Клятва

***

Казалось бы, после той страшной ночи всё должно было наладиться. Возможно, так думал сам Мейкар, и она. Но это было не перемирие. Это была тишина — и тишина эта оказалась громче любой ссоры. Две недели тянулись бесконечно, словно время решило испытать их на прочность. Они не ругались — нет. Разговаривали спокойно, даже тепло, но лишь тогда, когда на них смотрели. За завтраком, в окружении мальчиков. Во дворе, где садовник Олен докладывал о завершении работ. На галерее, где слуги сновали туда-сюда. Стоило им остаться наедине и между ними повисала странная, неловкая пауза. Не враждебная, хуже. Такая, какая бывает у пожилых супругов, которые уже всё сказали друг другу много лет назад и теперь лишь обмениваются дежурными фразами о погоде и ужине. А потом каждый уходил в свою одинокую, душную, слишком жаркую спальню, где сон не шёл, а мысли крутились по кругу, как надоедливые мухи. Королевский садовник Олен вместе со своими работниками и слугами закончил всё за неделю, даже быстрее, чем обещал. Сад теперь раскинулся у восточной стены замка, ровные ряды ещё неокрепших кустов, клумбы с розами и лавандой, молодая трава, которую приходилось поливать дважды в день. Оставалось самое главное — полив. Надеяться на дождь в такую жару было безумием, но Лейна всё равно каждый вечер смотрела на небо — не соберутся ли тучи, не потемнеет ли горизонт. Ей казалось, что эта жара никогда не кончится, что само солнце заключило с замком какой-то жестокий договор. Даже Мейкар, которого раньше забавляла её реакция на южный зной — эти вечно распахнутые окна, мокрые тряпки на шее, тяжёлые вздохи, теперь и сам начал напрягаться. Он стал раздражительным. Если раньше он мог рявкнуть на кого-то из гвардейцев, то теперь попадало почти всем: слугам, конюхам, даже мейстеру, который всего лишь сообщил, что жара продержится ещё как минимум месяц, а то и дольше. С чем это было связано — не ясно. Может быть, виной всему была жара, бесконечная, изматывающая, от которой не спасали даже толстые каменные стены. Может быть, отсутствие нормального сна, он ворочался до рассвета, а когда проваливался в дрёму, ему снилась она. Может быть, нехватка рядом Лейны, он не прикасался к ней уже две недели, и каждая ночь в раздельных постелях давалась тяжелее предыдущей. А может быть, мысли — те самые, которые как огонь пожирали его изнутри, сжигали дотла всё, что он пытался выстроить за день. Мысли о ней, о детях, о том, что Эйгон теперь зовёт её "мама", а он сам до сих пор не назвал её даже женой. Не по-настоящему. Не так, как она заслуживала. А может, всё вместе. Лейна старалась не думать об этом. Она следила за мальчиками и если Эймон слушался, он вообще стал тише и послушнее после той ночи, словно чувствовал какую-то свою, детскую ответственность за случившееся, то Эйгон... Эйгон буквально издевался над ней. Он был везде и сразу. Стоило ей отвернуться, он уже на конюшне, гладит Грома. Стоило прикрикнуть, он уже в саду, копается в земле с помощниками Олена. Она объясняла, что после теплового удара нельзя носиться по жаре, умоляла его посидеть в библиотеке, грозилась запереть его в подвале — он не слушал. Даже Мейкар не имел на него управы, когда отец придавил его к кровати тяжёлой рукой, Эйгон просто вывернулся и через пять минут уже был на кухне. Это был не ребёнок — это был маленький дракон, которого невозможно было остановить. И всё же, когда он в очередной раз называл её "мама" — просто, мимоходом, как что-то само собой разумеющееся, у Лейны сжималось сердце. Она не показывала виду. Но каждый раз, когда это слово слетало с его губ, она чувствовала, как внутри что-то теплеет и одновременно, как что-то саднит. Потому что она не была ему матерью, не так, как хотела бы. Впервые Эйрион услышал это за завтраком. Он редко ел с семьёй, обычно его можно было найти либо на тренировочном дворе, где он до изнеможения рубился с гвардейцами, либо у конюшен, где он снова и снова пытался усмирить своего норовистого коня. Но именно в тот день он решил "порадовать" семью своим присутствием — то ли от того, что проголодался, то ли от того, что жара загнала его в замок. Он сидел в дальнем конце стола и молча ел. От него веяло привычной угрюмостью, и никто не пытался заговорить с ним первым. Лейна тем временем пыталась утихомирить Эйгона — мальчик ёрзал на стуле, клевал носом в тарелку и то и дело поглядывал на дверь. Ему не сиделось на месте, за окном сияло солнце. Еда его не интересовала, он хотел поскорее вырваться из-за стола и бежать во двор, подальше от предстоящих уроков с мейстером. — Я не хочу есть, — заныл он, отодвигая тарелку. — Я лучше пойду, меня там ждут. — Никто тебя там не ждёт, — спокойно ответила Лейна, пододвигая тарелку обратно. — Сначала поешь и попей воды. После того, что было, ты должен пить больше всех. — Я уже здоровый! — возмутился Эйгон, но под её взглядом осёкся. Он знал этот взгляд. Спорить с ней, когда она говорила таким тоном, было бесполезно, проще съесть и убежать. Он вздохнул, надулся, но ложку взял и тихо, почти шёпотом, пробормотал. — Хорошо, мама. Он сказал это так просто, так естественно, словно это слово было с ним всегда. Словно он и не знал, что когда-то называл её иначе. Стул Эйриона отъехал назад с резким, пронзительным скрежетом. Лейна подняла голову. Он уже стоял — прямой, напряжённый, с побелевшими скулами. Его глаза, тёмные и колючие, встретились с её глазами — всего на мгновение, но в этом взгляде было столько невысказанного, что она почувствовала его почти физически. Потом он молча, не объясняя причин, вышел из зала. Его шаги были быстрыми и тяжёлыми, и дверь за ним закрылась громче, чем следовало. За столом повисла тишина. Эйгон, ничего не заметивший, продолжал ковыряться в каше. Эймон тревожно переводил взгляд с двери на Лейну и обратно. Мейкар даже не пошевелился. Он продолжал есть — медленно, размеренно, словно ничего не произошло. Но Лейна заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали нож. Он поймал её взгляд и коротко, едва заметно мотнул головой "не обращай внимания". Лейна опустила глаза. Она и так знала, что Эйриону она не нравилась. Он никогда не был с ней груб, по крайней мере, открыто, но в его взглядах, в его молчании, в том, как он избегал оставаться с ней наедине, читалось что-то, чего она не могла не замечать. Не вражда. Скорее — стена. Он не принимал её. И это "мама", вылетевшее из уст младшего брата, лишь сильнее утвердило его в этом. Словно Лейна посягнула на что-то священное, на что не имела права. Она не стала обсуждать это с Мейкаром. Но вечером, оставшись одна в своей спальне, долго стояла у окна и смотрела на звёзды. Ей было больно, не от того, что Эйрион ушёл. А от того, что он, возможно, был прав. Она заняла чужое место. И, возможно, никогда не сможет занять его по-настоящему.

***

Лейна вышла на улицу, чтобы проведать Луну. Она делала это каждый день, иногда утром, иногда вечером, когда солнце уже не палило так беспощадно. Ей нужно было видеть свою кобылу, касаться её тёплой шеи, слышать её тихое, успокаивающее фырканье. Луна была её отдушиной, тем единственным, что осталось только её, нетронутым, неприкосновенным. Она переживала, что кобыле будет плохо в такую жару. Конюшня, хоть и стояла в тени башни, всё равно прогревалась так, что даже каменные стены казались горячими на ощупь. Лейна уже несколько дней назад велела конюхам наливать всем животным как можно больше воды — пусть пьют вволю, пусть охлаждаются, лишь бы продержались до спада жары. Не дойдя до конюшни всего нескольких шагов, она увидела, как к ней бежит конюх, тот самый, которого она приметила ещё в первый день. Он был растрёпан, рубаха на спине взмокла от пота, а на лице сияла широкая, почти глупая улыбка. Он тяжело дышал, словно бежал через весь двор, и, добежав, суетливо поклонился. — Принцесса! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Тише, — произнесла Лейна, поднимая руку в успокаивающем жесте. — Отдышись. В чём дело? Он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, и указал взглядом на конюшню. В его глазах горел странный, почти лихорадочный восторг, так смотрят люди, которые только что узнали хорошую новость и спешат поделиться ею с тем, кому она, по их мнению, должна принести радость. — Ваша кобыла, принцесса... — он перевёл дыхание и выпалил: — Она всё-таки жеребилась! Мы не были уверены, думали, просто от жары отказывается от еды, а сегодня осмотрели её. У Луны будет жеребёнок. Лейна замерла. Её рука, до этого спокойно лежавшая на поясе, медленно опустилась. Она смотрела на конюха, не в силах поверить услышанному. Луна. Её Луна. Беременна. И она — хозяйка — узнаёт об этом последней. — Что вы имеете в виду? — произнесла она, и голос её стал чужим, холодным, далёким. — Луна была закрыта от других. Я сама распорядилась, чтобы её держали отдельно. Как вообще вышло, что её покрыли? Конюх осёкся. Восторг на его лице сменился растерянностью, а потом страхом. Он явно ожидал другой реакции и теперь не понимал, что сделал не так. — Кто дал вам право трогать мою кобылу? — продолжила Лейна, и каждое слово падало, как удар хлыста. — Когда это произошло? Конюх тяжело сглотнул. Его кадык дёрнулся, а ноги начали нервно отбивать дробь по каменной брусчатке, он переминался с пятки на носок, не зная, куда деть руки, куда спрятать взгляд. — Месяца два назад, моя принцесса... — пробормотал он, опуская голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. — Я думал, вы знаете, мы бы никогда не посмели без приказа. Принц Мейкар дал добро. Сказал — пусть Гром покроет Луну. Мы и сделали. Лейна выпрямилась. Её спина стала прямее клинка, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Мейкар. Снова он. Сначала их уговор — этот мучительный, бесконечный уговор, который держал их на расстоянии друг от друга. Потом его слова: "выбора нет" — слова, которые звучали как приговор. А теперь — Луна. Он снова всё решил за неё. Снова распорядился тем, что принадлежало только ей, даже не спросив. Даже не поставив в известность. Трогать Луну без её разрешения не имел никто. Даже он. Особенно он. Она ничего не ответила конюху. Просто развернулась и молча, с каменным лицом, двинулась к замку. Её шаги были быстрыми и тяжёлыми, и каждый из них эхом отдавался в тишине двора. Дейрон сидел в тени старого дуба у входа, он, кажется, дремал, разморённый жарой, но, услышав шаги, приоткрыл один глаз. Его взгляд скользнул по лицу Лейны, по её сжатым челюстям, по побелевшим костяшкам пальцев. Он слишком хорошо знал это выражение, ничего хорошего оно не предвещало. Лейна влетела в зал, где Мейкар разбирал какие-то бумаги вместе с мейстером. Старик стоял рядом, зачитывая что-то из длинного свитка — кажется, отчёт о запасах зерна или что-то столь же скучное, но осёкся на полуслове, когда дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Лейна, не обращая внимания на Эдмунда, подошла к столу и с грохотом ударила по нему обеими ладонями. Бумаги подпрыгнули, чернильница покачнулась, и несколько тёмных капель упало на столешницу. — Как ты посмел?! — прокричала она. Голос её звенел от ярости, и даже свечи на столе дрогнули от этого звука. Мейкар удивлённо поднял голову. Он явно не понимал, о чём речь. Его брови сошлись на переносице, а взгляд заметался между ней и мейстером, словно искал подсказку. — Ступай, Эдмунд, — коротко бросил он, не глядя на старика. — Нет! — отрезала Лейна, не дав мейстеру сделать и шага. — Пусть останется, пусть все слышат. Пусть все знают, что ты делаешь за моей спиной! — Она снова перевела взгляд на мужа, и в её глазах горел тот самый северный лёд, который он так хорошо знал и который всегда предвещал бурю. — Ты отдал приказ покрыть Луну. Мою Луну! Без моего ведома! Как ты посмел?! Мейкар непонимающе посмотрел на Лейну. Он нахмурился, не гневно, а скорее растерянно, и в глазах промелькнуло искреннее недоумение. — Я не давал добро на это, — произнёс он. Но мейстер покашлял — тихо, деликатно, прикрыв рот ладонью. Этот звук в наступившей тишине прозвучал как гром. Лейна и Мейкар одновременно обернулись на старика. Эдмунд стоял, опустив глаза, и вид у него был такой, словно он очень не хотел говорить то, что собирался сказать. — Прошу простить, мой принц... — произнёс он тихо, — ...но вы дали. Я присутствовал при этом разговоре. Мейкар раздражённо посмотрел на него. Его глаза сузились, а челюсть сжалась. — Нет, — отрезал он уверенно. — Я бы запомнил. Но мейстер лишь поджал губы и чуть покачал головой, не из упрямства, а с той спокойной, усталой уверенностью, какая бывает у стариков, которые слишком хорошо знают, как работает память занятых людей. Лейна нервно усмехнулась. Она скрестила руки на груди и перевела взгляд с мейстера на мужа. — Даже мейстер знает, что ты отдал приказ, — произнесла она холодно. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты распоряжаешься всем, моим телом, моим будущим, а теперь и моей лошадью. Что дальше, Мейкар? Эдмунд заметно смутился. Его пальцы нервно затеребили край свитка, который он всё ещё держал в руках, а взгляд заметался между принцем и принцессой, не зная, на ком остановиться. Он был старым человеком, повидавшим многое при дворе, но такие разговоры, где речь шла явно не только о лошади, заставляли его чувствовать себя неловко. Он кашлянул в кулак — тихо, деликатно, и переступил с ноги на ногу. — Боюсь, моя принцесса, вы не совсем верно понимаете ситуацию, — произнёс он осторожно, старательно глядя куда-то в угол, подальше от лиц обоих супругов. — Как такового приказа не было. Конюхи сказали, что нужно покрыть Луну, и спросили разрешения. Принц, как мне помнится... — старик запнулся, подбирая слова, и его щёки чуть порозовели, — ...кивнул. Просто кивнул. Боюсь, он даже не вслушался в вопрос. В зале повисла тишина. Лейна перевела взгляд на Мейкара. Тот сидел, нахмурившись, и теперь на его лице читалось не раздражение, а растерянность, смешанная с досадой на самого себя. Он прикусил губу, резко, до побеления, и Лейна сразу узнала этот жест. Так он делал всегда, когда нервничал или был расстроен, но не мог позволить себе показать это словами. — Я не помню, — повторил он глухо. — Но если мейстер говорит, что так было... значит, так было. Он перевёл взгляд на Лейну и на мгновение замолчал, подбирая слова. Это давалось ему с трудом, она видела это по тому, как напряглись желваки на его скулах, как он сжал челюсть, прежде чем заговорить снова. — Я не хотел, это вышло случайно. — Он выдержал её взгляд и добавил, уже твёрже: — Я бы никогда не стал решать такое без тебя. Он не оправдывался. Не просил прощения. Просто говорил правду, как умел. Коротко и сухо. Лейна с горечью покивала, словно пробуя на вкус эту новую правду. Мейкар не помнил, он даже не вслушался. Её Луна, её подарок, её единственная отдушина в этом душном замке, а для него это был просто кивок, случайный, ничего не значащий. Она уже собиралась уйти, не желая продолжать этот разговор, как мейстер вдруг остановил её. — Вороны прилетели, моя принцесса, — произнёс он, явно стараясь перевести тему и разрядить обстановку. Его голос звучал почти виновато, словно он чувствовал себя ответственным за эту неловкую сцену. — Вам пришло три письма. Лейна обернулась и молча протянула руку, старик осторожно, почти благоговейно вложил три свёрнутых пергамента в её ладонь. Она сжала их, не глядя, чуть смяв края. Бумага хрустнула под её пальцами, но она не обратила на это внимания. Всё, чего она сейчас хотела — уйти. Остаться одной. Переварить всё, что только что узнала. Она торопливо вышла из зала и быстрым шагом направилась в свои покои. Все, кто попадался ей на пути, слуги, гвардейцы, поспешно расходились в стороны и склоняли головы. Если в любой другой день Лейна могла улыбнуться, кивнуть, даже перекинуться парой фраз с кем-то из них, то сейчас она просто шла вперёд, не замечая никого. Её лицо было каменным, взгляд устремлённым в одну точку, а шаги, такими быстрыми и тяжёлыми, что, казалось, она готова была снести любого, кто встанет у неё на пути. Мейкар последовал за ней почти сразу. Он лишь успел бросить мейстеру через плечо: "Позже", и уже шагал следом, широкими, размашистыми шагами, сокращая расстояние между ними. Слуги, только что уступившие дорогу принцессе, теперь жались к стенам ещё сильнее, вид принца, идущего следом с мрачным, сосредоточенным лицом, не предвещал ничего хорошего. Никто не решался поднять глаза. Лейна влетела в покои и уже хотела захлопнуть дверь за собой, как вдруг почувствовала сопротивление. Ладонь Мейкара проскользнула в щель, широкая, твёрдая, и упёрлась в дерево изнутри, не давая двери закрыться. Он стоял в проёме, тяжело дыша, и смотрел на неё. Их разделяла только дверь и его рука, которой он перегородил путь к её одиночеству. Она надавила сильнее, но он не убрал ладонь. Дверь дрогнула, но не закрылась. Лейна упёрлась в неё плечом, чувствуя, как от напряжения дрожат мышцы, но Мейкар был сильнее, он держал дверь одной рукой, даже не сдвинувшись с места. — Убери руку, — процедила она, не оборачиваясь. — Нет, — ответил он. Голос его был низким и спокойным. — Ты выслушаешь меня. Лейна надавила сильнее, всем телом, вкладывая в это движение всю свою злость. Дверь дрогнула, но не поддалась. Его ладонь, упиравшаяся в дерево, была как стальной засов, не сдвинуть, не обойти. Она упёрлась ногами в каменный пол, чувствуя, как каблуки скользят по плитам, оставляя едва заметные царапины, но дверь не двигалась. Он был сильнее и оба это знали. Мейкару это надоело. Он толкнул дверь, легко, одним движением, даже не напрягаясь, и Лейна, не ожидавшая этого, отступила на пару шагов назад. Её каблуки проехались по каменному полу с громким, противным скрежетом. Он вошёл в покои и закрыл дверь за собой. Теперь они стояли друг напротив друга — запыхавшаяся, разъярённая она и спокойный, мрачный он. Лейна ткнула пальцем ему в грудь — резко, сильно, так, что он едва заметно покачнулся, хотя, конечно, не от силы удара, а от неожиданности. Её глаза горели, а голос, когда она заговорила, дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Уходи, Мейкар! Ты хоть понимаешь, что я сейчас готова тебя ударить? Мейкар даже не пошевелился. Её палец всё ещё упирался в его грудь, а он просто смотрел на неё сверху вниз, спокойно, без гнева. — Бей, — произнёс он ровно. — Если тебе станет легче, ударь меня. Она прижала пальцы к вискам, чувствуя, как в них стучит кровь, и добавила уже тише, с горечью, которая прорвалась сквозь гнев. — Боги, дайте мне сил. Ты невозможен. Ты просто невозможен, Мейкар. Мейкар молчал. Его челюсть сжалась, а взгляд на мгновение ушёл в сторону, не от страха, а от того, что он не знал, куда деть глаза. Он не умел извиняться. Ему всегда легче было действовать, чем говорить. Но сейчас действия были бессильны. — Я правда сожалею, — произнёс он наконец. Голос его был глухим, почти чужим. Лейна тихо засмеялась. Это был невесёлый, горький смех, короткий, похожий на всхлип. Она покачала головой, всё ещё стоя перед ним, всё ещё не отводя взгляда, и произнесла, тихо, почти шёпотом. — Ну хоть одна из нас обретёт радость материнства. Спасибо, Мейкар. Он замер. Всё его тело напряглось, как натянутая тетива. Он понял, о чём она. Луна. Жеребёнок. То, что он отнял у неё, право стать матерью, теперь получила её кобыла. По его же приказу, по его кивку, которого он даже не помнил. Его руки безвольно опустились вдоль тела. Он смотрел на неё, на её горькую, дрожащую улыбку, на влажные глаза, которые она отказывалась вытирать, и не мог найти ни одного слова. Всё, что он мог сказать, казалось жалким. Всё, что он мог сделать — уже было сделано. И всё это было неправильно. Лейна всё ещё стояла, сжимая письма в кулаке. Гнев на Мейкара не утих, он просто отошёл на второй план, уступив место растерянности и горькой иронии. Луна, её Луна, обретёт радость материнства. А она сама, нет. По крайней мере, не сейчас. Может быть, никогда. Она медленно разжала ладонь и опустила взгляд на три смятых письма. Три послания. Три вести из внешнего мира, который, казалось, забыл о ней. — Уходи, — произнесла она глухо, не оборачиваясь. — Мне нужно прочитать письма. Мейкар не двинулся с места. — Я не уйду, — ответил он. Голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Пока ты не скажешь, что там. Она резко обернулась. — Это не твоё дело. — Ты — моя жена. Всё, что касается тебя, — моё дело. Лейна сжала челюсти и отвернулась, не желая продолжать спор. Она опустила взгляд на письма. Первое она узнала сразу, печать Таргариенов, аккуратная, с драконом, расправившим крылья. От Джены или, может быть, от королевы Мирии. Лейна уже предчувствовала содержимое, вопросы о здоровье, надежда на скорые новости о наследнике, осторожные намёки, завёрнутые в тёплые слова. Второе письмо заставило её замереть. Печать дома Старков. Лютоволк, застывший в вечном беге. Неужели брат наконец решил ей написать? Или матушка — вдруг, неожиданно, почувствовала что-то и решила проявить материнские чувства, которые так старательно прятала все это время? Сердце Лейны на мгновение дрогнуло, она сама не знала, чего хочет больше: чтобы это был Берон с вестями о Севере, или чтобы это была Алис, которая наконец вспомнила, что у неё есть дочь. А третье письмо... Глаза Лейны расширились. Словно молния ударила прямо в сердце — быстро, ослепительно, без предупреждения. Она надеялась, что ей показалось. Что это игра света, усталость, жара, что угодно. Но глаза не врали, и разум тоже. На пергаменте красовалась печать дома Дондаррионов — пурпурная молния на чёрном поле. Руки её задрожали. Она смотрела на печать, не в силах отвести взгляд, и в голове билась одна-единственная мысль: «Неужели у него хватило наглости?» После всего, что он сделал. После того, как Мейкар изувечил его на ристалище. После того, как она сама прострелила ему плечо в шатре и велела передать матери, что у той больше нет дочери. Неужели он всё ещё смеет писать ей? О чём? С угрозами? С мольбами? С очередным безумным признанием в любви? Лейна отвернулась от Мейкара. Не потому, что испугалась — нет. Она просто не хотела показывать ему ни своё лицо, ни эти письма. Всё, что она чувствовала сейчас, гнев, горечь, растерянность, было слишком личным, слишком оголённым, чтобы делить это с ним. Она стояла к нему спиной, и её плечи были напряжены, а пальцы, сжимавшие пергамент, побелели так, что костяшки проступили сквозь кожу. Мейкар заметил, как изменилась её осанка. Он всё ещё стоял у двери — той самой, которую только что закрыл, и смотрел на неё. — Лейна? — произнёс он, и голос его прозвучал напряжённо. — Что там? Девушка не ответила. Просто продолжала смотреть на письмо, сжимая его в пальцах так, что бумага захрустела. Ей казалось, что само это послание жжёт ей кожу, как яд, как отрава, как напоминание о том, что прошлое никогда не отпускает до конца. Мейкар всё ещё стоял у двери, но её молчание пугало его больше, чем любые крики. Он видел, как напряглась её спина, как дрогнули плечи, как пальцы, сжимавшие пергамент, смяли его почти безотчётно, — и этого было достаточно. Он сорвался с места — быстро, широкими шагами, — и нервно выхватил из её пальцев то письмо, что удерживало её взгляд. Она не сопротивлялась. Её пальцы просто разжались, словно она сама хотела избавиться от этого послания. Он развернул пергамент и замер. Его лицо, только что разгорячённое спором, в один миг словно остыло, не побледнело, но стало жёстким, застывшим, как маска. Пурпурная молния на чёрном поле. Дондаррион. Он посмотрел на печать и Лейна увидела, как что-то изменилось в его лице. Не вспышка, не огонь. Хуже. Холод. Такой же, какой был у него там, на ристалище, перед тем как он поднял булаву. Его челюсть сжалась, пальцы стиснули пергамент, и бумага захрустела, резко, сухо. Он не смотрел на неё. Он смотрел на печать Дондаррионов, и Лейна поняла, он сейчас разорвёт письмо. Просто разорвёт, не читая, и выбросит. Потому что для него всё, что связано с этим именем, подлежало уничтожению. — Мейкар, не надо! — Лейна подалась вперёд и перехватила его руку обеими ладонями, вцепляясь в его запястье так, словно от этого зависела её жизнь. Он замер. Её пальцы были холодными, она всегда мёрзла, когда нервничала, и от этого неожиданного прикосновения он вздрогнул. Посмотрел на неё, непонимающе, раздражённо. Его глаза всё ещё горели тем самым холодным огнём, а пергамент всё ещё был зажат в его пальцах, готовый разорваться в любой момент. — Зачем тебе это? — произнёс он. Голос его был низким и опасным, Лейна услышала, — напряжение, которое он с трудом сдерживал. — Зачем тебе читать то, что он написал? После всего, что он сделал? — Я хочу знать, — ответила Лейна твёрдо. — Я должна знать, если он посмел написать мне, я должна знать, что там. — Это может быть что угодно, — процедил Мейкар сквозь зубы. — Очередное безумное признание. Угрозы. Ложь. Ты правда хочешь это читать? Лейна потянулась к письму, но Мейкар просто поднял руку выше — молча, даже не глядя на неё. Этого хватило. Она была ниже, и он пользовался этим без всякого усилия, как пользуются очевидным преимуществом, даже не задумываясь. Она вытянулась в струну, привстала на цыпочки, пальцы скользнули по воздуху в каком-то жалком сантиметре от пергамента, и она услышала, как хрустнула бумага в его кулаке. Он держал письмо так, словно оно всё ещё представляло угрозу, не для него, для неё. Тогда она отступила. Каблуки стукнули по каменному полу. Она выпрямилась, поправила сбившееся платье, не глядя, и подняла на него глаза. Её грудь вздымалась от частого дыхания, но голос, когда она заговорила, был спокойным. Почти ледяным. — Хватит, Мейкар, — произнесла Лейна. Голос её дрогнул, но она справилась. — Ты ведёшь себя как малое дитя. Мейкар прищурился. Ничего не ответил, только пальцы его сжались ещё сильнее, и пергамент захрустел, сминаясь в кулаке. Лейна невольно сжалась, не от страха, а от того, как быстро он мог уничтожить то, что она даже не успела прочитать. Она выдохнула и заставила себя говорить спокойно. — Не хочешь давать мне прочитать, хорошо. Но я должна знать, что там. Я не буду прятаться от прошлого. Я не ты, Мейкар. Мейкар замер. Её последние слова задели его — она видела это по тому, как дрогнули его ресницы, как напряглись желваки на скулах. Но он ничего не ответил. Просто развернул письмо — резко, одним движением, едва не порвав пергамент по сгибу, и начал читать. Его глаза быстро бегали по строкам, и Лейна видела, как постепенно меняется его лицо. Ярость, только что горевшая в его взгляде, уступала место недоумению. Брови чуть сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. Потом он перевернул письмо — видимо, текст был на обеих сторонах, и его плечи, до этого напряжённые, словно готовые к бою, медленно опустились. Ярость ушла. — Это не Манфред, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Это его отец. Лейна замерла. Слова повисли в воздухе, и она не сразу осознала их смысл. — Что? — выдохнула она, не веря. Мейкар опустил руку и протянул ей письмо. Она взяла его дрожащими пальцами — пергамент был тёплым от его рук, слегка смятым по краям, и начала читать. Почерк был старомодным, неровным, с наклоном влево. Так пишут люди, которые давно не держали перо в руках — не потому, что разучились, а потому, что обычно за них это делают мейстеры или помощники. Но это письмо лорд Дондаррион решил написать сам, собственной рукой. И каждая дрожащая буква, каждый неровный штрих говорили о том, чего ему это стоило. Старый человек, который, должно быть, сел за это письмо после долгого молчания и стыда. После того как узнал правду о том, что натворил его сын и понял, что молчать больше нельзя. Он просил прощения. За своего Манфреда. За то, что не смог остановить его, что слишком поздно узнал правду. За то, что, как отец, провинился в воспитании и теперь вынужден нести этот позор до конца своих дней. Каждое слово было пропитано стыдом, тем самым, который заставляет старых людей склонять голову перед теми, кто вдвое младше. Он писал, что долго не решался на это послание — слишком стыдно было признать, что его сын оказался способен на такое. Но теперь, когда всё вскрылось, он не мог молчать. Лейна опустила письмо. Её руки дрожали, но не от страха, от удивления и от странного, горького облегчения. — Ему доложили, — произнесла она тихо, поднимая глаза на Мейкара. — Кто-то всё ему рассказал. Но разве... разве всё не должно было остаться в секрете? Ты говорил, что король велел не разглашать. Мейкар молчал. Его челюсть была сжата, и Лейна видела, как на скулах снова заходили желваки. Он не отвечал, и это молчание было красноречивее любых слов. Она поняла. Это был Бейлор. Это был его способ исправить то, что он считал своей ошибкой, не просто извиниться перед братом, но и сделать так, чтобы справедливость восторжествовала хотя бы в глазах отца Манфреда. Даже если для этого пришлось нарушить приказ короля. Лейна закатила глаза и тихо, почти беззлобно произнесла. — Ваша семья не умеет хранить тайны. Мейкар повернул голову и посмотрел на неё. — Наша семья, — поправил он. Голос его прозвучал ровно, но в нём слышалась та самая непреклонность, с которой он всегда говорил о том, что считал незыблемым. — Ты тоже Таргариен, Лейна. Давно. С того самого дня, как надела моё колье. И тайны этой семьи — они и твои тоже. Нравится тебе это или нет. Лейна закатила глаза и вздохнула, нарочито театрально, так, чтобы он точно заметил. Потом она отвернулась, подошла к своему столику у окна и аккуратно положила письма, одно к другому, выравнивая края. Письмо от лорда Дондарриона она положила сверху. Остальные два, от Таргариенов и от Старков — остались лежать под ним, дожидаясь своего часа. Она прочитает их позже. И, возможно, даст ответы на все. Включая этот, неожиданный, горький, но всё же дающий странное облегчение. — Лейна, — произнёс он. Она не обернулась. — Я... — он запнулся, подбирая слова, и она услышала, как он провёл ладонью по лицу. — Я хочу, чтобы ты знала, я сожалею. О Луне. О том, что всё так вышло. — Всё уже сделано, Мейкар, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты отдал приказ. Конюхи выполнили. Луна ждёт жеребёнка, ничего не изменить. Он замолчал. Она слышала его дыхание — тяжёлое, неровное. А потом он вдруг заговорил снова, уже другим тоном, почти осторожным. — Завтра я иду на охоту, с мальчишками...Эймон тоже идёт. Лейна чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы видеть его краем глаза. Мейкар знал, на что давит. Знал, что Эймон — её слабость, что ради него она готова на многое. Но сейчас он не просил, просто ставил перед фактом, как делал всегда. — Идёшь с нами, — произнёс он. Это был не вопрос. Лейна медленно повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая упрямая искра. — Нет. Он нахмурился. — Это не просьба, Лейна. — Я знаю, — ответила она ровно. — Но я сказала нет. Он ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на неё, а потом его рука потянулась к её волосам, легко, едва ощутимо, словно он боялся, что она отдёрнется. Она не отдёрнулась. Но и не прильнула к его ладони. Просто замерла, чувствуя это прикосновение — такое знакомое, такое родное, и ненавидела себя за то, что не могла его оттолкнуть. Его пальцы задержались на кончиках её волос всего на мгновение, а потом он убрал руку и молча пошёл к двери. По пути провёл ладонью по спинке стула, на котором висела её сорочка. Ткань качнулась под его пальцами и замерла. — Как знаешь, — бросил он глухо. И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. А Лейна осталась стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя тепло его пальцев на своих волосах. И ненавидела себя за то, что ей было жаль, что он ушёл.

***

На следующий день, ближе к вечеру, когда солнце уже не палило так беспощадно, все собрались во дворе. Охоту намеренно назначили на этот час — урок, преподанный болезнью Эйгона, не прошёл даром. Теперь воду брали с запасом, а за детьми следили в два глаза. Никаких тепловых ударов. Мейкар давно собирался сходить на охоту с Эймоном, мальчик делал успехи, и отец хотел увидеть это своими глазами. Не на тренировочной площадке, не с учебными мишенями, а в лесу, где всё по-настоящему, где стрела либо попадает в цель, либо уходит в пустоту, и никто не поправит тебе локоть и не скажет "ничего, в следующий раз получится". На улице уже собрались все сыновья принца. Дейрон, как всегда, выглядел так, словно его вытащили из постели силой — он стоял, прислонившись плечом к стене конюшни, и лениво перебирал поводья своего коня. Эйрион был уже в седле — прямой, напряжённый, с тем самым непроницаемым лицом, за которым он прятал всё, что чувствовал. А Эймон стоял чуть поодаль, нервно поправляя колчан со стрелами. Лейна подошла к каждому по очереди, держа в руках несколько кожаных мехов с водой — холодной, из погреба, с каплями конденсата на боках. Дейрон принял свой охотно, с лёгкой, почти незаметной улыбкой, и пробормотал. — Благодарю, Лейна. Эйрион просто выхватил мех, даже не взглянув на неё, и не кивнув. Его пальцы на мгновение коснулись её руки, холодные, чужие, и тут же отдёрнулись, словно он обжёгся. Лейна не подала виду. Дойдя до Эймона, она улыбнулась. Для него у неё всегда находилась настоящая улыбка, даже в самые трудные дни. — Не переживай, — произнесла она тихо, так, чтобы слышал лишь он. Она поправила его одежду, одёрнула край туники, проверила, надёжно ли закреплён колчан. Её пальцы скользнули по ремню на его плече, по древкам стрел, торчащих из колчана. Все движения были привычными, почти материнскими, и от них обоим становилось спокойнее. — Не торопись. Делай всё, как я учила. Дыши ровно, целься спокойно и не думай о том, кто смотрит. Думай только о цели. Эймон поднял на неё глаза, большие, полные той самой надежды, которую она так старалась в нём воспитать. — Ты точно не пойдёшь с нами? — спросил он. Он не боялся, по крайней мере, не так, как в первый раз, на королевской охоте во время именин деда. Тогда всё пошло не так, тот глупый выстрел в кабанёнка, разъярённая кабаниха, страх, кровь. Эймон так и не выпустил ни одной стрелы. Но сейчас всё было иначе, рядом не было чужих лордов, не было насмешливых взглядов. Только отец, братья и она. Лейна всегда придавала ему уверенности. Рядом с ней он стрелял лучше, с ней он чувствовал себя не младшим принцем, на которого никто не возлагает надежд, а охотником. Воином. Мужчиной. — Я остаюсь с Эйгоном, — ответила она. — А ты пойдёшь с отцом и братьями, это ваша охота, не моя. Она мягко коснулась кончика его носа — жест, который давно стал их личным, почти тайным, и добавила уже громче, увереннее. — Держи голову выше, Эймон. Сегодня ты вернёшься охотником. Мальчик выпрямился. Его плечи расправились, а в глазах вспыхнул тот самый огонёк, который она так любила видеть. Он кивнул, по-мужски. Мейкар подошёл сзади. Она не слышала его шагов, но почувствовала, по тому, как изменился воздух вокруг, как напряглось пространство между ними. Его ладонь легла на её талию, тёплая, широкая, знакомая до дрожи. Прикосновение было лёгким, но Лейна вздрогнула и инстинктивно сделала шаг в сторону, выскальзывая из его рук. — Точно не желаешь пойти с нами? — произнёс он. Лейна незаметно закатила глаза — так, чтобы никто из мальчиков не заметил. Она старалась держать себя в руках, но вчерашний день не прошёл бесследно. Она ничего не забыла. — Нет, любовь моя, — произнесла она. Последние два слова прозвучали с едва уловимой иронией — достаточно, чтобы он заметил, но недостаточно, чтобы услышали остальные. — Это ваша охота, Мейкар. Эймон, почувствовав неладное, быстро двинулся к Дейрону. Тот, прислонившись к стене, наблюдал за всей сценой с ленивым, но цепким интересом. Лишь Эйрион старался не смотреть на них — он сидел в седле, уставившись куда-то вдаль. Мейкар протянул ладонь, открытую, требовательную. Лейна непонимающе посмотрела на него. — Я тоже желаю получить от своей жены воду, — произнёс он. Лейна поджала губы. Играть на публику счастливую жену у неё получалось всё лучше с каждым днём. Она слегка приподнялась на цыпочки и мягко, почти невесомо поцеловала его в щёку. Мейкар сразу прикрыл глаза. Её прикосновение ,такое лёгкое, такое мимолётное, обожгло его сильнее, чем он ожидал. Она почти не касалась его все эти дни, и каждое её прикосновение становилось для него пыткой. Сладкой, мучительной, невыносимой пыткой. Но до его ушей дошёл холодный, северный голос — тот самый, который всегда появлялся, когда она была в гневе. — Воду тебе конюхи принесут. Она отстранилась, и он увидел. Увидел лёд в её глазах, тот самый, который не таял уже долгое время. Она всё ещё зла на него. За Луну. За то, что он снова всё решил без неё. И этот поцелуй в щёку — не примирение. Это была игра. Для публики. Для сыновей, которые уже садились на коней. Для всех, кроме него. Но Мейкар не собирался сдаваться. — Джорах! — окликнул он громко, не оборачиваясь. — Воду. — Да, мой принц, — отозвался гвардеец и в секунду метнул ему кожаный мех. Мейкар поймал его одной рукой, даже не глядя, не отрывая взгляда от жены. Лейна уже развернулась, чтобы уйти, её каблук уже стукнул по каменной плите, когда его пальцы сомкнулись на её запястье. Быстро. Неожиданно. Она дёрнулась, но он держал крепко, не грубо, но достаточно, чтобы она не вырвалась. Он заставил её раскрыть ладонь, сам, своими пальцами, разжал её руку, и она даже не поняла, что происходит, пока не почувствовала тяжесть холодного меха. Он возложил его в её ладонь. Кожа была прохладной, влажной от конденсата, и капли воды скатились по её запястью. Он подождал ровно столько, чтобы все увидели, а потом забрал мех обратно — спокойно, без лишних жестов, словно так и должно быть. — Благодарю за воду, — произнёс он и демонстративно сделал глоток, не сводя с неё глаз. И в тот самый момент, когда он пил, когда голова его была чуть запрокинута, он подмигнул ей. Всего один раз. Скупо, почти сурово, так, что она сперва даже не поверила, что это случилось. Мейкар никогда ей не подмигивал. Это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с его обычной каменной сдержанностью, что Лейна на мгновение растерялась. Её взгляд сам собой упал на каплю воды, скатившуюся по его подбородку. Она проследила, как та медленно стекла вниз, задержалась на подбородке и сорвалась, исчезнув где-то за воротом. В горле вдруг пересохло. Она кашлянула — коротко, сухо, — и поспешно отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Мейкар услышал этот кашель. Он отстранил мех от губ и, не говоря ни слова, протянул его ей. Лейна покачала головой. — Я не хочу. — Выпей, — произнёс он. Голос был негромким, но настойчивым. Она снова мотнула головой, уже слабее. Тогда он взял её за запястье — мягче, чем в первый раз, и сам вложил мех в её ладонь. Его пальцы накрыли её пальцы, сжали, заставляя принять. — Пей, — повторил он. И она подчинилась. Поднесла мех к губам и сделала глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она почувствовала, как прохлада разливается по горлу, по груди, смывая сухость и смущение. Он смотрел на неё. Ждал, пока она напьётся. И только когда она опустила мех, он чуть наклонился ближе и произнёс — тихо, так, чтобы никто из сыновей и гвардейцев не услышал. — Я хотел получить воду от жены. — Он помолчал. — И я её получил. Она опустила мех и сунула его обратно ему в руку — без слов, без улыбки. Но пальцы задержались на его пальцах на мгновение дольше, чем нужно. Она одёрнула руку и отвернулась. Мейкар заметил. Заметил, как дрогнули её пальцы, как она задержала их на его коже — всего на долю секунды, — а потом поспешно отдёрнула, словно обожглась. Он ничего не сказал. Только проводил её взглядом — долгим, задумчивым, — и уголки его губ дрогнули. Не в улыбке. Скорее в понимании. Она всё ещё злилась. Но она всё ещё его касалась. Её взгляд упал на Эймона — мальчик стоял у своего коня, нервно поправляя колчан, и в его глазах читалась смесь страха и решимости. Лейна снова повернулась к Мейкару и произнесла тихо. — Не наседай на Эймона, прошу тебя. Дай ему время, не торопи его. Он помолчал, глядя на неё. Потом коротко кивнул. Она не просила за себя — она вообще редко просила за себя. Но за его сына, за его тихого, неуверенного мальчика, который боялся подвести отца, просила. И это говорило о ней больше, чем любые слова. — Я помню, — ответил он. — Не торопить.

***

Лес встретил их прохладой, которой так не хватало в замке. Здесь, под сенью вековых дубов, воздух был густым и влажным, пахнущим мхом и прелой листвой. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны лишь редкими золотыми пятнами, и в этом полумраке каждый звук казался громче, хруст ветки под копытом, шорох листвы, далёкий крик птицы. Охота только начиналась, и кони шли неторопливым шагом, раздувая ноздри и принюхиваясь к незнакомым запахам. Дейрон держался возле Эймона. Он не говорил ничего особенного, просто был рядом, плечом к плечу, и этого молчаливого присутствия оказалось достаточно, чтобы младший брат перестал нервно теребить поводья. — Не переживай, — произнёс Дейрон, и его голос прозвучал на удивление мягко для человека, который обычно разговаривал с ленивой насмешкой. — У тебя есть шанс сегодня обрадовать отца. Он похлопал младшего брата по спине, осторожно, стараясь не задеть колчан со стрелами. Эймон улыбнулся, грустно, но благодарно. От Дейрона такая похвала дорогого стоила. Эйрион поравнялся с братьями. Его норовистый конь всхрапнул и мотнул головой, но принц удержал его уверенной рукой. Он ехал молча, и его лицо было темнее тучи. Потом, не глядя ни на кого, он наконец произнёс. — Мы так и будем делать вид, что всё так и должно быть? Эймон непонимающе посмотрел на старшего брата. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, о чём речь. А вот Дейрон понял сразу, Эйрион был в гневе — том самом, который он носил в себе все эти дни, с того самого завтрака, когда Эйгон впервые назвал Лейну мамой. Ему не нравилось это. Ему казалось, что память о Дианне стирается, что кто-то занимает её место, и никто — никто — не имеет на это права. Дейрон выпрямился в седле и всем своим видом показал, не порть охоту. Он уже собирался приструнить брата, спокойно, лениво, как он умел, но Мейкар окликнул первым. — Что не так? — произнёс он. Эйрион повернул коня и остановил его резко, одним движением поводьев. Жеребец всхрапнул, переступил с ноги на ногу, но замер. — Эйгон называет Лейну мамой, — произнёс он громко. Слишком громко для леса. Эймон быстро бросил взгляд по сторонам, с таким голосом охота могла закончиться, не начавшись. Мейкар выпрямился в седле. Он бросил короткий взгляд на Дейрона, тот поймал его сразу, без слов, как умел только он. Кивнул, взял поводья Эймона и молча увёл его чуть дальше по тропе. Младшему не нужно было это слышать. Эймон попытался обернуться, но Дейрон мягко, но настойчиво потянул его коня за собой, уводя за поворот, где деревья смыкались плотнее и голоса становились глуше. Когда они остались вдвоём, тишина леса вдруг стала оглушительной. Даже птицы замолкли, словно ждали, что будет дальше. — Это его право, Эйрион, — произнёс Мейкар. — Нет, — процедил Эйрион в ответ. Его челюсть сжалась, а пальцы на поводьях побелели. — Его мать — Дианна! — Он почти выкрикнул это имя. — Она родила его. Не... эта. Он осёкся, даже не закончив фразу. Не стал произносить имя Лейны. Словно это было бы осквернением памяти той, которую он любил больше всех на свете. Мейкар тяжело вздохнул. Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх и вниз, и на мгновение прикрыл глаза. Когда он заговорил снова, его голос был тихим, но веским, так он говорил только тогда, когда речь шла о чём-то по-настоящему важном. О том, что не обсуждается — Никто не просит тебя называть её так. И Эйгона не просили, он сам захотел. Эйрион хотел возразить, но Мейкар уже спешился. Он подошёл к лошади сына — медленно, тяжело, и встал рядом. Близко. Так, чтобы Эйрион видел его глаза. — У вас была мать, — произнёс он, и голос его стал ниже, глубже. — Настоящая. Ты помнишь её, Эймон помнит, хоть и смутно. Дейрон помнит. А Эйгон — нет. Он не знает, что такое материнская любовь. Он никогда не слышал, как мать поёт колыбельную. Никогда не чувствовал, как она гладит его по голове, когда он болеет. Никогда. Мейкар замолчал, давая словам осесть в тишине леса. — Не отнимай у него этого, Эйрион. Ты можешь не принимать её. Это твоё право. Но не смей отнимать у младшего брата ту любовь, которую он нашёл. Он не предаёт память Дианны. Он просто хочет, чтобы у него тоже была мама. Эйрион дёрнул поводья, собираясь уехать, но Мейкар не закончил. Он шагнул ближе к лошади сына и заговорил снова, еще тише, но твёрже. — Никто не заменяет твою мать. Слышишь? Никто. Эйрион замер. Он не обернулся, но и не двинулся с места. Его спина оставалась прямой, напряжённой, и Мейкар знал, сын слушает. — Твоя мать не учила тебя жестокости, — произнёс Мейкар. — Она учила тебя любить, и если ты хочешь чтить её память, делай это. Люби. Своих братьев. Свою семью. Тех, кто рядом с тобой сейчас. А не воюй с мёртвыми. Он помолчал и добавил. — Эйгон не знал её. Он никогда не чувствовал, каково это, когда мать рядом. И если Лейна может дать ему это, я не отниму. И ты не станешь. Не потому что я так сказал. А потому что твоя мать не простила бы тебе этого. Ты знаешь её. Знаешь, какой она была. Она бы не хотела, чтобы её сыновья ругались. Она хотела, чтобы они любили. Так же сильно, как она любила вас. — Как скажешь, отец, — произнёс он сухо и, дёрнув поводья, направил коня дальше по тропе. Мейкар остался стоять на месте. Лес вокруг словно ожил , где-то далеко стучал дятел, ветер шевелил кроны, кони всхрапывали и переступали с ноги на ногу, но он не слышал ничего. Его собственные слова всё ещё звенели в воздухе, и от этого звона некуда было деться. "Не отнимай у него этого. Он просто хочет, чтобы у него тоже была мама". Он сам не понял, как выстроил эту параллель. Это вышло неосознанно, само, как дыхание, как удар сердца. Эйгон. Лейна. Его запрет. Его страх. Он провёл ладонью по лицу. Пальцы были ледяными, хотя день стоял душный — даже здесь, в лесной тени, воздух был густым и влажным. Перед глазами встало лицо Лейны, такое, каким оно было вчера, когда она стояла у двери, сжимая письма. "Ну хоть одна из нас обретёт радость материнства". Она сказала это тихо, почти шёпотом, но слова ударили его сильнее, чем если бы она прокричала их в голос. Он говорил это Эйриону, но на самом деле он говорил это себе. Все эти две недели он был не лучше сына. Эйрион злился и отталкивал Лейну, потому что боялся предать память матери. А он, Мейкар, отталкивал её, потому что боялся потерять. Потерять ещё раз. Как Дианну. Как всё, что было ему дорого. Легче не подпускать близко, чем пережить это снова. Легче держать на расстоянии вытянутой руки, чем однажды увидеть, как она уходит, в смерть, в небытие. И что в итоге? Он сам, своими руками, отнимал у неё то, что Эйгон получил просто так, по детской наивности, по зову сердца. Право быть матерью. Право быть любимой. А он отнимал у неё даже право попытаться. Он усмехнулся — горько, почти как Эйрион минуту назад. Усмешка вышла кривой, невесёлой, и он покачал головой, глядя в землю под ногами. — Я не лучше тебя, — произнёс он вслух, хотя никто уже не мог его услышать. Страх — вот что это было. Не благородство, не осторожность, не забота о ней. Страх. Простой, животный, липкий страх, который он носил в себе годами и называл разными словами — долг, честь. Но правда была проще и уродливее: он боялся. Боялся снова потерять ту, кого любит. И из-за этого страха сам же делал всё, чтобы её потерять. Он встряхнул головой, прогоняя наваждение, и зашагал к Грому. Конь встретил его тихим ржанием, ткнулся мордой в плечо. Мейкар машинально провёл ладонью по тёплой шее животного, чувствуя, как тяжёлые мышцы перекатываются под шкурой. Никаких великих решений он не принял. Не было ни клятв, ни обетов, ни громких слов. Но внутри что-то уже сдвинулось. Какая-то дверь, которую он держал закрытой все эти дни и годы до них, приоткрылась. Пока лишь на щель. Но этого было достаточно, чтобы в неё проник свет. Мейкар велел всем спешиться. Они привязали лошадей к ветвям старого дуба, Гром недовольно всхрапнул и мотнул головой, но подчинился, и дальше двинулись пешком. Лес здесь был гуще, тропа уходила вниз, в сырую низину, где пахло мхом, грибами и чем-то древним, нетронутым. Дейрон помог Эймону слезть с лошади легко, привычно, как делал это уже много раз. Он заметил, что руки младшего брата чуть дрожат, но ничего не сказал, только ободряюще хлопнул его по плечу и чуть задержал ладонь, давая почувствовать: я рядом. Эйрион спешился последним. Он держался чуть поодаль, за спинами братьев, и лицо его было по-прежнему тёмным и закрытым. После разговора с отцом он не проронил ни слова. Но он был здесь, не ускакал прочь, не бросил их, и это уже что-то значило. Мейкар заметил это краем глаза, но ничего не сказал. Всему своё время. Он подошёл к Эймону и вытащил стрелу из его колчана. Движение было медленным, почти ритуальным. Он осмотрел наконечник, острый, ровный, без зазубрин, провёл пальцем по древку, проверяя, нет ли трещин, и вложил стрелу в руку сына. — Готов? Эймон кивнул. Глаза его были серьёзными, а пальцы, сжимавшие древко, уже не дрожали. Он ждал этого момента. Готовился к нему, не только сегодня, но и все те дни, когда Лейна учила его дышать ровно, не торопиться, думать только о цели. Он вспомнил её голос: "Не думай о том, кто смотрит. Думай только о цели". И сейчас, в лесу, рядом с отцом и братьями, он чувствовал себя не младшим принцем, которого все оберегают, а охотником. Мейкар тоже заметил это. Что-то изменилось в мальчике за последние недели, не только уверенность, но и спокойствие. Раньше Эймон суетился, дёргался, боялся сделать не так. Теперь он стоял ровно, дышал размеренно и смотрел в лес не с опаской, а с охотничьим прищуром. Её работа, — подумал Мейкар. Он узнавал в сыне Лейну — в том, как мальчик прикусил губу перед тем, как двинуться с места, в том, как он поправил колчан на плече. Она учила его не просто стрелять, она учила его быть спокойным. Они двинулись цепочкой, Мейкар впереди, за ним Эймон, потом Дейрон. Эйрион замыкал, он по-прежнему молчал, но шёл ровно, не отставая. Мейкар намеренно давал Эймону пройти почти вровень с собой, пусть чувствует тропу, пусть учится читать лес не по книгам, а по следам, по запахам, по едва уловимым звукам. Он лишь иногда направлял его — лёгким касанием плеча или коротким, почти беззвучным шёпотом. — Смотри под ноги. Видишь мох? Здесь влажно, могут быть следы. Ищи сломанные ветки, примятую траву, помёт. Эймон слушал и впитывал каждое слово. Сердце его колотилось где-то у горла, но он не позволял себе спешить. Дыши ровно, — звучало у него в голове. Целься спокойно. Думай только о цели. — Не торопись, Эймон. Он старался изо всех сил. И когда Мейкар вдруг поднял руку, он замер мгновенно, раньше, чем Дейрон успел бы его остановить. Шорох за кустами был тихим, едва уловимым, не треск, не хруст, а лёгкое, осторожное движение, какое мог бы издать только очень маленький и очень пугливый зверь. Мейкар опустился на одно колено, и все трое застыли в тени разросшегося орешника. Дейрон пригнулся, всматриваясь куда-то в просвет между ветками, и его рука медленно потянулась к мечу — на всякий случай, скорее по привычке, чем из настоящей тревоги. Эйрион, замыкавший цепочку, замер без единого звука. Ждать пришлось недолго. Сначала дрогнули листья у самой земли, потом на поляну, залитую косым вечерним солнцем, выскочил заяц. Не крупный, но и не детёныш, взрослый, с уже посеревшей на боках шерстью, с длинными чуткими ушами. Он не заметил охотников. Он сидел столбиком и поводил носом, шевеля усами, нюхал воздух, в котором пахло мхом, водой, палыми листьями, но пока не человеком. Мейкар повернулся к Эймону и их взгляды встретились. Отец не произнёс ни слова, просто едва заметно кивнул. Давай. Твой выстрел. Эймон поднял лук. Движения его были плавными, отточенными, Лейна хорошо его научила. Он натянул тетиву, задержал дыхание. Время замедлилось. Мир сузился до одной точки — до маленького серого зверька, который всё ещё сидел на поляне и нюхал воздух, не подозревая о стреле, застывшей в двадцати шагах от него. "Не думай о том, кто смотрит. Думай только о цели." И Эймон выстрелил. Тихий звук, свист рассекаемого воздуха, а потом удар. Стрела вошла точно в цель. Заяц дёрнулся, попытался прыгнуть и замер, вытянувшись на траве. Лапки его дрогнули в последний раз и затихли. Всё. Чисто. Быстро. Эймон выпрямился. Он всё ещё сжимал лук в руках, и пальцы его, до этого такие уверенные, теперь мелко дрожали, не от страха, а от осознания случившегося. Он попал. По-настоящему. Его стрела достигла цели. Это была не мишень на тренировочном дворе, не учебный щит, набитый соломой. Это была живая плоть и он справился. Мужчина быстро перевёл взгляд на сына, всего на мгновение, а потом быстрым шагом двинулся к добыче. Заяц лежал на боку, и стрела, вошедшая ровно за лопатку, почти не оставила крови на шерсти. Хороший выстрел. Даже отличный. Не каждый опытный охотник мог так попасть по мелкому зверю с двадцати шагов. Мейкар выпрямился, держа зайца за задние лапы, и повернулся к сыну. На его лице, обычно таком суровом, непроницаемом, появилась улыбка. Не широкая, не показная. Гордая. Если ещё пару месяцев назад он не особо возлагал на Эймона надежд, думая, что мальчик никогда не прикоснётся к оружию, что его удел, книги и свитки, то каким-то образом Лейна смогла его направить. Она разглядела в нём то, чего не видел он сам. И вот результат, его сын — охотник. Эймон подошёл следом. Его шаги были медленными, осторожными, словно он всё ещё боялся спугнуть что-то невидимое. Он остановился над зайцем и долго смотрел на него, на его неподвижное тельце, на стрелу, всё ещё торчащую из серой шёрстки, на капельку крови, скатившуюся по древку и застывшую у оперения. Он был рад — да, безусловно. В груди у него распирало от гордости, той самой, которой он так редко позволял себе чувствовать. Но в этой радости была и грусть. Тихая, спокойная, почти благоговейная. Так чувствует себя каждый, кто впервые отнял жизнь. Сзади послышались шаги. Дейрон подошёл первым, положил руку на плечо младшему брату, без насмешки, без обычного своего ленивого подтрунивания, и просто сказал. — Отличный выстрел, Эймон. Эйрион остался стоять поодаль. Его лицо всё ещё было тёмным, но во взгляде, устремлённом на младшего брата, мелькнуло что-то — быть может, тень уважения, может, просто усталость от собственной злости. Он ничего не сказал. Но когда Эймон случайно поймал его взгляд, старший брат коротко, почти незаметно кивнул. Один раз. Мейкар, держа зайца за задние лапы, протянул его сыну, молча, без слов, просто развернул добычу так, чтобы мальчику было удобно взять. Эймон принял зайца обеими руками. Зверёк оказался тяжелее, чем он ожидал, не тяжёлым, но весомым, плотным, настоящим. Серая шёрстка всё ещё была тёплой, мягкой, словно живой, и на мгновение Эймону показалось, что он чувствует под пальцами остаток жизни, той самой, что билась в этом маленьком теле всего несколько минут назад. Он осторожно опустился на траву и положил зайца перед собой, бережно, почти нежно, словно боялся причинить боль тому, кто уже ничего не чувствовал. Пальцы его нащупали древко стрелы, и он потянул, медленно, стараясь не повредить ничего. Когда наконечник вышел из плоти с тихим, влажным звуком, Эймон сморщился, но не отвёл взгляд. Он справился. — Нужно поблагодарить, — произнёс Эймон, словно напоминая самому себе. Голос его прозвучал тихо, но твёрдо. Мейкар кивнул. Всё верно. Именно так делала Лейна. Именно этому она учила его сына, не просто убивать, но уважать. Не просто брать, но благодарить. Лес отдал им своего жителя и за это нужно быть благодарным. Эймон осторожно коснулся зайца и погладил. Его ладонь легла на мягкую шёрстку, такую тёплую, что на мгновение ему показалось, будто зверёк всё ещё дышит, вот-вот дёрнется и убежит. Но нет. Он не дышал. Он просто лежал, спокойный, умиротворённый, и его смерть была не напрасной. Эймон знал это. Лейна научила его и этому. — Благодарю, — произнёс Эймон тихо, обращаясь то ли к лесу, то ли к самому зайцу, то ли к кому-то невидимому, кто, возможно, слушал. Эйрион тихо усмехнулся — не зло, но с той привычной иронией, которая никогда не покидала его. — Кого он благодарит? — произнёс он, закатывая глаза. — Зайца? Дейрон молча, без замаха, ткнул его локтем в бок. Жест вышел коротким, но точным, ровно такой, чтобы заставить младшего брата заткнуться, но не привлечь внимание отца. Эйрион бросил на него раздражённый взгляд, но осёкся. Он и так едва не испортил охоту Эймона своими разговорами о Лейне. Не хватало ещё и этого. Мейкар похлопал Эймона по плечу. Его ладонь была тяжёлой и тёплой, а жест — простым и отцовским. — Ты молодец, Эймон, — произнёс он. Голос его прозвучал ровно, но в нём слышалось то, что он так редко позволял себе показывать: гордость. Настоящая, не показная. Потом он перевёл взгляд на старших сыновей. — Ничего сказать не хотите? Дейрон улыбнулся. Не лениво, не насмешливо, а тепло. Он шагнул вперёд, и его ладонь легла на затылок младшего брата. — Mēre sȳndor iksā sir, Ēmon, — произнёс он на валирийском, растягивая слова с той особой, мягкой интонацией, которая появлялась у него только в редкие моменты искренности. Эйрион выдохнул — тяжело, протяжно, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом, и, не глядя на брата, произнёс. — Признаю, стрелять ты научился. Он смотрел куда-то в сторону, в просвет между деревьями, и его лицо оставалось непроницаемым. Но Эймон знал, для Эйриона такие слова дорогого стоили. Он никогда не хвалил просто так. И если он сказал это — значит, на самом деле был впечатлён. Маленький серый зверёк, двадцать шагов, первый выстрел — это не везение, это мастерство. Эйрион не стал добавлять, кто научил Эймона. Ему было тяжело признать это даже перед самим собой. Но правда была слишком очевидной, чтобы её игнорировать. Это была Лейна. Её упёртость, её вера в мальчика, которого все остальные — даже отец — считали неспособным держать оружие. Она не усомнилась в нём ни разу. Даже когда Эймон сам терял надежду, когда у него опускались руки и слёзы наворачивались на глаза, она садилась рядом с ним на траву и поддерживала. Она давала ему веру в себя. Она видела в нём то, чего не видели другие. И если требовался отдых, она давала отдых. Если требовалась строгость, она была строгой. Но никогда — холодной. Никогда — равнодушной. Эйрион не мог не признать это. И от этого признания внутри у него что-то скрежетало, старая боль, старая обида, старая верность памяти матери, которая не позволяла ему принять Лейну. Но правда была сильнее. И он только что подтвердил её вслух. Пусть и через силу и не глядя в глаза. Но подтвердил.

***

Лейна стояла на балконе, глядя, как последний край солнца исчезает за верхушками деревьев. Алые и золотые оттенки уже почти угасли, уступая место глубокой синеве, и на небе, ещё светлом у горизонта, уже показались первые, едва заметные звёзды. Длинные тени от башен замка растворились в сумерках, и весь двор внизу погрузился в мягкий, сизый полумрак. Она смотрела на лес — туда, где несколько часов назад исчезли четверо всадников, и не могла отвести взгляд. Она переживала за Эймона. Он тогда выбрал её — не отца, не братьев, а именно её, и она помнила, как он стоял перед ней, нервно сжимая лук, и ждал. И всё испортилось. И эта охота могла пройти так же. Или ещё хуже. Лейна не знала, чего боится больше, того, что он промахнётся и вернётся разочарованным, или того, что попадёт, и это изменит его навсегда, как изменило когда-то её саму. Её пальцы нервно застучали по каменным перилам балкона, ритмично, быстро, словно отбивая какой-то тревожный мотив. Она гадала. Получится или нет? Справится ли он? Когда из леса выскочил первый всадник, она задержала воздух в лёгких. Это был Эйрион, на своём норовистом коне, быстрый, как всегда. За ним, чуть медленнее, показался Дейрон. Лейна не стала ждать. Она метнулась из покоев, даже не поправив платье, не закрыв за собой балконную дверь. Её торопливые шаги гулко застучали по каменным плитам коридора, а сердце колотилось где-то у горла. Она не помнила, как сбежала по лестнице, как пронеслась через галерею, едва не сбив с ног зазевавшегося слугу с подсвечником в руках. Она думала только об одном — успеть, встретить, увидеть своими глазами, что с Эймоном всё хорошо. Когда она достигла конюшни, все всадники уже были во дворе. Кони, разгорячённые после долгой скачки, тяжело дышали и всхрапывали, а конюхи уже суетились вокруг них с вёдрами воды. Лейна бросила быстрый взгляд на Мейкара. Он стоял у Грома, и на его лице была та редкая улыбка — довольная, гордая, почти мальчишеская. Их взгляды встретились, и он лишь кивнул ей. Значит... Эймон попал. Лейна быстро метнула взгляд, ища мальчика среди лошадей и суетящихся слуг. Он стоял чуть поодаль, у стены конюшни, всё ещё с луком в руках. Его лицо было бледным, но спокойным. — Как прошло? — обеспокоенно спросила она, подходя ближе. Эймон улыбнулся, грустно, устало. Видимо, переживания ещё не отпустили его, и осознание случившегося всё ещё кружилось в голове. — Я попал, — произнёс он тихо. Лейна обняла его крепко, прижимая к себе, не заботясь о том, кто это видит. Она быстро чмокнула его в макушку, легко, почти невесомо, стараясь не смущать перед старшими братьями и отцом. Всё-таки теперь он охотник. — Я знала, — прошептала она. — Я знала, что у тебя получится. Мейкар наблюдал за ними, не вмешиваясь. Он всё ещё стоял у Грома, уперев одну руку в бок, и смотрел на жену, на сына, на то, как Лейна прижимала Эймона к себе, как мальчик доверчиво замер в её объятиях, не пытаясь вырваться, не смущаясь. Он заметил её растрёпанные волосы, сбившееся дыхание, край платья, испачканный пылью после бега через двор,она даже не заметила, что выскочила из покоев, не поправив наряда, не подумав о том, как выглядит. Она просто побежала, к его сыну, потому что волновалась. Что-то в груди у него сжалось, не больно, не тяжело, а скорее... тепло. Такого он не чувствовал уже очень давно. Может быть, с тех пор, как Дианна вот так же обнимала их старших мальчиков, пока он стоял в стороне и думал, что всё в мире правильно, всё на своих местах. Тогда он не ценил этого. Тогда ему казалось, что так будет всегда. Теперь он знал, что "всегда" не бывает. Что можно потерять всё в один день. И что такие моменты — запыхавшаяся женщина, бегущая через двор к сыну, случаются не каждый день. И не с каждым. Мейкар тем временем передал поводья Грома конюху и подошёл ближе. Его тяжёлая ладонь опустилась на голову Эймона, и он взъерошил ему волосы, грубовато, но по-отцовски тепло. — В кого ты попал? — спросила Лейна, всё ещё держа руки на плечах мальчика. — В зайца, — ответил Мейкар прежде, чем Эймон успел открыть рот. В его голосе звучали нотки гордости. — В зайца! — повторила Лейна, и её лицо осветилось радостью. Она снова притянула Эймона к себе и чмокнула его в макушку — на этот раз звонко, уже не сдерживаясь. — С первого выстрела? Это же замечательно, Эймон! Маленькая цель, юркая, попасть в такую — это настоящее мастерство! Эймон смущенно отвёл глаза и стал смотреть на землю — просто потому, что не знал, куда ещё смотреть. Усталость навалилась разом, и он чувствовал, как дрожат колени. — Я, наверное, пойду, — произнёс он тихо. — Эйгон ждёт, я обещал ему рассказать. Лейна кивнула, отпуская его плечи. Эймон развернулся и побрёл через двор к замку — медленно, чуть пошатываясь от усталости, но с высоко поднятой головой. Лук всё ещё был у него в руке, и он нёс его бережно, словно реликвию. Мейкар и Лейна остались вдвоём посреди суетящегося двора. Конюхи уводили лошадей, слуги торопились к ужину, а они стояли друг напротив друга — и молчали. Потом Мейкар сделал шаг ближе. — Это ты его научила, — произнёс он. Лейна смотрела на него внимательно. Что-то в нём было не так — вернее, так, но по-другому. — Все хорошо? — произнесла она, чуть склонив голову. Мейкар ничего не ответил, он просто подошёл. Не спрашивая, не предупреждая — шагнул ближе и остановился в полушаге от неё. Лейна могла отойти, выставить руку или снова посмотреть на него тем ледяным взглядом, который он так хорошо знал. Она не сделала ничего. Просто стояла и смотрела. Он склонился к ней, близко, так близко, что она почувствовала запах леса, пота и кожи, исходивший от него, и коснулся губами её лба. Поцелуй вышел лёгким, но долгим — дольше, чем просто жест, дольше, чем формальная благодарность. Его губы задержались на её коже на несколько мгновений, словно он не хотел отрываться. Словно он пытался сказать этим поцелуем то, чего не мог выразить словами. А потом, не дожидаясь её реакции, не давая ей времени ответить, оттолкнуть или, наоборот, принять, он резко выпрямился и быстрым шагом направился к замку. Его шаги были широкими и торопливыми, и по тому, как напряглась его спина, Лейна поняла, он боится. Боится обернуться или увидеть на её лице холод. А может, боится увидеть на нём что-то другое и не справиться с этим. Она осталась стоять посреди двора, чувствуя, как ветер холодит то место на лбу, которого только что коснулись его губы. Кожа ещё горела от этого прикосновения — тёплого, неожиданного, почти невозможного после всего, что было между ними. Она смотрела ему вслед, и в голове её крутилась одна-единственная мысль: "Что с нами происходит, Мейкар?" Он не обернулся.

***

Эйрион после ванной лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. Слова отца всё ещё крутились в голове — против воли, против желания. "Твоя мать не простила бы тебе этого". Он злился. На отца, на Лейну, на весь мир. Но больше всего на себя почему-то... Дверь отворилась почти беззвучно. Дейрон вошёл тихо, с явной неохотой, словно это не его покои теперь, а чужая комната, куда он зашёл по необходимости и хочет поскорее уйти. Он не смотрел на брата — просто прошёл к своей кровати и начал расстёгивать камзол. — Я думал, ты поддержишь меня, — произнёс Эйрион. Голос его прозвучал глухо, но в нём уже закипало раздражение. Дейрон не ответил. Он молча стянул камзол, бросил его на спинку стула и принялся за рубаху. — Я с тобой говорю, придурок! — рявкнул Эйрион, приподнимаясь на локте. Дейрон обернулся. Медленно. Лениво. Его лицо было спокойным, слишком спокойным для человека, которого только что назвали придурком. — Поддержу в чём? — В том, что неправильно называть её мамой. Дейрон чуть склонил голову набок, и на его губах появилась та самая, знакомая полуулыбка, не злая, но и не добрая. Скорее ироничная. — А тебя просят её так называть? — произнёс он с ленцой. — Если я правильно услышал отца, от нас этого не требуют. Эйрион вскочил с кровати. Два шага и он уже стоял перед старшим братом. Они были почти одного роста, и в тусклом свете свечей лицо Эйриона казалось высеченным из камня. Дейрон на его фоне выглядел мягче, слабее, но только на первый взгляд. Оба знали, что это обман. — Я здесь только из-за тебя, — процедил Эйрион сквозь зубы. Дейрон даже не моргнул. — Я не просил тебя спать со мной в одной комнате, — произнёс он спокойно, просто констатируя факт. Эйрион сам пришёл, никто его не звал. Эйрион выпрямился. Его ноздри раздувались, а пальцы сжались в кулаки. Он смотрел на брата так, словно решал — ударить или уйти. Дейрон выдержал этот взгляд, не отводя глаз, и даже не перестав улыбаться. — Ты сорвёшься, — произнёс Эйрион тихо, но веско. — Раньше, чем я выйду отсюда. Дейрон кивнул — не в знак согласия, а скорее признавая, что такой исход возможен. Улыбка всё ещё держалась на его губах, но в глазах мелькнуло что-то другое. Усталость, может быть. Или тень сочувствия, которое он не хотел показывать. Эйрион уже развернулся, чтобы уйти, когда голос Дейрона настиг его, тихий, лишённый обычной насмешки. — Я обещал Эймону не говорить, но думаю, тебе лучше знать. Пауза. Длинная, тягучая. Эйрион стоял спиной к брату, и его плечи были напряжены. — Мы не обязаны её любить, — продолжил Дейрон, и каждое слово падало весомо, без иронии, без улыбки. — Но уважать — да. Хотя бы за её старания. — Он помолчал. — И, возможно, за то, что она молится за нас. Эйрион обернулся резко. Его бровь взлетела вверх, а на лице отразилось непонимание — не враждебное, скорее растерянное. Он пытался уловить подвох, но не находил его. — Она молится своим... как там их... — Дейрон задумчиво наморщил лоб, подбирая слово, — старым богам. — Он перевёл взгляд на дверь. — И она молилась за тебя. Тишина. Эйрион стоял, глядя на брата, и не находил слов. Его челюсть, только что сжатая до скрежета, медленно расслабилась. Пальцы, сжимавшиеся в кулаки, разжались. Злость, только что клокотавшая в нём, ушла, оставив после себя растерянность и уязвимость...? Дейрон усмехнулся — не зло, не насмешливо, а скорее устало, и опустился на свою кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом. — Вижу, это задело тебя, — произнёс он, растирая лицо ладонями. Голос его звучал глухо, без обычной ленивой иронии. Он даже не стал раздеваться. Просто откинулся на подушку и натянул одеяло до подбородка, не снимая рубахи, не стягивая сапог. Сил не осталось совсем, сегодняшний день выжал его до дна. Охота, напряжённый разговор с отцом в лесу, Эймон с его первым выстрелом, а теперь ещё и эта перепалка с братом. Всё, чего он сейчас хотел, — забыться. Но он знал, что ночь вряд ли принесёт покой. Дурацкие сны мучили его уже которую неделю, а отсутствие вина, он снова не пил, держался из последних сил, делало всё только хуже. Без вина сны приходили чаще и были ярче. Эйрион прищурился. Его взгляд скользнул по брату — по смятой рубахе, по сапогам, торчащим из-под одеяла, по тёмным кругам под глазами, которые Дейрон так старательно скрывал днём за ленивыми улыбками. — Ты что, животное, чтобы спать в одежде? — бросил он резко. Дейрон что-то пробормотал в ответ — неразборчивое, сонное. Кажется, "отстань". А может, и вовсе ничего, просто шумный выдох, в котором слова растворились раньше, чем успели сложиться. Эйрион раздражённо выдохнул, подошёл к кровати брата и рывком откинул одеяло. Дейрон даже не пошевелился, то ли притворялся, то ли уже проваливался в дрёму и ему было всё равно. — Qrugh, — буркнул Эйрион себе под нос, хватая брата за лодыжку. Он стянул с него сапоги — один, второй, и швырнул их в угол. Глухой стук. Потом взялся за ремень. Дейрон что-то промычал, но даже не попытался помочь — просто обмяк, позволяя брату делать всё самому. — Раздеваться надо до того, как ложиться, — продолжал бубнить Эйрион, стаскивая с него штаны. — Не в свинарнике живём, служанка завтра придёт, увидит тебя в сапогах в постели и что подумает? Что принц — пьянь, которая даже раздеться не в силах? Он швырнул штаны на стул, но промахнулся — они упали на пол. Эйрион пнул их в сторону, даже не взглянув. — И рубаху сними, — процедил он уже спокойнее, отходя к своей кровати. — Вспотеешь ночью, а потом будешь ходить с кислой мордой и жаловаться. Дейрон не ответил. Кажется, он уже спал или очень убедительно притворялся. Его дыхание стало ровным и глубоким, а лицо, несмотря на тёмные круги под глазами, разгладилось, стало почти умиротворённым. Эйрион ещё с минуту постоял посреди комнаты, глядя на спящего брата. Потом молча задул свечу и лёг в свою постель. В темноте было слышно только тихое, размеренное дыхание Дейрона. Эйрион лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Думать — тоже. Но слова Дейрона о молитве застряли в голове, как заноза. И вытащить их оттуда было невозможно. Он знал, что сегодня снова будет спать вполглаза. Потому что Дейрон закричит, рано или поздно. И тогда он, вскочит, в два шага окажется у его постели, схватит за плечи, встряхнёт... Как делал уже много раз. И не скажет ни слова об этом наутро. Как делал всегда.

***

Лейна зашла в их общие покои — впервые за много дней. Она искала краски: те, что он подарил ей когда-то, в другой жизни. Ей нужно было хоть чем-то занять руки и мысли, отвлечься от всего этого: от жары, от обиды, от его слов, которые всё ещё звенели в ушах. Рисование всегда помогало ей, даже в самые тёмные дни, даже когда мир вокруг рушился. Возле покоев стражи не было. Она постучала несколько раз — сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. "Может, он ещё не вернулся?" Она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В комнате царил полумрак — густой, вязкий. Свечи почти догорели, и их дрожащее пламя отбрасывало на стены длинные, танцующие тени. Лёгкий ветер пробирался сквозь распахнутую балконную дверь, играл с огоньками, и от этого тени на стенах плясали ещё живее. Воздух пах воском, вином и чем-то ещё, чем-то знакомым, что она уже почти забыла за эти дни. Им. Этими покоями. Их общим домом. Она уже собиралась подойти к сундуку, где последний раз хранились краски, когда услышала голос, тихий, чуть хрипловатый, доносящийся с балкона. — А я всё думал, когда ты снова сюда придёшь. Лейна вздрогнула и резко обернулась. В первый момент она не увидела его, только тени. А потом он вышел из темноты, босой, в одних лёгких штанах, низко сидящих на бёдрах, с голым торсом. Свет скользнул по его плечам, по старым шрамам, по дорожке волос, уходящей под пояс штанов. В одной руке он держал кубок с вином, почти полный, а другой провёл по волосам, убирая растрёпанные пряди с лица. Он не был пьян, но и трезвым не выглядел: где-то на грани, в той самой точке, где мысли становятся громче, а осторожность — слабее. Где слова, которые днём застревают в горле, вдруг находят выход. Где хочется говорить или целовать. Или и то, и другое сразу. Он облокотился плечом о стену у балконной двери и посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом чуть склонил голову набок и усмехнулся — не насмешливо, а скорее с горьким удивлением. — Ты стучала, — произнёс он. Это был не вопрос. — Ты никогда не должна стучать в эту дверь, Лейна. Это твой дом и твои покои, ты не гостья здесь и не служанка, чтобы спрашивать разрешения. Она молчала, не зная, что ответить. А он смотрел. Слишком пристально и долго. Его взгляд скользил по её лицу — по сжатым губам, по едва заметной морщинке между бровей, по глазам, которые она старательно отводила в сторону. Это было почти неприлично — так смотреть на девушку, которая ещё не решила, хочет ли она здесь находиться. Но он не отводил глаз. Лейна чувствовала этот взгляд кожей. Прожигающий. Тяжёлый. Он не давил словами, не требовал объяснений — просто смотрел, и от этого внутри у неё всё сжималось. Она знала этот взгляд. Так он смотрел, когда пытался понять то, что она не говорила вслух. Мейкар прикусил нижнюю губу, медленно, задумчиво, и тут же отпустил. Его пальцы сжались на кубке чуть крепче, а дыхание стало глубже — он словно хотел что-то сказать, но удерживал себя. Она заметила, как его кадык дёрнулся — он сглотнул, не отводя от неё глаз. В лунном свете, падавшем из балконной двери, его лицо напоминало лицо охотника перед броском, резкие тени, сжатые челюсти, тёмные глаза, в которых плясали отблески лунного света.Он был напряжён до предела, хотя старался этого не показывать. Он, кажется, и сам заметил, что перебарщивает. Его губы дрогнули — не улыбка, а скорее короткий, нервный выдох, и он, словно опомнившись, чуть приподнял кубок. — Я праздную, — произнёс он, чуть приподнимая кубок, и в этом жесте было что-то одновременно торжественное и горькое. — Удачную охоту Эймона. — Он сделал глоток и добавил уже тише: — Я думал, ты захочешь отпраздновать со мной, всё-таки это твоя заслуга, ты его научила. Он протянул кубок ей — молча, без требования, просто предлагая. Свет играл на гранях металла, и вино в кубке казалось почти чёрным. Лейна посмотрела на кубок. Потом на него, на его обнажённую грудь, на его глаза, в которых смешались надежда, вина и что-то ещё, что-то очень уязвимое. — Празднуй один, Мейкар, — произнесла она спокойно. — Я здесь не для того, чтобы пить с тобой. Я пришла за красками. — Ты сегодня была очень красивая, — произнёс он. Голос его прозвучал низко, тягуче, с той самой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он пил. — Когда стояла у ворот. Лейна закатила глаза. Она всё ещё была раздражена на него. Но где-то глубоко внутри, в том самом уголке сердца, куда она редко позволяла себе заглядывать, она скучала. По его голосу. По его прикосновениям. По тому, как он смотрел на неё, вот так, словно она была единственным, что имело значение. — Ты пьян, — произнесла она сухо, отворачиваясь к сундуку. — Немного, — согласился он. — Но это не делает мои слова менее правдивыми. Лейна не ответила. Просто открыла сундук и начала перебирать баночки с пигментами — красный, синий, золотой. Не те. Она искала зелёный и коричневый, для фона. — Ты скучала по мне? — спросил он вдруг. Она резко выпрямилась и повернулась к нему. — Нет, я не скучала, — произнесла она тихо. Мейкар оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней. Ещё один. — Лгунья, — произнёс он. В его голосе не было злости — только странная, почти нежная усмешка. — Ты лгунья, Лейна. Скучала. Но не скажешь. Злишься. Но не прогоняешь. Хочешь меня. Но не подойдёшь. Он подошёл почти вплотную и остановился, глядя на неё пристально, изучающе. Его голова чуть покачивалась, не от вина, а от того, как он разглядывал её, словно видел впервые. Словно осматривал со всех сторон, смакуя каждую деталь, растрёпанные волосы, сжатые губы, глаза, которые всё ещё метали молнии. — Что ты делаешь? — спросила Лейна, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Любуюсь, — ответил он. Она закатила глаза и попыталась обойти его, чтобы выйти. Но Мейкар не двинулся с места. Он словно прирос к каменному полу, высокий, широкий, непреодолимый. Она упёрлась ладонями в его грудь и попыталась отодвинуть, безуспешно. — Дай пройти, — процедила она. — Не сейчас, — ответил он. И опустил голову. Его губы коснулись её шеи — легко, но этого хватило, чтобы Лейна вздрогнула всем телом. От неожиданности, от этого простого, влажного, обжигающего прикосновения, которого она не ждала и которого, как оказалось, безумно хотела. А потом его кубок накренился. Вино плеснуло через край,тёмное, рубиновое и потекло по её платью, на шею, на грудь, струйка протекла прямо по животу, оставляя влажный, прохладный след. Ткань прилипла к коже, и Лейна почувствовала, как холод разливается по телу — резкий, отрезвляющий. — Мейкар! — выдохнула она, уже готовая выругаться, уже занесла руку, чтобы оттолкнуть его. Но он лишь усмехнулся — той самой знакомой, дерзкой усмешкой, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри, и одним стремительным движением перехватил её запястья. Его пальцы сомкнулись на её руках и заломили их за спину, не грубо, но крепко, так, что она не могла вырваться. Её плечи отозвались тупой болью, но она почти не заметила этого, всё её внимание было приковано к нему. К его лицу, которое оказалось в нескольких сантиметрах от неё. К его дыханию — горячему, частому, пахнущему вином. К его глазам — тёмным, расширенным, в которых плясали отблески свечей. Она оказалась прижатой к нему, зажатой между его телом и его хваткой, между гневом и желанием, между "уйди" и "останься". Его грудь — горячая, твёрдая, прижималась к её груди, и она чувствовала, как сильно и часто бьётся его сердце или, может быть, это её собственное колотилось где-то у горла. В следующее мгновение его губы накрыли её рот. Это был страстный, жадный, почти яростный поцелуй. Не нежный, не просящий — требовательный. Он целовал её так, словно пытался выпить всю её злость, всю обиду, все те слова, что она ещё не сказала. Его губы были горячими и чуть шершавыми, она почувствовала это сразу, как только они прижались к её губам. От него пахло вином, деревом и чем-то ещё — тем самым, что она уже почти забыла за эти долгие дни. Его запахом. Он прикусил её нижнюю губу, не сильно больно, но ощутимо, и тут же провёл по ней языком, смягчая укус. Она почувствовала, как его тело прижимается к ней — горячее, твёрдое, и от этого по спине пробежала дрожь. Его язык скользнул в её рот, настойчиво, требовательно, и она ощутила вкус вина, терпкий, горьковатый, с нотками пряностей. Он смешивался с чем-то ещё — с ним. С его вкусом. С тем самым, родным, по которому она скучала больше, чем готова была признать. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: она уже забыла, каково это целовать его. А теперь вспомнила и от этого воспоминания внутри всё сжалось. Он рычал в поцелуй — низко, гортанно, почти по-звериному, и этот звук вибрировал где-то у неё в груди. Его пальцы на запястьях сжались крепче, а бёдра вжались в неё, не оставляя сомнений в том, насколько сильно он её хочет. Она чувствовала его возбуждение, твёрдое, неоспоримое, и от этого по телу пробегала дрожь, которую она не могла контролировать. У неё подкашивались ноги и если бы не его хватка, она бы рухнула прямо на холодный каменный пол. Но он держал её. Он всегда её держал, даже когда она этого не хотела. Даже когда пинала его и кричала, что он всё испортил. Даже сейчас, когда она ещё не простила его. Он ухватил её за бёдра и одним движением поднял на стол. Он встал между её разведённых ног и снова прижался губами к шее, туда, где всё ещё блестели капли вина. — Ты даже не представляешь, как я скучаю по тебе, — прошептал он, проводя языком по влажной дорожке. — Каждую ночь. Каждый день. Каждый проклятый час. Он слизывал вино с её кожи, жадно, медленно, смакуя каждую каплю. Его язык скользил по шее, по ключице, спускался ниже, к груди, проступающей сквозь мокрое, прилипшее платье. Он сминал ткань пальцами, тянул вниз, открывая всё больше обнажённой кожи. Ему нужно было всё. Он хотел собрать губами каждую каплю вина, каждый сантиметр её тела, каждую дрожь, которую она не могла скрыть. Мейкар не просто целовал, он покусывал. Его зубы смыкались на нежной коже, легко, дразняще, оставляя за собой дорожку из крошечных красных отметин. Он прикусил плечо, там, где платье сползло, открывая бледную кожу, и Лейна тихо ахнула. Он прикусил сильнее, и она всхлипнула, но не отстранилась. Наоборот, её пальцы сильнее сжались на его затылке. Когда его губы добрались до груди, он замер на мгновение, глядя на затвердевший сосок, проступающий сквозь мокрую ткань. А потом накрыл его ртом, прямо через платье, и Лейна вскрикнула. Он сосал, посасывал, и его зубы легонько прикусывали чувствительную вершинку, заставляя её выгибаться навстречу. Ткань стала почти прозрачной от вина и его слюны, и он, не выдержав, спустил платье ниже, обнажая грудь полностью. Его губы снова сомкнулись вокруг соска, теперь без всякой преграды, и он прикусил его так, что Лейна вцепилась в его плечи, оставляя на коже алые полумесяцы от ногтей. Он не останавливался. Его рот скользил по её телу, чередуя поцелуи с укусами, язык с зубами. Он покусывал рёбра, нежно, почти щекотно. Он прикусил кожу на животе, там, где вино протекло тонкой струйкой, и она дёрнулась, издав сдавленный стон. Каждое прикосновение его губ отдавалось где-то глубоко внутри, скручиваясь в тугой, пульсирующий узел желания. Лейна выгнулась навстречу. Она скучала. По нему. По его телу. По его рукам, которые всегда знали, где сжать сильнее, а где, едва коснуться. По его губам, которые могли быть грубыми и нежными одновременно. По этим острым, сладким укусам, которые он всегда оставлял на её коже, словно метил свою территорию. Она скучала по всему этому. И сейчас, на этом столе, в этой комнате, она позволяла себе не думать. Только чувствовать. Только его. Он опустился на колени. Медленно, не сводя с неё глаз — тёмных, расширенных от желания, в которых плясали отблески свечей. Его ладони легли на её бёдра — тёплые, широкие, уверенные, и мягко, но настойчиво раздвинули их. Она почувствовала, как его пальцы скользнули под край задранного платья, как подушечки коснулись обнажённой кожи, и от этого простого прикосновения по спине пробежала дрожь. Он наклонился ниже. Его дыхание — горячее, частое, коснулось её там, где она была самой уязвимой, самой чувствительной. Она ощутила жар его губ ещё до того, как они коснулись её, и на мгновение мир снова поплыл, звуки исчезли, мысли растворились, осталось только это: его близость, его запах, его руки на её бёдрах. И вдруг — словно пробудилась от омута. Как будто кто-то вылил на неё ушат ледяной воды. Её глаза распахнулись. Разум, который она так старательно глушила все эти дни, включился снова — резко, беспощадно. Она вспомнила всё: Луну, его "я не помню", их уговор, его обещание не прикасаться к ней, пока не решит. Его губы, которые только что целовали её, были теми же губами, которые сказали: "Выбора нет". И то, что он делал сейчас, на коленях, перед ней, готовый ублажить её, — было нарушением его собственного слова. Он хотел дать ей удовольствие, но не хотел дать ребёнка. И от этой мысли внутри что-то взорвалось. Её нога дёрнулась вперёд — резко, инстинктивно и упёрлась в его грудь. Босая ступня вжалась в твёрдые мышцы, в старые шрамы. Толчок вышел сильнее, чем она рассчитывала. Мейкар, не ожидавший этого, потерял равновесие и рухнул на пол — на спину, раскинув руки. Удар вышел глухим, но не болезненным, больше удивлённым. Он лежал на холодных каменных плитах, тяжело дыша, и смотрел на неё снизу вверх. Волосы растрепались, а на губах всё ещё блестели следы вина, того самого, которое он слизывал с её кожи минуту назад. — Ты сам этого хотел, — произнесла она. Голос дрожал. — Ты сказал: выбора нет. Она не договорила. Слова застряли в горле, острые и колючие. Она просто замолчала, переводя дыхание, и её грудь вздымалась и опускалась часто и неровно. Платье, мокрое от вина, прилипло к телу, и она чувствовала себя раздетой, не только физически. Он видел её всю: её гнев, её обиду, её слабость. И ей было страшно от того, как сильно она всё ещё его хотела. Мейкар не стал оправдываться. Он просто лежал на полу, не делая попыток подняться, и смотрел на неё. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так хорошо знала. Не дерзкой, не насмешливой. Тёплой. Виноватой. Влюблённой. — Ты права, — произнёс он. Голос его был низким и спокойным. — Выбора нет. Лейна спрыгнула со стола, судорожно оглядываясь в поисках, чем бы прикрыться. Мокрое платье почти ничего не скрывало. Она чувствовала себя голой и дело было не в ткани. Дело было в нём. В том, как он смотрел на неё, всё ещё не отрывая взгляда. Мейкар поднялся, медленно, всё ещё улыбаясь, и вытянул руку к стулу, где висел его халат и протянул ей. Она нервно выхватила ткань из его пальцев и завернулась в неё, запахивая поплотнее. Халат был слишком велик, рукава свисали до кончиков пальцев, а подол волочился по полу. Он пах им — сандалом, вином и чем-то ещё...родным. От этого запаха у неё снова защипало в глазах. Мейкар шагнул ближе. Лейна напряглась, ожидая нового натиска, нового поцелуя, новых жадных рук. Но вместо этого он просто наклонился и нежно, почти благоговейно поцеловал её в макушку. Его губы коснулись её волос — легко, едва ощутимо, и задержались там на мгновение, словно он вдыхал её запах. Потом ещё один поцелуй — в висок, туда, где когда-то багровел синяк. Его руки не тянулись к ней, ни просто висели вдоль тела, и в этом бездействии было больше уважения, чем в любых прикосновениях. Лейна злилась. Но эта злость была бессильна против его нежности. Против того, как он целовал её — не требуя, не настаивая, а словно благодаря за то, что она всё ещё здесь. — Я люблю тебя, — произнёс он тихо, почти шёпотом, прямо ей в волосы. Лейна не знала, что сказать. Она стояла, закутанная в его халат, и смотрела, как он отстраняется — медленно, нехотя. Его губа дёрнулась, он прикусил её. Сильно. Она видела, как побелела кожа. Он хотел что-то добавить — она видела это по его глазам, по тому, как он сжал челюсть. Но слова застряли. Он просто смотрел на неё. — Прости меня, — выдохнул он. Он не сказал за что. Не перечислил свои грехи: Луну, чай, "я не помню", "выбора нет", все те дни и ночи, которые они провели порознь. Он просто сказал прости. Но Лейна поняла. По его глазам. По тому, как дрогнули его ресницы. По тому, как он прикусил губу снова, едва сдерживая что-то, что рвалось наружу. Она вздохнула — длинно, протяжно, всем телом, и этот вздох сказал больше, чем любые слова. Она не простила. Но она услышала. — Мне нужно идти к себе, — произнесла она тихо. Мейкар стоял прямо перед ней, перегораживая путь к двери. Его тело было напряжено, а взгляд прикован к ней. Она видела, как он борется с собой. Как хочет снова прикоснуться, снова поцеловать, снова попытаться пробиться через эту стену. Но вместо этого он медленно, почти неохотно отступил в сторону, освобождая ей дорогу. И Лейна, воспользовавшись моментом, ушла — всё ещё в его халате, всё ещё чувствуя на губах вкус вина, а на коже, тепло его дыхания.