкар? Вернулся? Зачем? Она затаила дыхание и бесшумно отступила за ширму, прижимаясь спиной к холодной ткани. Пусть думает, что она спит. Видеть его она сейчас не хотела. Не могла. Ещё один разговор, ещё одна вспышка, ещё одно слово и она просто расклеится. А она не могла позволить себе расклеиться. Не сейчас. Но шаги, донёсшиеся из полумрака, были совсем другими. Лёгкими. Осторожными. Почти детскими. Ступни босых ног мягко шлёпали по каменному полу, так ходят только те, кто ещё не научился скрывать своё присутствие. — Лейна? — произнёс тихий голос, и в этом голосе было больше тревоги, чем ей хотелось бы слышать. Она выпрямилась. Это был Эймон. Быстро, почти судорожно, она накинула халат поверх одежды для езды, запахнула его поплотнее, скрыть то, что не должен был видеть ребёнок, и выглянула из-за ширмы. В полумраке покоев, освещённых лишь одной догорающей свечой, стоял мальчик. Босой. Взъерошенный. С покрасневшими, воспалёнными глазами, то ли от усталости, то ли от подступающих слёз. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему не спишь? Уже глубокая ночь. Эймон замялся, переступил с ноги на ногу. Он явно боролся с собой, не знал, с чего начать, не знал, имеет ли право беспокоить её после всего, что случилось. Его пальцы нервно теребили край рубашки — привычка, которую Лейна слишком хорошо знала. — Эйгон... — начал он и запнулся, подбирая слова. — Он плачет и его стошнило. Лейна выскочила из-за ширмы так быстро, что едва не споткнулась о край халата и чуть не упала. Чуть не опрокинула столик с украшениями. Ей было плевать. — Что ты сказал? — переспросила она, хватая его за плечи и заглядывая в лицо. Голос её стал резче, собраннее, это был голос не уставшей женщины, а той, кто привык действовать в минуту опасности. Эймон сглотнул и повторил, уже тише, словно боялся, что от его слов станет только хуже. — Ему плохо. Он очень горячий. Я не знаю, что делать. Я.… я пытался успокоить его, но он только плачет. Лейна не помнила, как оказалась в их покоях. Кажется, она бежала, через коридор, через галерею, мимо гвардейцев, которые провожали её удивлёнными взглядами, и Эймон едва поспевал за ней. Кажется, она что-то говорила ему, короткие, отрывистые вопросы: "Когда это началось?", "Ты звал отца?", "Есть ли вода?" — но всё это было как в тумане. Единственное, что имело значение — маленький, горячий комочек, который лежал в постели и тихо, жалобно стонал, уткнувшись лицом в подушку. Эйгон. Её Эйгон. Лейна быстро подбежала к кровати Эйгона. Мальчик лежал, свернувшись калачиком, и тихо, жалобно скулил. Его лицо пылало, она почувствовала это ещё до того, как коснулась его лба. Жар шёл от него волнами, как от печи. Рубашка насквозь промокла от пота и прилипла к телу. — О боги, — прошептала Лейна и судорожно начала стягивать с него одежду. Пальцы не слушались, ткань путалась, но она справилась, сдёрнула рубашку через голову, отбросила в сторону. Эйгон захныкал громче, ему было больно от прикосновений, от движений, от всего. Лейна бросила быстрый взгляд через плечо на Эймона, который застыл в дверях, бледный и испуганный. — Зови отца! — приказала она. Эймон кивнул, коротко, судорожно, и исчез за дверью. Его босые пятки затопали по коридору, и звук этот быстро затих вдали. Лейна повернулась обратно к Эйгону. Мальчик дрожал, несмотря на жар, и его губы посинели. Она схватила кувшин с водой, стоявший на столике у кровати, и, не думая, прямо в горловину засунула рубашку мальчика, ту самую, которую только что сняла. Ткань жадно впитала воду, потемнела, и Лейна вытащила её обратно, мокрую, холодную, тяжёлую. Она принялась обтирать грудь, плечи, руки, шею, всё, до чего могла дотянуться. Нужно было хоть как-то сбить жар. Хоть немного. Хоть на градус. — Эйгон, — шептала она, проводя мокрой тканью по его лбу. — Маленький мой. Открой глаза. Посмотри на меня. Пожалуйста. Но мальчик лишь скулил. Его веки дрожали, но не открывались. Он не реагировал ни на её голос, ни на прикосновения, только хныкал, слабо, жалобно, по-звериному. И от этого беспомощного звука у Лейны сжималось сердце. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали петли. Мейкар ворвался в комнату, босой, в наспех накинутом халате поверх ночных штанов. Волосы его были растрёпаны, словно он только что вскочил с постели, а на лице, ни следа сна. Видимо, он тоже не спал. Видимо, тоже не мог. Эймон, запыхавшийся, появился в дверях следом за отцом, он явно бежал через весь замок и теперь хватал ртом воздух, придерживаясь за косяк. Мейкар быстрым шагом пересёк комнату и оказался у кровати. Он бросил один короткий взгляд на сына — на его пылающие щёки, на мокрую рубашку в руках Лейны, на то, как она дрожащими пальцами прикладывает ткань к груди мальчика, и всё понял без слов. Не задал ни одного вопроса. Просто опустился на колени рядом с кроватью, потянулся к сыну и осторожно, почти благоговейно коснулся его лба так, словно тот был сделан из стекла. — Горячий, — произнёс он глухо. Потом обернулся через плечо и бросил короткий, резкий приказ: — Эймон. За мейстером. Бегом. Эймон дёрнулся, словно только и ждал этого приказа, и исчез за дверью. Его шаги, быстрые, отчаянные, загрохотали по коридору и стихли вдали. В коридоре послышались торопливые шаги — не один, а несколько пар ног. Дверь распахнулась, и в комнату влетел мейстер Эдмунд. За спиной у него маячил запыхавшийся Эймон — он явно бежал обратно вместе со стариком, не отставая ни на шаг. — Где принц? — коротко спросил мейстер, и в его голосе не было и тени обычной старческой мягкости. Только сосредоточенность. Мейкар поднялся с колен и отодвинул Лейну в сторону. Его рука легла на её плечо и мягко, но настойчиво оттеснила её от кровати, освобождая мейстеру дорогу. — Дай ему пройти, — произнёс он. Лейна отступила на шаг. Потом ещё на один. Она оказалась у стены, рядом с дверью, и вдруг почувствовала, как всё внутри сжалось. Мейстер уже склонился над Эйгоном, уже прикладывал ладонь к его лбу, уже что-то тихо говорил, кажется, посылал кого-то за какими-то травами,но она почти не слышала его. В ушах стоял шум, а перед глазами, лицо Эйгона, пылающее, несчастное, и его слабый, жалобный плач. — Это я, — прошептала она, ни к кому не обращаясь. — Я виновата. Мейкар, стоявший рядом, повернул голову. — Лейна... — Не стоило брать их в лес, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Там было жарко... слишком жарко. А я.… я просто хотела отвлечься. Хотела сбежать от всего. От наших разговоров. От тебя. От себя. — Она прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Я не подумала. О нём. О жаре. О том, что он маленький и не может себя контролировать. Я просто... просто взяла его с собой. И теперь... Она не договорила. Слёзы потекли по щекам, те самые, которые она так долго сдерживала. Которые копились весь этот день, всю эту неделю, все эти месяцы с момента их свадьбы. Она стояла, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и плакала, тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали. Лейна не заметила, как мейстер что-то дал Эйгону — капли, настойку, она не разобрала. Всё её внимание было приковано к лицу мальчика, к его пылающим щекам, к потрескавшимся губам, к ресницам, которые дрожали, но не открывались. А потом Эйгон вдруг захрипел, закашлялся, и его снова стошнило, прямо на простыни, прямо на мокрую рубашку, которую она так и не убрала с его груди. Его маленькое тело содрогнулось в спазме, и из горла вырвался жалобный, полузадушенный всхлип. Лейна отвернулась. Просто не могла смотреть. Не могла видеть, как этот маленький, беззащитный мальчик мучается и знать, что виновницей всего этого считает себя. Она прижалась лбом к холодной каменной стене и закрыла глаза. Камень обжёг разгорячённую кожу, но ей было всё равно. Она пыталась сдержать рвущийся из груди всхлип и не могла. Плечи её дрожали, а пальцы судорожно вцепились в край халата, сминая ткань. Она не услышала, как Мейкар подошёл. Просто в какой-то момент почувствовала его ладонь на своей спине — тёплую, тяжёлую, уверенную, и его большой палец начал медленно, осторожно поглаживать её позвоночник. Вверх-вниз. Раз. Другой. Третий. Он не говорил ни слова, просто был рядом. И этот молчаливый, почти неосознанный жест утешал её лучше любых слов. Его пальцы чуть задерживались на лопатках, словно он хотел сказать что-то ещё, но не решался. Лейна вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Он заметил её наряд, одежду для верховой езды, выглядывавшую из-под халата. Заметил почти сразу, сапоги, тугие штаны, завязки на спине, которые она так торопливо затягивала всего полчаса назад. Она была готова сбежать. Среди ночи. Одна. И он это понял. Но сейчас было не время говорить об этом. И он промолчал. Мейстер тем временем выпрямился и подошёл к ним. — Видимо, тепловой удар, — произнёс он негромко, вытирая руки чистой тряпицей. — Я дал ему лекарство, но его стошнило. Это ожидаемо, организм отторгает всё лишнее. Сейчас главное — давать ему воду. Много воды. И держать в прохладном месте. Жар должен спасть к утру, но за ним нужно следить. Я оставлю холодные компрессы и настойку, если снова начнёт тошнить, дайте ему пару капель, не больше. Лейна подняла голову и посмотрела на Мейкара. Глаза её всё ещё блестели от слёз, а на щеках остались влажные дорожки, но голос прозвучал твёрдо. — Надо отнести его ко мне. В моей спальне прохладнее. Там окна на восток, и к утру солнце не печёт так сильно. Мейкар кивнул, а потом перевёл взгляд на мейстера. — Значит, всё-таки тепловой удар? Эдмунд кивнул. — Он не первый за сегодня. Одна служанка тоже свалилась, прямо во дворе, когда помогала садовнику. Жара начинает давать свои плоды, мой принц. И боюсь, это только начало. Мейкар нахмурился и перевёл взгляд на Эймона, который всё ещё стоял у двери, бледный, испуганный, с покрасневшими глазами, сжимающий край рубашки побелевшими пальцами. — Иди в покои Дейрона, — произнёс он. — Там прохладнее. — Но там Эйрион! — воскликнул Эймон, и в его голосе прозвучал почти панический протест. Перспектива провести ночь в одной комнате со старшим братом, который вечно ворчал и дразнился, явно пугала его больше, чем сама жара. — Подвинутся, — отрезал Мейкар сухо. В его голосе не было и тени сомнения. — Здесь слишком тепло. Иди к ним. Быстро. Эймон открыл было рот, чтобы возразить, но, встретившись с отцовским взглядом, осёкся. Он бросил короткий, полный тревоги взгляд на Эйгона, потом на Лейну — словно искал поддержки, но она лишь едва заметно кивнула ему: "Иди". И он вышел. Его шаги, на этот раз медленные, неохотные и затихли в коридоре.

***

Дверь в покои Дейрона открылась с тихим скрипом. В комнате было темно, лишь тусклый свет от свечей в коридоре пробивался в дверную щель, выхватывая из мрака край кровати и скомканное одеяло на полу. Воздух был спёртым и жарким — здесь, как и во всём замке, духота не отступала даже ночью. Эймон проскользнул внутрь, стараясь не шуметь, но босые ноги всё равно предательски зашлёпали по каменному полу. — Какого чёрта? — раздался сонный, но уже раздражённый голос Эйриона. Он приподнялся на локте, щурясь в темноте. Свет из коридора падал на его растрёпанные волосы и злое, заспанное лицо. — Ты что здесь забыл? Эймон замер у двери, уже готовый развернуться и уйти. Он знал этот тон, знал, что спорить с Эйрионом, да ещё и разбуженным посреди ночи, дело заведомо проигрышное. Он уже взялся за ручку, как из дальнего угла комнаты донёсся другой голос, спокойный, чуть хриплый со сна. — Что за беготня была по коридорам? — спросил Дейрон. Он лежал на своей кровати, закинув руку за голову, и, кажется, даже не потрудился открыть глаза. Эймон сглотнул и тихо, почти шёпотом, ответил. — Эйгон... он словил тепловой удар. Ему было плохо, его тошнило. Лейна забрала его к себе... а меня отправили спать к вам. В комнате повисла тишина. Эйрион что-то пробормотал себе под нос, кажется, неразборчивое ругательство, и снова рухнул на подушку. — Тут и так жарко, как в печи, — проворчал он, отвернувшись к стене. — Ещё и гостей теперь принимай. Дейрон наконец открыл глаза и повернул голову в сторону Эйриона. — Эйрион, освободи ему кровать. Эйрион резко повернулся. — Чего блять?! — Ты прекрасно слышал, — всё тем же спокойным, почти ленивым тоном ответил Дейрон. — Кровать большая, места хватит, а твоя пусть достанется Эймону. — Это ещё почему? — возмутился Эйрион, уже приподнимаясь на локте. — Между прочим... — Между прочим, это мои покои, — перебил его Дейрон. — Ты здесь гость, как и он. Так что подвинься или иди спи на пол. Эйрион сверлил брата взглядом, долгим, испепеляющим, но тот уже снова закрыл глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Тогда Эйрион раздражённо схватил подушку и швырнул её в сторону брата, без предупреждения, резко, вкладывая в этот бросок всё своё недовольство. Но Дейрон, даже не открывая глаз, каким-то чудом увернулся, просто повернул голову в сторону, и подушка пролетела мимо, глухо ударившись о стену за его спиной. — Мимо, — произнёс он всё тем же сонным, почти ленивым тоном. Эйрион раздражённо вздохнул, откинул одеяло и перебрался на кровать Дейрона, бормоча что-то про то, что однажды он точно кого-нибудь придушит. Дейрон подвинулся, освобождая место, и теперь они лежали рядом — плечом к плечу, — как когда-то в детстве. Как до той ночи, которая изменила всё. Эймон тем временем забрался на освободившуюся кровать. Она была ещё тёплой от Эйриона, и от подушки пахло старшим братом Он уткнулся лицом в простыню, поджал ноги и затих, стараясь занимать как можно меньше места. — Спокойной ночи, — произнёс Дейрон в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. Ему не ответили. Но через несколько секунд в тишине раздался глухой звук удара, короткий, сдавленный, и следом приглушённый голос Дейрона. — Ты что, сдурел? Эйрион ничего не ответил, но Эймону показалось, что он скорее почувствовал, чем услышал, как старший брат самодовольно усмехнулся в темноте. Кажется, удар пришёлся куда-то под рёбра. Кажется, Дейрон этого заслужил. А может, и нет, но разбираться не было сил. Эймон закрыл глаза. Где-то в соседней кровати братья ещё какое-то время возились, пихались локтями и обменивались короткими, едва слышными ругательствами, но вскоре затихли. Дыхание всех троих стало ровным. Ночь продолжалась.

***

Мейкар принёс Эйгона в покои Лейны на руках, мальчик был лёгким, слишком лёгким для своих четырёх лет, и его голова безвольно покоилась на отцовском плече. Он был в полузабытьи, не спал, но и не бодрствовал, только тихо, едва слышно постанывал при каждом шаге. Лейна бросилась к кровати первой. Она быстро, почти судорожно стащила всё, что было на постели: тяжёлое покрывало полетело на пол, одеяло — следом, подушки — в угол. Оставила только тонкую простынь, которая хоть как-то дышала. Её пальцы дрожали, но двигались быстрее мысли, она не могла остановиться, не могла замедлиться. Потом метнулась к окнам. Все створки — настежь. Все ставни — распахнуты. Пусть ночной воздух, пусть даже такой тёплый и душный, хоть немного остудит эту комнату, хоть немного поможет её мальчику дышать. Мейкар тем временем опустил сына на кровать, осторожно, почти благоговейно, и смочил в тазу с холодной водой несколько тряпок. Он отжал их не до конца, чтобы влага осталась, и одну за другой положил Эйгону на грудь, на живот, на лоб. Мальчик вздрогнул от холода, захныкал, но не проснулся. — Тш-ш-ш, — прошептал Мейкар, и его грубая ладонь легла на голову сына. — Всё хорошо, Эйгон... Лейна поднесла стул, тот самый, на котором ещё недавно сидела Эсме, и поставила его у кровати. Мейкар опустился на него тяжело, всем весом, и замер, глядя на сына. Его лицо было непроницаемым, но Лейна видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших подлокотник. Как напряжены плечи. Как часто и неровно он дышит. Сама она сесть не могла. Нервы были на пределе, натянуты, как тетива, готовая лопнуть в любой момент. Она ходила по комнате — от кровати к окну, от окна к двери, — не в силах остановиться. Её всё ещё трясло. От страха. От вины. От пережитого. Ещё немного и мейстер понадобится уже ей самой. Она чувствовала, как внутри всё дрожит, как сердце колотится где-то у горла, как перед глазами плывут тёмные пятна. Лейна снова прошла от окна к двери и обратно. В третий раз. В четвёртый. Её пальцы теребили край халата, а взгляд то и дело возвращался к Эйгону, к его пылающим щекам, к мокрым тряпкам на груди, к слабому, прерывистому дыханию. Она не могла остановиться, не могла сесть. Каждую секунду ей казалось, что если она перестанет двигаться, то просто рухнет. — Лейна, — произнёс Мейкар. Она не услышала. Продолжала ходить. — Лейна, — повторил он громче. Она замерла и обернулась. Мейкар сидел на стуле у кровати, но смотрел не на сына, на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, но без привычного раздражения. Скорее — с тревогой. — Разденься, — сказал он. Лейна удивлённо посмотрела на него, не веря своим ушам. Брови её поползли вверх. — Что? — Сними, — бросил он, кивнув на её одежду. — Сапоги, штаны, халат. Всё. Ты в этом сваришься. Мне второго больного не надо. Лейна смотрела на него, но не двигалась. Не потому, что не хотела, просто тело не слушалось. Пальцы, ещё час назад ловко затягивавшие завязки, теперь казались деревянными. Она поднесла руку к поясу, но та дрогнула и упала. Мейкар заметил. Поднялся со стула, тяжело, всем телом, и подошёл. Без лишних слов отодвинул её руки в стороны и сам снял халат. Ткань упала на пол мягкой грудой. Он опустился на одно колено, прямо перед ней, и его рука легла на её сапог. — Держись, — коротко бросил он. Лейна оперлась на его плечо. Он стянул сапоги, один, второй, и поставил к стене. Поднялся, и его пальцы взялись за завязки её костюма для верховой езды — тот самый, со шнуровкой на спине, который она так торопливо затягивала несколько часов назад. Узлы поддавались туго. Он дёрнул раз, другой, завязка не шла. Тогда он просто наклонился ближе, почти касаясь её плеча, и принялся распутывать узел пальцами, медленно, сосредоточенно, хмурясь. Шнуровка наконец поддалась. Ткань ослабла, и костюм начал сползать с её плеч. Мейкар вдруг замер и обернулся через плечо — туда, где на кровати лежал Эйгон. Мальчик спал или был в забытьи, его дыхание оставалось частым, но ровным. Мокрые тряпки всё ещё лежали на его груди и животе, и он не шевелился. Убедившись, что сын не смотрит — да и не мог бы, Мейкар снова повернулся к Лейне. Его пальцы подхватили края костюма и потянули вниз. Тяжёлая ткань скользнула по её бёдрам и упала на пол, присоединяясь к халату и сапогам. Лейна осталась в одной тонкой сорочке. Мейкар старался не смотреть на неё, не из равнодушия, а из какого-то странного, почти старомодного уважения. Его взгляд скользил куда-то в сторону, на стену, на окно, на что угодно, только не на неё. Но его движения оставались уверенными и точными, ни одного лишнего прикосновения, ни одной заминки. Он потянулся к её лёгкому халату, что висел на спинке стула, но в последний момент передумал. Вместо этого он стянул с себя свой собственный халат — тонкий, почти невесомый, и накинул ей на плечи. Ткань была ещё тёплой от его тела и пахла им — кожей, вином и едва уловимым запахом мяты от чая. Сам он остался с голым торсом, только лёгкие штаны низко сидели на бёдрах. Лейна удивлённо подняла на него глаза. Он уже отвернулся, к столу, к кувшину с водой. Двигался молча, без лишней суеты: взял кувшин, налил воду в кубок и протянул ей. — Пей. Она кивнула и взяла кубок обеими руками. Сделала глоток. Вода была тёплой, но сейчас это не имело значения. Она пила, чувствуя, как влага смывает сухость в горле, как по телу разливается прохлада, настоящая или воображаемая, она не знала. Её взгляд скользнул по его обнажённой груди, по старым шрамам, по свежим ссадинам на ладонях, которые он так и не удосужился перевязать. Он стоял перед ней, сильный, уставший, родной и от этого тепла, такого простого и молчаливого, у неё снова защипало в глазах. Они сидели на стульях рядом с кроватью — по разные стороны, но достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Эйгон лежал между ними, и его дыхание постепенно становилось ровнее. Жар всё ещё держался, но мокрые тряпки делали своё дело — щёки мальчика уже не пылали так сильно, как час назад. За окном медленно светало, и первые бледные лучи пробивались сквозь распахнутые ставни, рисуя на каменном полу длинные серые полосы. Они молчали. Это было не напряжённое молчание, как за ужином, и не враждебное, как после ссоры. Просто два человека, которые слишком устали для слов. Просто отец и... Лейна. Просто ночь, которая наконец заканчивалась. Мейкар заговорил первым. Его голос прозвучал глухо — сказывалась бессонная ночь и всё пережитое за эти часы. — Ложись. Поспи. Я послежу за ним. Лейна покачала головой. Она даже не посмотрела на него — продолжала смотреть на Эйгона, на то, как поднимается и опускается его грудь. — Не смогу, — произнесла она тихо. — Даже если закрою глаза, не усну. Буду прислушиваться к каждому вздоху. Проверять, дышит ли он. Это... это сильнее меня. Мейкар не стал спорить. Он понимал. Она была нужна Эйгону — и себе самой. Ей нужно было видеть, что мальчик поправляется, что он дышит, что с ним всё будет хорошо. Иначе чувство вины, которое она носила в себе всю эту страшную ночь, сожрало бы её заживо. Повисла ещё одна пауза. Тишину нарушал только стрекот цикад за окном да тихое, чуть свистящее дыхание Эйгона. А потом Мейкар произнёс, негромко. — На ужине ты была в другом..., — сказал он. — А когда я вернулся, на тебе были сапоги и дорожный костюм. Зачем? Куда ты собралась? Лейна опустила глаза. Её пальцы сжались на краю его халата, который всё ещё окутывал её плечи. Она долго молчала, подбирая слова, а потом тихо ответила: — Не знаю. Просто... прочь. Куда угодно. Мне нужно было уйти… Она не договорила. Её взгляд упал на Эйгона, на его лицо, на мокрые тряпки, которые Мейкар заботливо поправлял каждые несколько минут, на то, как слабо, но ровно он дышит. И вдруг новая мысль пронзила её — острая, как удар ножа. — Я ведь могла уйти, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Если бы Эймон не пришёл... если бы я ушла на минуту раньше... я бы даже не знала, что он... что ему плохо. Я бы просто скакала по лесу, а он... а он бы... Она не смогла договорить. Слёзы хлынули с новой силой, уже не тихие, сдерживаемые, а настоящие, горькие, рвущиеся наружу. Она закрыла лицо руками и разрыдалась — плечи вздрагивали, дыхание сбилось, и она не могла остановиться. Вся тяжесть этой ночи, весь страх, вся вина, всё напряжение разом обрушились на неё. — Это всего лишь тепловой удар, — произнёс он негромко. — Слышишь? Ничего страшного.Он забудет об этом уже завтра. дети быстро забывают. Лейна не слушала. Она продолжала плакать, горько, уткнувшись лицом в ладони. Его слова доносились до неё словно сквозь толщу воды, она слышала их, но не воспринимала. Потому что дело было не в тепловом ударе. Дело было в ней. В её вине. В её страхе. В её бесконечной, изматывающей усталости. Мейкар понял это. Он замолчал на полуслове, глядя на неё — на её вздрагивающие плечи, на мокрые дорожки на щеках, на пальцы. И тогда он сделал то, чего она не ожидала. Он поднялся со своего стула. Обошёл кровать, медленно, тяжело, и остановился перед ней. Лейна не видела его, только слышала его шаги, чувствовала его присутствие рядом. А потом он протянул руки, взял её ладони и мягко, но настойчиво отвёл их от лица. Она сопротивлялась, не сильно, скорее по инерции, но он не отпускал. Держал её руки в своих, не давая снова спрятаться. А потом медленно опустил её руки вниз, а свои ладони положил по обе стороны от неё, на подлокотники стула, словно закрывая её от всего остального мира. И только потом наклонился и поцеловал её в висок. Легко, почти невесомо, туда, где когда-то багровел синяк. Потом в скулу, мокрую от слёз. Потом в уголок глаза, словно пытаясь остановить слёзы губами. Его движения были медленными, почти благоговейными, он не пытался соблазнить, не пытался отвлечь. Он просто хотел, чтобы она перестала плакать. — Всё, — прошептал он, уткнувшись лбом в её висок. — Хватит. Ты себя извела и меня заодно. Она всхлипнула и замерла. Его лицо было совсем близко, она чувствовала его дыхание на своей коже. А потом медленно, почти неосознанно, её взгляд скользнул к его губам. Она не планировала этого. Это вышло само, как вдох, как удар сердца, как что-то, над чем разум не властен. Его губы были совсем близко. И она вдруг поняла, что хочет, не страсти, не близости, не разрешения всех их споров. Просто поцелуя. Просто знать, что он здесь. Что он не ушёл. Что после всего, что они наговорили друг другу, он всё ещё рядом. Мейкар заметил этот взгляд. Его дыхание стало чуть чаще, а пальцы, сжимавшие подлокотники стула, побелели от напряжения. Он потянулся к ней, медленно, почти нерешительно, словно спрашивая разрешения. Словно боялся, что она оттолкнёт его снова, как тогда, за ужином. В полумраке покоев, освещённых лишь бледным предрассветным светом, его лицо казалось осунувшимся и уставшим, но глаза — глаза смотрели на неё с той самой нежностью, которую он так редко позволял себе показывать. Их губы почти соприкоснулись. Она чувствовала их тепло, прикрыла глаза. Уже подалась навстречу... И вдруг Эйгон застонал во сне. Они замерли одновременно. Мейкар отстранился первым, бросил быстрый взгляд на сына. Мальчик просто перевернулся на бок, что-то тихо пробормотал, какое-то детское, невнятное слово, и снова затих. Его лоб уже не пылал, как раньше, а дыхание было ровным и спокойным. Повисла тишина. Мейкар медленно выпрямился и отступил на шаг. Он ничего не сказал, да и не нужно было. Просто отвёл взгляд, словно пытался вернуть себе самообладание. — Ложись спать, — произнёс он наконец. — Я послежу за ним. — Тебе тоже нужно поспать, — ответила Лейна. — Ты не спал всю ночь. Мейкар кивнул, принимая её правоту, он уже собирался отойти к двери. Но Лейна вдруг заговорила снова. — Кровать большая, Мейкар. Он замер и обернулся. Она не смотрела на него, поправляла край его халата на своих плечах, избегая прямого взгляда. Светало, и первые лучи солнца уже пробивались сквозь распахнутые ставни, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. В этом мягком утреннем свете она казалась почти прозрачной — уставшая, бледная, но всё равно красивая. — Места хватит на троих, — добавила она. — Если хочешь... останься. Мейкар стоял неподвижно, глядя на неё. Он был без рубашки, его халат остался на её плечах, и в неверном утреннем свете старые шрамы на его груди казались почти серебряными. Потом медленно, почти нерешительно, он кивнул. Обошёл кровать с другой стороны, стараясь не потревожить сына, и осторожно лёг на самый край. Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Лейна проводила его взглядом. Потом поднялась со стула. Сняла его халат со своих плеч, медленно, словно нехотя расставаясь с этим теплом, и аккуратно повесила на спинку стула. Осталась в одной тонкой сорочке. Босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу, пока она обходила кровать. Она легла, с другой стороны, от Эйгона, осторожно, стараясь не потревожить мальчика. Эйгон лежал между ними. Его дыхание было ровным, лицо уже не пылало жаром, а пальцы одной руки во сне сжимали край простыни. Мейкар протянул руку поверх сына и положил ладонь на подушку рядом с головой Лейны — не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло её кожи. Она подняла глаза и встретила его взгляд. В этом взгляде не было ни упрёка, ни боли, ни недосказанных обид. Только тихая благодарность за то, что он здесь. За то, что они прошли эту ночь вместе. Он едва заметно кивнул ей и закрыл глаза. Она закрыла свои мгновением позже. За окном пели первые птицы, и новый день уже вступал в свои права. Но здесь, в этой комнате, время словно застыло, давая им короткую передышку перед тем, что ждало впереди.

***

Эйгон проснулся первым. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, словно пытаясь вспомнить, что вчера было. Жар прошёл. Голова больше не кружилась, и тошнота отступила. В комнате было светло, солнце уже вовсю заливало покои сквозь распахнутые ставни, и где-то за окном звонко перекликались птицы. Ему было скучно. Он покосился на отца, Мейкар спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и даже не шевелился. Его голая спина мерно вздымалась и опускалась, а растрёпанные волосы разметались по подушке. Потом перевёл взгляд на Лейну, она лежала на боку, подложив руку под голову, и дышала ровно и глубоко. Её лицо было спокойным, не таким, как ночью, когда она плакала и гладила его по голове мокрой тряпкой. Оба взрослых спали так крепко, что не заметили, как мальчик начал ёрзать. Эйгон перевернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Простыня сбилась, подушка съехала, но он этого даже не заметил. Потом попытался перелезть через отца, просто чтобы проверить, получится ли. Закинул одну ногу, потом вторую, уже почти перевалился через широкую спину, затаил дыхание, но не получилось. Мейкар приоткрыл один глаз. Увидел сына, который уже занёс ногу над его спиной и застыл, как нашкодивший котёнок, застигнутый над миской с молоком. Не тратя лишних слов, он просто протянул тяжёлую руку и придавил мальчика обратно к кровати. Широкой ладонью, поперёк живота, не сильно, но достаточно, чтобы Эйгон запищал от возмущения. — Па-а-ап! — взвизгнул он, и этот звонкий, совершенно здоровый голос разрезал утреннюю тишину. — Спи, — пробормотал Мейкар в подушку, не открывая глаз. Но Лейна уже вскочила. Сон слетел с неё мгновенно, она даже не поняла, проснулась ли, или тело сработало само, быстрее разума. Она схватила Эйгона за плечи и начала осматривать — лоб, щёки, грудь. Её пальцы ощупывали его лицо, шею, живот, быстро, судорожно, словно она боялась, что жар вернулся, пока они спали. Она прижала ладонь к его лбу, потом к щекам, потом к груди — везде прохладно, везде нормально. — Ты как? Голова болит? Тошнит? Пить хочешь? — вопросы сыпались один за другим, а руки всё не останавливались. Убедившись, что лоб прохладный, а щёки здорового розового цвета, она перевела дух — и тут же нахмурилась. — Эйгон, — произнесла она строго, глядя на мальчика, — больше не выйдешь из замка, пока солнце не уйдёт. Понял? Никакого леса. Никаких садовников. Никакой беготни по жаре. Будешь сидеть в библиотеке. Или в моих покоях или вообще в подвале, если понадобится. Эйгон надул губы и бросил умоляющий взгляд на отца, в поисках поддержки. Но Мейкар, всё ещё лежащий лицом в подушку, даже не пошевелился. Только его пальцы чуть сжались на простыне, то ли от сдерживаемой усмешки, то ли просто во сне. Поддержки не будет. Тогда мальчик вздохнул — тяжело, всем телом, с той особой обречённостью, на какую способны только дети, когда им запрещают носиться по жаре, и произнёс. — Хорошо, мам. Он сказал это просто, так, словно называл её так уже сотни раз. Словно это было самым обычным словом на свете. И тут же, не заметив, какой эффект произвели его слова, снова начал ёрзать, пытаясь выбраться из-под отцовской руки и хватки Лейны. Извивался ужом, пыхтел, пищал, пока наконец не высвободился. А Лейна замерла. Она смотрела на него, на его растрёпанные волосы, на румяные щёки, на то, как он беспечно болтает ногами, пытаясь сползти с кровати, и не могла вымолвить ни слова. Он даже не заметил. Для него это было естественно. Как дышать. Как звать отца. Как бежать на кухню за сладкими каплями. Мейкар, лежавший лицом в подушку, перестал дышать ровно, она заметила это по тому, как на мгновение напряглись его плечи. Он не спал. Он слышал. Эйгон тем временем уже сполз с кровати, шлёпнулся босыми пятками на каменный пол и, не оглядываясь, понёсся к двери. — Я на кухню! — крикнул он на бегу. Дверь хлопнула. В комнате воцарилась тишина. Солнце заливало покои ярким утренним светом, и в этом свете кружились пылинки, потревоженные бегством Эйгона. Лейна медленно повернула голову и посмотрела на Мейкара. Он всё ещё лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и со стороны могло показаться, что он снова уснул. Его голая спина была неподвижна, дыхание — ровным и глубоким. Но она знала: не спит. Слышал. Слишком уж старательно он изображал спящего. И только она об этом подумала, как он перевернулся на спину. Движение вышло тяжёлым, медленным, сказалась бессонная ночь и раннее пробуждение. Вздохнул. Открыл глаза, мутные, сонные, с покрасневшими белками, и встретил её взгляд. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А потом уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли просто от того, что он увидел её лицо. — Я думал, первым будет Эймон. Лейна не нашлась, что ответить. Она только тихо, почти беззвучно прошептала, глядя куда-то в простыню. — Он назвал меня мамой... Мейкар моргнул. Медленно. Сонно. — Я слышал, — произнёс он. Лейна замерла, она вдруг остро осознала, что они снова в одной постели. Что Эйгон только что убежал, а они остались вдвоём, как тогда, до ссоры. И это осознание ударило в щёки жаром. Она отвела взгляд, сначала в сторону, потом вниз, на простыню, на свои пальцы, всё ещё сжимавшие её край. Подняла руку и неловко потёрла шею, та затекла после долгой ночи, проведённой в одной позе, но сейчас это движение было скорее попыткой занять себя хоть чем-то, спрятаться от его взгляда. Пальцы скользнули по коже, разминая напряжённые мышцы, а сама она упорно смотрела куда угодно, только не на него. Мейкар заметил это. Он чуть повернул голову, сначала в одну сторону, разглядывая её профиль, потом в другую, словно пытаясь заглянуть в лицо, которое она так старательно прятала. Его взгляд скользил по ней, по растрёпанным волосам, по раскрасневшимся щекам, по ресницам, которые дрожали, когда она моргала. По тому, как её пальцы всё ещё мяли затекшую шею, нервно, рассеянно, словно она забыла, что делает. Он смотрел на неё долго, слишком долго для человека, который якобы только что проснулся. Смотрел так, словно мог бы любоваться ею вечно. Его ладонь чуть дрогнула на простыне, единственное движение, которое выдавало, что он не каменный. Но он не двинулся с места. Не потянулся к ней. Просто смотрел и молчал. И от этого молчания было только жарче. Лейна не выдержала первой. Отвернулась к окну, где солнце уже заливало подоконник ярким утренним светом. За её спиной Мейкар тихо вздохнул, и она услышала, как он снова перевернулся на живот, устало, тяжело, всем телом. За её спиной Мейкар завозился, переворачиваясь на другой бок, и вдруг проворчал. — У тебя кровать жёстче, чем у нас. Она замерла, и потом до неё дошло. Он спал здесь впервые. За всё время их жизни в Летнем замке — впервые. Она спала в их покоях. А теперь он остался здесь, в её постели, и ворчит на жёсткий матрас, как будто это имеет значение. — Спи, — произнесла она тихо. — Я пойду, нужно проверить, как там Эйгон и Эймон. Он не ответил. Только пробормотал что-то неразборчивое в подушку. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким. Уснул. Она посидела ещё немного, глядя на солнечные зайчики на стене, на то, как пылинки кружатся в лучах света. Потом осторожно, стараясь не шуметь, поднялась с кровати. Подошла к окну и тихо, почти беззвучно задёрнула шторы. Комната погрузилась в мягкий полумрак, ровно такой, чтобы можно было спать дальше. Она обернулась. Мейкар лежал всё в той же позе — на животе, уткнувшись лицом в подушку, и даже не пошевелился. Она позволила себе задержать на нём взгляд чуть дольше, чем обычно. Потом так же тихо прошла к ширме в углу комнаты, переоделась в лёгкое дневное платье, которое подвернулось под руку. Волосы, спутанные после сна, собрала в простую косичку, без зеркала, без помощи служанки, просто чтобы не мешали. Несколько быстрых движений и готово. И только после этого тихо вышла из комнаты, притворив за собой дверь.