Клятва

***

Два дня Мейкар толком не спал. Он лежал в постели, глядя в потолок, и слушал, как за окном стрекочут цикады и птицы. Сон не шёл. Стоило закрыть глаза и перед ним вставала картина: лес, охота, его сын, подстреливший зайца с первого выстрела. И Эйрион. Его лицо. Его слова. И его собственные слова, сказанные в ответ — те, что до сих пор звенели в ушах. "Не отнимай у него этого. Он просто хочет, чтобы у него тоже была мама". Он говорил это Эйриону. Но с каждым часом всё отчётливее понимал: он говорил это себе. Эйгон хотел мать. Лейна хотела ребёнка. А он стоял между ними, живая стена, сложенная из собственных страхов. Он запрещал себе прикасаться к ней, запрещал ей даже надеяться, и всё это называл осторожностью. Но правда была проще и уродливее: он боялся. Он боялся снова пережить то, что пережил с Дианной. Боялся увидеть, как женщина, которую он любит, угасает от родовой горячки. Боялся, что судьба повторит свой жестокий урок и на этот раз у него не хватит сил это выдержать. Он уже терял. И мысль о том, что это может случиться снова — с Лейной,парализовала его. Но был и другой страх. Более тихий, спрятанный глубже. Он боялся, что Лейна уйдёт. Что однажды она устанет ждать, устанет стучаться в закрытую дверь и просто перестанет пытаться. И тогда он останется один, со своей правотой, со своей осторожностью, со своей проклятой стеной, за которую никого не пускал. Он любил её. Любил так, как не думал, что сможет полюбить снова после смерти Дианны. Любил её резкость, её северное упрямство, её молчаливую нежность, которую она никогда не выставляла напоказ. Любил то, как она смотрела на его сыновей, не как на чужих детей, а как на своих. Любил то, как она злилась на него, даже когда он этого заслуживал. Мысли эти не были новыми. Они копились не первый день, с того самого разговора, когда Лейна впервые сказала ему: "Я хочу хотя бы одного ребёнка, Мейкар. От тебя.". С того момента, как она стояла перед ним, распахнутая, уязвимая, и просила о том, что было для неё важнее всего. А он ответил молчанием. А потом, тем самым "выбора нет", которое падало между ними, как приговор. И с тех пор каждое его слово ложилось новым камнем в стену, которую он возводил собственными руками. Каждый её отведённый взгляд, каждое "принц Мейкар" вместо "муж", каждая ночь в раздельных постелях — всё это были камни, и стену он строил сам. А теперь стоял перед ней и не знал, как разобрать. Он закрыл глаза и усмехнулся в темноту — горько, без капли веселья. Какой же он трус. Боится потерять Лейну и потому отталкивает её. Боится, что она уйдёт и сам делает всё, чтобы она ушла. Боится за неё и сам же причиняет ей боль. Боится признаться себе в этом и потому молчит. Сколько можно? Он говорил Эйриону, что храбрость это любить, несмотря ни на что. А сам? Сам он был храбр только на поле боя. А в спальне, перед женщиной, которую любил, он был трусом. Жалким, дрожащим трусом, который прятал свой страх за красивыми словами о долге и чести. Цикады за окном смолкли на мгновение, а потом застрекотали снова — громче, настойчивее. Мейкар перевернулся на бок и уставился в стену. Сна не было. И, кажется, уже не будет. Он сам себе был противен. Мейкар откинул одеяло и встал. Босые ноги прошлёпали по холодному каменному полу. Он остановился у окна, уперевшись ладонями в подоконник, и уставился во тьму. Цикады за окном застрекотали громче, будто насмехались. Он сжал пальцы на каменном краю до побелевших костяшек. Не помогло. Он развернулся, шагнул к столику. Его рука нащупала пустой кубок — тот самый, из которого она так и не выпила. Мейкар сжал его в пальцах, чувствуя холод металла, и швырнул в стену. Кубок ударился о камень с глухим звоном, оставив вмятину, и покатился по полу. Цикады смолкли. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на то место, куда ударился кубок. Сна не было и, кажется, уже не будет. И, возможно, именно с этого всё и начиналось.

***

Письма всё ещё лежали на столике у окна. Лейна смотрела на них, покусывая губу, и не решалась подойти. Три свёрнутых пергамента. Три вести, которых она не просила. Наконец она выдохнула, села и взялась за первое. Лорду Дондарриону она написала коротко, всего несколько строк. Что родители не должны нести бремя вины за ошибки взрослых детей. Что его сын заплатил сполна. и что ей нечего прощать, пусть старик не терзает себя. Она не стала вдаваться в подробности, не стала упоминать Мейкара, ристалище, свою стрелу в плече Манфреда. Просто дала понять, она не держит зла на него и этого было достаточно. Письмо с эмблемой Таргариенов она развернула с опаской и выдохнула. Джена... Писала Джена, а не королева. Никаких намёков на скорую беременность, никаких осторожных вопросов о здоровье, завёрнутых в шёлк. Только новости из столицы, пара сплетен и тёплые слова. Лейна читала их с облегчением. Последнее письмо она откладывала снова и снова. Оно лежало перед ней на столе — маленький свёрток пергамента с печатью Старков, такой же, как на всех остальных. Но Лейна знала: это письмо — другое. Берон? Кто-то из братьев? Или… Она не хотела произносить это имя даже в мыслях. Алис. Стоило подумать о матери, как внутри всё оборвалось. Нет. Только не она. Не после того, как Лейна узнала правду о письмах, о Манфреде, о том, как далеко может зайти ненависть. Не после того, как она велела передать леди Алис: "Отныне у тебя нет дочери". Неужели эта женщина всё же взялась за перо? Лейна сжала губы — ту самую, что всё ещё помнила его поцелуи, и потянулась к печати. Девушка осторожно сломала воск. Развернула пергамент... и замерла. Она узнала почерк. Это была она. Женщина, которая чуть не погубила её. Женщина, чьи слова едва не разрушили её брак с Мейкаром. Алис. Лейна тяжело сглотнула. Пальцы, державшие письмо, задрожали. Читать не хотелось, больше всего на свете не хотелось, но она заставила себя. Почерк был неровным. Видно, что Алис нервничала или злилась, когда писала. Слова прыгали, буквы наползали друг на друга и среди этой нервной вязи Лейна начала читать: "Ты велела передать мне, что у меня больше нет дочери. Я услышала твой вой. Можешь сколько угодно говорить это себе — ты всё ещё моя дочь. Кровь не обманешь, сколько ни живи на юге. Твой дом — Север. А волк всегда возвращается в стаю. По своей воле или…" Лейна смяла пергамент. Резко. До хруста. Она не хотела знать, что там дальше. "Или" — что? Алис умела загонять слова под кожу, и это "или" уже пульсировало где-то внутри — как заноза, которую не вытащить. Она поднесла скомканную бумагу к свече и смотрела, как пламя пожирает строчки — сначала край, потом середину, потом то самое «волк всегда возвращается». Когда последний клочок осыпался пеплом, она выдохнула — длинно, тяжело, всем телом. Всё. Хватит. Лейна собрала два оставшихся письма, Джене и лорду Дондарриону. Коротко глянула на них, перечитала первую строчку каждого, убедилась, что всё правильно, и вышла в коридор. Мейстеру Эдмунду она передала оба свитка без лишних слов: "В Красный замок и в Черный Приют". Старик кивнул, принимая пергаменты, а Лейна, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла дальше — на кухню, за яблоками. Лейна взяла пару яблок из корзины на кухне и направилась в конюшню. К своему стыду, после той новости она не заходила сюда ни разу. Она завидовала. Лейна чётко признавала это в себе — без увиливаний, без попыток назвать это как-то иначе. Она редко завидовала людям. Отец говорил, что зависть, одна из самых ужасных вещей, что именно с неё начинаются многие беды. И вот теперь она сама попала в эти лапы. Завидовала собственной кобыле. Глупо. Нелепо. Но правда. И всё же, переборов себя, она пришла. Потому что Луна была не просто лошадью. Она была её верной подругой, которая не раз утешала в самые тяжёлые моменты, просто тёплым дыханием, просто присутствием, просто тем, что не задавала вопросов. — Луна, — произнесла Лейна, войдя в конюшни. Кобыла сразу заострила уши и повернула голову на звук знакомого голоса. Лейна вытянула руку, давая ей коснуться мордой ладони — мягко, влажно, щекотно. Они обменялись молчаливым приветствием: женщина и лошадь, каждая по-своему пережившая эти дни. Лейна вытащила из сумки яблоки и начала угощать Луну — по одной штуке, размеренно, глядя, как кобыла осторожно берёт угощение с её ладони мягкими губами. Хруст яблок разнёсся по тихой конюшне. Гром, стоявший неподалёку, тут же издал требовательный звук — низкий, нетерпеливый, и потянулся мордой в её сторону. Лейна бросила на него цепкий взгляд — тот самый, каким смотрела на его хозяина. — Это только ей, — произнесла она сухо. — Ты тоже виноват. Гром всхрапнул и отступил, словно понял. А может, и правда понял — кто знает, что там творится в головах у этих огромных боевых коней. Лейна погладила Луну по спине, ощущая под ладонью живое тепло. Шерсть была гладкой, ухоженной — конюхи своё дело знали. Она провела рукой вдоль хребта, по крупу, и кобыла тихо фыркнула от удовольствия. Лейна была рада за неё. Искренне. Просто момент оказался очень неудачным по времени. Рано или поздно это бы произошло — любой владелец кобылы рано или поздно принимает решение о случке. Просто она не была готова узнать об этом вот так. Конюхи ещё несколько раз извинялись перед ней за те дни. Лейна принимала их извинения спокойно, без гнева. Они не были виноваты, они сделали то, что им сказали или то, что им показалось, что им сказали. Вина лежала не на них. Дверь конюшни с грохотом распахнулась, и внутрь влетел Эйгон — растрёпанный, запыхавшийся, с горящими глазами. За ним, чуть поодаль, маячила фигура служанки, которая явно пыталась за ним угнаться, но безнадёжно проигрывала в скорости. — Я так и знал, что ты здесь! — выпалил он. — Мне сказали, ты пошла к лошадям, а я сразу побежал к тебе, мама! Он закружил вокруг неё — настоящая пчёлка, маленькая, неугомонная, и Лейна невольно улыбнулась. Его энергия была заразительна. Даже здесь, в тишине конюшни, он умудрялся создавать вокруг себя вихрь. — Тише, тише, — произнесла она, подхватывая его на руки. — Ты напугаешь Луну. Эйгон тут же затих — по крайней мере, на несколько секунд. Он смотрел на кобылу широко распахнутыми глазами, пока Лейна одной рукой придерживала его на бедре, а другой начала заплетать гриву Луны в свободную косу. Пальцы двигались привычно, ловко, она делала это сотни раз, ещё в Винтерфелле, когда заплетала свою первую лошадь. — Красиво, — прошептал Эйгон, наблюдая за её руками. — Спасибо. — А у неё правда будет жеребёнок? Лейна чуть помедлила, но ответила ровно. — Правда. — А кому он достанется? — Эйгон подался вперёд, едва не вываливаясь из её рук. — Я хочу! Можно мне? Лейна перехватила его поудобнее и заглянула в горящие детские глаза. — Если будешь хорошо себя вести, — произнесла она, — то, возможно, я отдам его тебе, но при одном условии. — Каком? — выдохнул он. — Ты должен повзрослеть. Жеребёнок — это не игрушка. За ним придётся ухаживать, кормить, воспитывать. Как твой брат Эйрион со своим новым конём. Ты же видел, сколько времени он проводит с ним? Укрощает, объезжает, приучает к себе. На это уходят месяцы, иногда годы. Это большая ответственность. Ты готов к такому? Эйгон задумался — по-настоящему, так, как умеют задумываться только дети: сдвинув брови, наморщив лоб, на пару секунд забыв обо всём на свете. Потом кивнул — серьёзно, по-взрослому. — Я готов. Я буду как Эйрион. Только... — он запнулся, подбирая слова, — только лучше! Лейна тихо рассмеялась. — Не сомневаюсь. Но обещай мне, что будешь слушаться. — Обещаю! — выпалил он и, обхватив её за шею, добавил: — Спасибо, мама. Она замерла. Всего на мгновение. А потом наклонилась и мягко чмокнула его в лоб. — Пожалуйста, мой хороший. — Вот вы где, мой принц! — выдохнула Эсме, переводя дух. — Мейстер Эдмунд обыскался вас. Урок уже начался, он ждёт в библиотеке. Эйгон тут же скорчил недовольную мину — ту самую, которая появлялась у него каждый раз, когда игры заканчивались и начинались занятия. — Я не хочу на урок! У меня важные дела! Я должен быть здесь, с Луной! — Он повернулся к Лейне, ища поддержки. — Скажи им, мама! Лейна опустила на него взгляд. Не строгий, но и не потакающий, особый, который она выработала за эти месяцы с мальчиками: мягкий, но не допускающий возражений. — Иди, — произнесла она. Одно слово. Но Эйгон знал этот тон. Он вздохнул — тяжело, нарочито громко, всем своим видом показывая, как жестоко с ним обходятся, — но спорить не стал. Просто подошёл к Луне, погладил её на прощание и поплёлся к выходу. — Я вернусь, — бросил он через плечо. — Мы ещё поговорим о жеребёнке. — Не сомневаюсь, — отозвалась Лейна. Эсме благодарно кивнула Лейне и повела маленького принца прочь из конюшни. Дверь за ними закрылась, и в стойлах снова стало тихо — только хруст сена под ногами да тихое фырканье Луны. Лейна проводила их взглядом и улыбнулась. Зависть — та самая, с которой она боролась всё утро, отступила. Не исчезла совсем, но стала тише. Потому что вот оно — то, ради чего стоило переступать через себя. Ради этих глаз. Ради этого "мама". Девушка уже собиралась выйти, но на мгновение задержалась в дверях конюшни, бросив взгляд на Грома. Конь стоял в своём стойле — огромный, тёмный, неподвижный, как изваяние, и смотрел на неё. Она осознала это только сейчас: с сегодняшнего дня она не сможет ездить на Луне. Может, физически и сможет — Луна ещё не скоро станет тяжела, но не захочет. Не станет рисковать. Она поджала губы. Перед глазами вдруг всплыли первые дни в Летнем замке — те самые, когда она тайком уводила Грома из конюшни. Одна. Без охраны, без разрешения. Только конь, лес и звёзды над головой. Это было её маленькое бегство — от Мейкара, от чужих взглядов, от самой себя. Её секрет, о котором Мейкар, конечно же, знал. Он всегда всё знал. И хоть однажды он спросил — прямо, без утайки, — и даже попросил прекратить, в его голосе не было ни гнева, ни желания наказать. Только забота. Он не запрещал. Он просто… доверял. И это доверие, сказанное негромко, посреди ночи, запомнилось ей больше, чем любой выговор. Тогда всё было проще. Или казалось проще. Лейна подошла к Грому. Конь всхрапнул и насторожил уши — явно не ожидал, что после недавнего сухого приёма она вообще к нему приблизится. Она вытащила из сумки последнее яблоко — то самое, что приберегала на обратный путь, и протянула ему на раскрытой ладони. — Скучаешь по ночным прогулкам? — произнесла она тихо. Это был вопрос, не требующий ответа. Гром осторожно взял яблоко с её ладони и захрустел. Лейна вышла из конюшни во двор. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от башен протянулись через всю брусчатку. Она окинула взглядом двор и заметила Джораха — тот стоял у стены, проверяя снаряжение гвардейцев. Верный человек Мейкара. Всегда на посту. Всегда знает, что происходит в замке. Лейна подозвала его — коротким, сдержанным жестом, и, приблизившись, тихо заговорила.

***

День угасал. За окном догорал закат — алый, тяжёлый, под цвет южного лета. Мейкар сидел в покоях, глядя, как последние лучи уходят со стен. Он ждал. Сам не зная чего. Может, что она вернётся. Может, что пришлёт служанку за красками — теми, что так и остались в сундуке. Может, просто даст знать, что жива. Но вместо Лейны в дверь постучал Джорах — с докладом, которого Мейкар совсем не хотел. Командир замковой гвардии стоял перед ним, прямой как копьё, и монотонно зачитывал имена новых стражников, присланных королём в Летний замок. Семь человек, опытные, проверенные в стычках на Дорнийском тракте. Кого в какую смену, кого на ворота, кого в патруль. Мейкар слушал вполуха. Его пальцы машинально постукивали по подлокотнику — ритмично, раздражающе. Взгляд блуждал где-то между окном и дверью. Мысли были далеко — точнее, не так уж и далеко. Всего в нескольких коридорах отсюда. В покоях, откуда два дня назад ушла Лейна. В его халате. С его признанием, повисшим в воздухе. Джорах закончил перечень и замолчал. Тишина затянулась — ровно настолько, чтобы Мейкар понял: от него ждут ответа. Он поднял голову, встретился взглядом с командиром и устало потёр переносицу. — Я вас утомил своим докладом, мой принц, — произнёс Джорах. В его голосе не было ни упрёка, ни обиды — только спокойная, почти дружеская констатация факта. Он знал Мейкара много лет. Достаточно, чтобы понимать, когда принц действительно занят делами, а когда мысленно где-то не здесь. Мейкар сморщился, провёл ладонью по лицу и уронил руку на стол. — Нет... — он осёкся, вздохнул и признал: — Хотя, может быть. Есть ещё какие-то новости или на сегодня закончим? Джорах задумчиво посмотрел на потолок — старая привычка, которая всегда появлялась, когда он пытался вспомнить что-то важное, но ускользающее. Мейкар знал этот взгляд. Знал этого человека. Не просто командир гвардии — один из немногих, кому он мог доверить не только свою жизнь, но и жизнь тех, кто был ему дорог. Они не были друзьями в том смысле, в каком бывают друзьями люди равного положения. Но между ними стояло нечто большее, чем долг службы. Взаимное уважение, проверенное годами. И, пожалуй, молчаливое понимание, которое не требовало лишних слов. — Вроде всё, что хотел, я доложил, — произнёс Джорах. — Кроме одного... Он осёкся, словно спохватился. Мейкар заметил, как дрогнули его брови — едва заметно, но достаточно, чтобы насторожиться. — Ах да... Принцесса просила предупредить вас. Мейкар замер. Его пальцы, только что выбивавшие дробь по подлокотнику, остановились. Взгляд стал острым, цепким. — Она отправилась на ночную прогулку, — продолжил Джорах ровно. — И попросила передать вам, чтобы вы не волновались. Мейкар подался вперёд. Ладони упёрлись в столешницу с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. — И ты отпустил? Джорах выдержал его взгляд. Он не отступил, не опустил глаза, не стал оправдываться. Просто стоял — спокойный, уверенный в своей правоте. Человек, который знает, что выполнил приказ в точности так, как ему велели. — Вы сами говорили, мой принц. Давать ей возможность покидать замок. И докладывать о каждом её отъезде. Что я и делаю сейчас. Мейкар выдохнул и откинулся на спинку стула. Возразить было нечего. Он помнил ту первую ночь. Лейна тогда выбралась из замка незаметно — через боковую дверь, мимо спящих гвардейцев, и никто не хватился её до самого утра. Лишь после её возвращения Джорах узнал, что принцессы в покоях не было, и, как верный человек, тут же доложил. Мейкара это позабавило — он даже не думал, что его новоиспечённая жена захочет вот так сбежать среди ночи, одна, без охраны. Но что-то в этом его заинтриговало. Что-то в ней — в этой северянке, которая не просила разрешения, а просто делала то, что считала нужным. И он велел Джораху не препятствовать ей. Только докладывать — сразу по её отбытию и сразу по возвращении. Знала бы Лейна, что все те ночи, когда она уезжала, покоя в его покоях не было. Он не спал. Сидел у окна, смотрел на стену леса и ждал. Когда вдали послышится стук копыт. Ждал, когда Джорах доложит: "Принцесса вернулась". И только после этого позволял себе закрыть глаза. А в тот день, когда он сам пришёл к ней с вопросом о прошедшей прогулке, — это было не из праздного любопытства. Просто она задержалась дольше обычного. Намного дольше. И он, не выдержав, пришёл. Поэтому Джорах и не стал препятствовать её отъезду сейчас. Он делал только то, что велел принц. Докладывал. Мейкар устало потёр лицо ладонями — пальцы прошлись по лбу, прикрытым векам, задержались на переносице, словно он пытался унять тупую пульсацию в висках. Затем махнул рукой. — Хорошо, давай закончим на сегодня. Продолжим завтра. Представишь мне новых гвардейцев лично. Джорах коротко кивнул. — Как прикажете, мой принц. Мейкар уже поднялся со стула. Спина затекла от долгого сидения — он размял плечи, повёл шеей, и в тишине покоев отчётливо хрустнули позвонки. За окном сгущались сумерки, и где-то в кронах старых дубов застрекотали первые цикады — монотонно, убаюкивающе, словно сама природа нашептывала ему, что пора оставить дела и хотя бы попытаться уснуть. — И скажи конюхам, чтобы подготовили Грома, — бросил он, одёргивая край камзола. — Я тоже прогуляюсь, проветрюсь перед сном. Он не смотрел на Джораха — на ходу поправлял застёжку на вороте, рассеянно, не попадая в петлю, поэтому не сразу заметил, что ответа не последовало. Тишина затянулась. Та самая, неловкая, которая всегда возникает, когда человек тянет с плохой новостью. Мейкар обернулся. Джорах стоял на том же месте, но теперь в его позе что-то изменилось. Он больше не был прямым, как копьё. Плечи чуть опустились, словно под тяжестью невысказанного. Одна рука — Мейкар заметил это краем глаза — медленно поползла к шее. Он потирал её, нервно, смущённо, явно не зная, куда деть глаза. Ссохшаяся кожа на пальцах зашуршала по воротнику — тихий, почти беззвучный звук, но в этой тишине он прозвучал слишком громко. — Джорах? — голос Мейкара стал ниже. — В чём дело? Командир наконец поднял на него взгляд. В его глазах читалось выражение, которое Мейкар видел крайне редко. Не страх. Не вину. Скорее — глубокую, почти сочувственную неловкость человека, которому предстоит сообщить господину нечто крайне неприятное. Джорах был готов к любым приказам, к любой опасности, но говорить такое принцу — это, похоже, было выше его солдатской доблести. — Боюсь, это невозможно, мой принц, — произнёс он. — Что невозможно? — Гром... — Джорах осёкся. Его кадык дёрнулся — он сглотнул, прочистил горло и закончил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно сквозила та особенная осторожность, с которой сообщают дурные вести: — Принцесса уехала на нём. Пауза. Мейкар замер. Его рука, только что поправлявшая камзол, застыла на полпути к пуговице. Пальцы замерли, зажав край ткани, и он стоял так несколько долгих мгновений, глядя на Джораха, как будто надеялся, что тот сейчас усмехнётся и скажет: «Шучу, мой принц». Но Джорах не усмехался. Он стоял, опустив голову, и ждал. Мейкар медленно опустил руку. В его глазах, обращённых к командиру, проступало осознание. Сначала — недоверие. Потом — что-то среднее между раздражением и смехом. И наконец — усталая, почти обречённая усмешка, которая тронула уголки его губ, но не коснулась глаз. — На Громе, — повторил он. — Она уехала на Громе. Снова. — Да, мой принц. Мейкар хмыкнул — коротко, без веселья. Покачал головой. — В пекло, — произнёс он, еле сдерживаясь. Хотя, учитывая положение Луны, неудивительно, что Лейна оседлала именно Грома. — Значит, пойду пешком. Гвардеец уже открыл рот, чтобы возразить, уже готов был предложить своего коня или, на худой конец, коня одного из принцев — Дейрона или Эйриона. Но Мейкар, не глядя на него, молча взял с подлокотника плащ — тот самый, что висел там со вчерашнего дня, перекинул через руку и вышел из покоев.

***

Мейкар шёл долго. Ночь уже полностью вступила в свои права — густая, тёплая, полная звуков. Цикады стрекотали так громко, что, казалось, сам воздух вибрирует. Пахло прогретой за день землёй, сухой травой и чем-то сладким — кажется, жимолостью, разросшейся у кромки леса. Луна висела низко, ещё не набрав полной высоты, и её серебристый свет едва пробивался сквозь густые кроны, оставляя на тропе лишь редкие бледные пятна. Он шёл без факела — знал эту дорогу на память. Корни, выступающие из земли, влажные после вечерней росы, скользили под сапогами. Ветки цеплялись за плащ, и он машинально отводил их рукой. Он примерно представлял, куда могла направиться Лейна, — к реке, больше некуда. Но где именно? Берег тянулся на километры , и в темноте найти её было всё равно что искать иголку в стоге сена. Он уже миновал первую линию деревьев, когда ветер переменился. И вместе с привычными запахами леса — мха, влажной коры, палой листвы, он уловил кое-что ещё. Дым. Едва заметный, но безошибочно узнаваемый запах костра. Слабый, почти прозрачный, он тянулся откуда-то с востока, со стороны старой излучины. Мейкар остановился, втянул воздух и повернул на запах. Он вышел из леса на открытое место и замер. Картина, открывшаяся перед ним, была почти мирной — если бы не тревога, которая сжимала его грудь последние полчаса. Костер горел на берегу, у самой кромки воды, сложенный умело и аккуратно — огонь был ровным, жарким, без лишнего дыма. Чуть поодаль, под раскидистой ивой, был устроен небольшой навес: несколько длинных веток, переплетённых и укрытых грубой тканью,явно на случай, если захочется спать. Там же лежал свёрнутый дорожный плащ — её плащ. Значит, она действительно не собиралась возвращаться в замок. Пришла сюда не на час и не на два, а на всю ночь. Гром стоял у кромки леса, привязанный к стволу молодого дуба. Конь всхрапнул и дёрнул головой, заметив хозяина. Его уши встали торчком, ноздри раздулись, и он издал короткое, предупреждающее ржание — то самое, каким всегда оповещал о появлении кого-то. В лесу этот звук означал одно: опасность близко. Хищник. Или человек. Лейна, сидевшая у костра спиной к лесу, не обернулась на звук, она вскочила. Её тело среагировало раньше, чем разум успел осознать, что происходит. Лук, лежавший рядом на траве, оказался в её руке в одно мгновение. Стрела легла на тетиву. Движение было плавным, отточенным — Мейкар видел эту механику сотни раз на тренировочном дворе, но сейчас, направленная на него, она выглядела иначе. Внушительно. Опасно и безумно красиво. — Стой! — крикнула она в темноту, не видя, кто вышел из леса. Мейкар шагнул в круг света, отбрасываемый костром. Пламя осветило его лицо — усталое, с резкими тенями под глазами, с чуть растрёпанными волосами. Он поднял руки, не в страхе, а скорее в успокаивающем жесте. — Это я, — произнёс он. Лейна замерла. Её пальцы, только что крепко сжимавшие тетиву, дрогнули. На лице отразилось искреннее неверие. Она ожидала увидеть кого угодно: гвардейца, хищника, даже Джораха. Но не его, не здесь и не сейчас. — Что ты здесь делаешь? — произнесла она, опуская лук и отводя стрелу в сторону. Голос её прозвучал резче, чем она хотела. В нём смешались удивление и раздражение. — Пришёл за тобой, — ответил он. Лейна посмотрела на него — на его спутанные волосы, на плащ, зацепившийся веткой, на капли росы на сапогах. Потом перевела взгляд за его спину, в темноту леса, словно ожидая увидеть там что-то ещё. Лошадь, охрану или кого-нибудь еще. Но никого не было. Она снова посмотрела на него — теперь уже с искренним недоумением. — Ты что пешком пришел? — Ты взяла моего коня, — произнёс он. — Выбора особо не было. Лейна моргнула. Потом ещё раз. А потом, помимо воли, уголки её губ дрогнули — всего на мгновение, но он сразу заметил. Мейкар не стал ждать приглашения. Он подошёл, тяжело ступая по влажной траве, и опустился на землю рядом с ней — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло, исходившее от него после долгой ходьбы. Мейкар бросил плащ рядом, на траву, и вытянул ноги к костру. Усталость, которую он сдерживал весь путь, навалилась разом — глухая, свинцовая, та самая, что приходит только после двух бессонных ночей и бессмысленных споров. — Ты снова сбежала, Лейна, — произнёс он с какой-то грустью. — Я предполагал, что этот этап пройден в нашем браке. Лейна вздохнула, он вышел рваным, она хотела ответить резко, но передумала. — Мейкар, у тебя странное представление о бегстве. Когда кто-то сбегает, он не предупреждает второго человека по важности в замке о своём отбытии. Мейкар грустно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, один уголок губ дрогнул, второй остался на месте. — Джораху будет приятно знать, что ты считаешь его вторым человеком. — Хотя нет, — произнёс он тише. — Второй человек в замке — ты, Лейна...после меня. — Он отвёл взгляд в огонь, помолчал.— Если понадобится, я подвинусь. Лейна поджала колени к груди. Помолчала. Его слова всё ещё висели в воздухе — "я подвинусь". Она не знала, что с ними делать. Принять? Поблагодарить? Сделать вид, что не услышала? Она смотрела на огонь и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно оттаивает. А потом сказала то, что собиралась сказать с самого начала. — Я сегодня не планирую возвращаться в замок. Мейкар повернул голову и посмотрел на неё. Не на костёр, на неё. На её профиль, освещённый пламенем: прямую линию носа, сжатые губы, подбородок, чуть вздёрнутый вверх — она всегда так делала, когда упрямилась. На то, как она нарочито не смотрела в его сторону. Мужчина заметил, как она заставила свои пальцы замереть и понял, что она боролась с собой. Он знал этот жест слишком хорошо и , что за ним стоит. Она нервничает, Лейна не так спокойна, как хочет казаться. Он выдержал паузу. Долгую. Достаточную, чтобы треск костра заполнил тишину. — Хорошо, — произнёс Мейкар. — Переночуем здесь. Мейкар потянулся к плащу, и набросил его на плечи Лейны, молча, без лишних слов. Его пальцы на мгновение задержались на её плече — легонько, едва касаясь, и тут же убрал руку. Лейна наконец повернулась к нему. Резко. В её глазах плясали отблески костра — гнев, усталость, обида и что-то ещё, чего она не позволяла себе показать. Что-то очень похожее на отчаяние. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — Она чуть подалась вперёд, пламя осветило её лицо полностью. Огонь отразился в её глазах — на мгновение они вспыхнули не гневом, а чем-то более хрупким. — Я уехала сюда от тебя. Понимаешь? — Понимаю, — ответил он. Принц не отвёл взгляда и не отодвинулся. Только потёр переносицу двумя пальцами и поморщился. То ли от усталости, то ли от её слов. Рука упала на колено и замерла там, сжимая ткань штанов. — Поэтому я здесь. Лейна отвернулась первой. Не потому что сдалась — потому что смотреть на него больше не было сил. Её рука нащупала у костра маленькую деревяшку, и она швырнула её в огонь — резко, почти зло. Щепка вспыхнула и затрещала, разбрасывая искры, и на мгновение пламя осветило их лица ярче. Её плечи были напряжены, спина прямая, как натянутая тетива. Каждая мышца в теле кричала: "Уходи". Но он не уходил. — Давай поговорим, — произнёс Мейкар. Лейна чуть склонила голову. В её глазах, поймавших свет костра, блеснула влага — не слезы ещё, но что-то очень близкое. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание. — Я прошу тебя, Мейкар. — Голос её дрогнул, но она справилась. Словно заклиная, она прижала ладонь к своей груди, туда, где сердце билось часто и неровно. — Не сегодня, я хочу просто побыть здесь. Насладиться тишиной и звёздами. Хочешь остаться? Хорошо. Оставайся. Она замолчала на мгновение. Её пальцы, прижатые к груди, сжались в кулак. — Но если ты скажешь хоть слово... — она запнулась, подбирая слова, и её брови сошлись к переносице, — я клянусь, я выпущу в тебя стрелу. Последнее слово упало тяжело. Она не улыбалась и он не усмехнулся в ответ — слишком хорошо знал, что она не шутит. Его лицо осталось неподвижным, только пальцы, лежавшие на колене, медленно разжались и снова сжались — один раз, коротко. — Тогда тебе стоит приготовить стрелу, — произнёс он. Голос его был низким, но спокойным. Он чуть подался вперёд, уперев локти в колени, и посмотрел на неё — не как на противника, а как на равного. — Потому что я намерен поговорить. Лейна замерла. Её рука, всё ещё сжимавшая ткань платья у груди, дрогнула. Пальцы разжались и снова сжались. Она смотрела на Мейкара, на его неподвижное лицо, на руки, которые теперь лежали спокойно, без напряжения, и понимала: он не отступит. Не в этот раз. Мейкар не угрожал и не давил. Просто обозначил — как ставят меч перед собой, не для удара, а чтобы показать, что битва будет. — Лейна, мой страх... — Он осёкся быстрее, чем закончил предложение. Её рука скользнула к колчану. Медленно. Почти лениво. Пальцы легли на оперение стрелы — не вытащили, просто коснулись. Кончиками. Один палец провёл вдоль древка — вверх, вниз, — едва касаясь. Она даже не смотрела на него, когда делала это. Просто дала понять, я помню и я предупредила. Мейкар замолчал на полуслове. Воздух застрял где-то между грудью и горлом. Он смотрел на её пальцы, замершие у колчана, и понимал, ещё одно слово и она действительно выстрелит. Не в сердце. Но куда-нибудь, как и обещала. Он знал её достаточно, чтобы не проверять. Его челюсть сжалась. Желваки проступили на скулах — резко, отчётливо, и он отвёл взгляд. Всего на мгновение. Посмотрел на костёр, на искры, улетающие в темноту, на догорающую ветку. Потом снова на неё. Выдохнул, длинно, через нос, так, что ноздри дрогнули, и решился. Он заговорил на валирийском. Медленно. Чётко. Слова были жгучими, гортанными, они царапали горло, но он произнёс их — все, до единого. — Nyke jaelagon rūs hen ao, Leyna. Лейна нахмурилась. Из всей фразы она разобрала только два слова: "я хочу". Она выучила это — Эймон однажды повторил ей несколько раз, когда она спросила, как будет "я хочу пить". Но всё остальное было для неё пустым звуком, чужим, гортанным, непонятным. Её брови сошлись к переносице, губы чуть приоткрылись, она пыталась уловить смысл, но не могла. Пальцы, всё ещё лежавшие на колчане, медленно соскользнули с оперения стрелы. Лейна непонимающе смотрела на него, ожидая перевода. Мейкар перехватил её взгляд. И вдруг, словно опомнившись отвёл глаза. Его пальцы, только что спокойно лежавшие на колене, дрогнули. Он неловко кашлянул в кулак — коротко, сухо, и уставился на костёр, как будто там было что-то интереснее её лица. — Эймону стоит больше времени тратить на твоё обучение валирийскому, — произнёс он. Это было так очевидно не то, что он хотел сказать. Так очевидно, что Лейна даже не улыбнулась. Мейкар снова замолчал. Тишина заполнила пространство между ними — плотная, вязкая. Пламя костра потрескивало. Где-то далеко ухнула сова. Лейна видела, как тяжело ему даются слова, как он прикусил губу, как его пальцы сжались на колене, как он отвёл взгляд, словно не мог смотреть на неё и молчать одновременно. Она не торопила. Просто ждала. Её рука, до этого лежавшая на колчане — пальцы на оперении, готовая в любой момент выхватить стрелу, медленно соскользнула с древка. Она опустила ладонь на колено осторожно, почти беззвучно, и переплела пальцы с другой рукой. Жест был простым, но красноречивым. Она больше не угрожала, только слушала. Он заметил это, как её пальцы ушли с колчана, как плечи чуть опустились, как дыхание стало ровнее. И, возможно, именно это дало ему силы заговорить снова. Мейкар наконец он заговорил. Глухо. Не глядя на неё. Его голос был низким, почти чужим — так говорят, когда признаются в том, о чём молчали годами. — Мой страх... он никуда не уйдёт, я знаю это. Я буду носить его с собой до самой смерти. Каждый день. Каждую ночь. Страх потерять тебя. Страх, что всё повторится. Что ты... что я снова останусь один. Он сглотнул. Кадык дёрнулся вверх и вниз. — Без страха жить не получится. Я понимаю это. Я воин, и знаю, что такое страх. С ним можно сражаться. С ним можно жить. Но я... — он осёкся, подбирая слова, провёл языком по пересохшим губам, я понял кое-что. За эти дни и ночи без сна. Я лишаю тебя права материнства из-за своего страха и этим делаю тебе только хуже. Намного хуже, чем мог бы сделать любой страх. Он замолчал. Его плечи опустились, спина чуть ссутулилась — он словно сбросил с себя невидимый груз, но легче ему не стало. Лейна поджала губы. Она смотрела на Мейкара, на его плечи, которые опустились под тяжестью сказанного, на пальцы, впившиеся в собственное колено до побелевших костяшек, на то, как он дышал, тяжело, неровно, будто каждое слово вырывалось из груди с усилием. Внутри у неё всё сжималось в тугой узел. — Я понимаю твой страх, — произнесла она тихо. Её голос дрогнул на последнем слове, и она замолчала на мгновение, переводя дыхание. — Правда, понимаю. И я не тороплю тебя, я готова ждать. Она чуть подалась вперёд, но тут же одёрнула себя и выпрямилась. Её ладони легли на колени,одна поверх другой, и пальцы сжались в замок. — Я уже говорила тебе это. Я подожду. Мейкар покачал головой. Медленно. Тяжело. Его взгляд был прикован к земле — он не смотрел на неё. — Нет, — произнёс он. Голос был глухим, но в нём не было сомнения. — Ты не сможешь ждать долго. Он наконец поднял глаза и их взгляды встретились. — Я вижу это. Каждый день. Вижу, как ты смотришь на Эйгона, когда он называет тебя мамой. Как ты задерживаешь взгляд на нём чуть дольше, чем нужно. — Мейкар выдохнул и провёл ладонью по лицу, от лба к подбородку, стирая усталость, которой не было конца. — Твои мысли, твоя боль... они съедают тебя. Я вижу это. И я не могу больше смотреть. Он замолчал. — Если бы твоим мужем был кто-то другой... — он осёкся, подбирая слова, — у тебя, скорее всего, уже было бы дитя. Лейна повернулась всем телом к нему. Не резко — плавно, но так, что воздух вокруг них дрогнул. Её глаза расширились, она не ожидала этих слов, а потом Лейна подалась вперёд и взяла его лицо в свои ладони. Пальцы легли на скулы и заставила его посмотреть на неё. Не на костёр. Не на землю. Только на неё. — Но мой муж — ты, Мейкар. — Она произнесла это ровно, без пафоса, как говорят то, что давно решили. — Я сделала свой выбор. Мейкар на миг прикрыл глаза. Её ладони на его лице — он почти забыл, каково это. Он скучал. Скучал так, что внутри всё скрутилось в тугой узел. — И не жалеешь? — произнёс он с горечью. Голос был низким, хриплым, слова царапали горло. Лейна посмотрела на него в упор. — Нет. Мейкар усмехнулся — одними уголками губ. Усмешка вышла кривой, невесёлой. Он взял её ладони в свои — не убирая с лица, а накрывая сверху. Пальцы переплелись. Он держал их крепко, так, словно она могла исчезнуть, если он отпустит. — Ты удивительная, Лейна. — Он провёл большим пальцем по её костяшкам, медленно, задумчиво, проходясь по каждому суставу, по каждой впадинке между пальцами. Её руки были холодными, она всегда мёрзла, когда нервничала, и он накрыл их обеими ладонями, согревая. — Ты удивляешь меня каждый день. Он замолчал, глядя на их переплетённые пальцы. Её ладони в его ладонях, маленькие, бледные, с тонкими синими венами на запястьях. Он знал эти руки. Знал, как они держат лук, как гладят Эйгона по голове, как сжимаются в кулаки, когда она злится. Он поднёс их к губам и поцеловал — сначала одну, потом другую. В самые центры ладоней. — Я не достоин и капли твоей любви. Он произнёс это с грустью, тихо, почти шёпотом, и отвёл взгляд. Лейна высвободила одну руку из его ладоней. Медленно. Не чтобы отстраниться, чтобы коснуться в ответ. Её пальцы легли на его подбородок и мягко, но настойчиво повернули его лицо обратно к себе. Он подчинился и их глаза встретились. — Не говори так, — произнесла она. Голос был тихим, но в нём не было ни упрёка, ни жалости. — Ты достоин, Мейкар. Слышишь? Ты достоин... Он смотрел на неё и молчал. Её палец всё ещё лежал на его подбородке, а его ладони всё ещё держали её вторую руку. Тишина между ними была наполнена тем, что они оба не могли высказать словами. А потом Мейкар заговорил. Медленно. Чётко. На языке своих предков — там, где слова весили больше, где они жгли горло и обжигали губы. Каждое слово падало весомо, и он смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. Его пальцы сжали её ладонь крепче. — Nyke jaelagon rūs hen ao, Leyna. А когда договорил, сделал паузу. Долгую. Достаточную, чтобы она услышала тишину между словами. И выделил последнее слово. Одно. Единственное. То, которое она не могла не понять. — Rūs. Лейна замерла. Её глаза судорожно бегали по его лицу, она пыталась уловить смысл, сопоставить слова, понять. Мысли крутились в голове, как колёса мельницы. Она не знала валирийского достаточно, чтобы перевести всё. Но интонация. Его взгляд — прямой, открытый, без привычной стены. То, как он произнёс это слово — так, как не произносил ни одно слово прежде. Её пальцы в его ладонях дрогнули. Мейкар увидел это. Увидел, как её глаза расширились, как она пытается сложить кусочки воедино. И тогда он перевёл — тихо, просто, без пафоса. — Я хочу от тебя детей, Лейна. Она долго молчала. Слова повисли в воздухе, и она не знала, что с ними делать. Принять? Поверить? Она слишком хорошо знала, как тяжело ему даются решения — особенно те, что касались её. Её ладонь всё ещё лежала в его руках, но пальцы больше не сжимались в ответ — они просто лежали, неподвижные, тёплые. — Почему? — произнесла она наконец. Голос прозвучал тихо, но в нём слышалось напряжение. — Почему ты решил... уступить? Мейкар поднял голову. В его глазах что-то дрогнуло — не обида, но твёрдость. Он высвободил одну руку и провёл ладонью по своему затылку — коротко, почти резко, — а потом снова посмотрел на неё. — Это не уступка. — Голос его был низким и ровным. — Уступка — это когда я соглашаюсь на то, чего не хочу, чтобы сохранить мир в нашем браке. А это... — он выдохнул, подбирая слова, и его пальцы сжали её ладонь чуть крепче, — это взвешенное решение. Которое даётся мне с трудом и страхом. Лейна смотрела на него, и в её глазах плясали отблески костра. Она всё ещё сомневалась — он видел это по тому, как она прикусила губу, как нахмурилась, как её свободная рука снова начала теребить край платья. Он знал этот жест и знал, что за ним стоит. — Ты говоришь это, чтобы вернуть меня в замок? — спросила она, и в её голосе не было обвинения. Только осторожность, которую она выработала за эти месяцы, когда каждое его слово могло оказаться и шагом навстречу, и стеной. — Нет. — Мейкар произнёс это с лёгкой, почти грустной улыбкой, уголки губ дрогнули и замерли, не дойдя до глаз. Его пальцы скользнули по её лицу, и убрали прядь волос за ухо. Кончики задержались на коже за ухом, там, где бился пульс — частый, неровный. Он почувствовал его и на мгновение прикрыл глаза. — Я говорю это, потому что люблю тебя. И мои... Он осёкся. Опустил голову. В горле пересохло — слова были тяжелые, и не хотели выходить. Он быстро облизнул губы — коротко, машинально, и сглотнул. — Мои чувства к тебе сильнее страха, Лейна. Он замолчал на мгновение, а потом заговорил еще тише, глубже. — Я не хочу отнимать у тебя право быть матерью. — Он наклонился и коснулся своим лбом её лба. Притёрся — легко, почти незаметно, словно хотел без слов передать ей то, что не мог высказать. Его нос почти касался её носа. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, неровное. — Ты заслуживаешь испытать это. Хоть раз. Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Тени от костра плясали на его лице, делая его старше и моложе одновременно. — Если ты не передумала ещё... — произнёс он с иронией. Горькой, но живой. Одна бровь чуть приподнялась, а в уголке губ мелькнула тень усмешки. Она могла бы. За все эти дни, за всё, что было между ними, она могла бы уже передумать и он бы понял. — Я не передумала и не передумаю, — произнесла Лейна. Голос дрогнул на последнем слове. Она часто заморгала, стараясь скрыть наворачивающиеся слёзы, ресницы слиплись от влаги, и она быстро отвернула голову, пряча лицо в тени. Но Мейкар протянул руку, не резко, не требовательно, и пальцем зацепил её подбородок. Осторожно. Кончиком. Он не тянул — просто не дал ей спрятаться. Заставил посмотреть на него. — Но я хочу кое-что прояснить, — произнёс он. Его взгляд стал острее, собраннее — ни следа недавней уязвимости. — Я действительно хочу детей. Но... — он запнулся, и пальцы, державшие её подбородок, чуть дрогнули, — если хоть что-то пойдёт не так. С тобой или с твоим здоровьем.... Он сжал челюсть, желваки проступили на скулах. — Я вызову всех учёных мужей, каких смогу найти. Со всех концов Вестероса. Я не допущу, чтобы... Мейкар не закончил. Слова застряли в горле — он не мог произнести вслух то, чего боялся больше всего. Лейна тихо засмеялась, опуская голову. Смех вышел коротким, грудным, почти беззвучным. Её плечи дрогнули — не от слёз, от облегчения. — Другого я и не ожидаю от тебя, Мейкар. Он выдохнул — шумно, длинно, и отпустил её подбородок. Мейкар уже хотел заговорить снова — про детей, про то, что может не получиться сразу, что нужно будет время, что он не знает, сколько попыток... Но Лейна мягко приложила палец к его губам, останавливая его. — Я уже получила от тебя ответ, — произнесла она тихо. — Всё остальное не важно. Она убрала палец от его губ, но не отстранилась. Её пальцы скользнули по его подбородку, медленно, и замерли на скуле. Глаза, всё ещё влажные от непролитых слёз, смотрели на него — пристально, изучающе. — Прошу, скажи это ещё раз, — попросила она. Голос дрогнул, но она справилась. Её большой палец провёл по его скуле, туда-сюда, коротко и замер. — На валирийском, я хочу услышать. Мейкар посмотрел на неё, а потом наклонился ближе — медленно, не разрывая взгляда, так, что его губы почти касались её уха. Она почувствовала его дыхание на своей коже — горячее, частое, и прикрыла глаза. Он произнёс. Очень тихо. Одними уголками губ. Слова были тёплыми, гортанными, и она ощутила их кожей, каждую вибрацию. — Nyke jaelagon rūs hen ao, Leyna. Она замерла. Её пальцы на его скуле дрогнули. Потом она повторила — медленно, запинаясь, спотыкаясь о чужие звуки, как ребёнок, который учится говорить заново, — Nyke... jaelagon... rūs hen ao... Она не договорила. Голос сорвался. Мейкар прижался лбом к её виску, и она почувствовала, как он выдохнул — длинно, прерывисто, словно сбросил с плеч последний доспех. — Rūs, — закончил он за неё шёпотом. Губы коснулись её виска, задержались на мгновение. Лейна выдохнула. Её рука соскользнула с его лица — ниже, к груди, — и замерла там, где билось сердце. Сквозь ткань рубашки она чувствовала его: частый, гулкий, живой. — Rūs, — повторила она. Сама. Без запинки. Мейкар выдохнул. Этот звук — её голос, произносящий слово его предков, ударил ему куда-то под рёбра. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Лейна коснулась его щеки. Просто положила ладонь — тёплую, чуть влажную после долгого дня. Кончики пальцев легли на скулу, туда, где кожа была грубее — то ли от солнца, то ли от ветра, то ли от возраста. Под подушечками она почувствовала мелкую сетку морщин у глаза — те, что появлялись, когда он щурился. Мейкар замер. Он не ожидал этого прикосновения — и одновременно ждал его все эти дни. Ждал так, что внутри всё сводило, как от голода. Её ладонь двинулась выше, к виску. Большой палец скользнул по брови, по тонкой коже у глаза, туда, где вена просвечивала синим. Она нащупала пульс — частый, сбивчивый. Он бился под её пальцами так сильно, что кожа казалась горячей. Она ничего не сказала. Просто задержала пальцы там. Мейкар прикрыл глаза. Не от нежности — от того, что не мог смотреть на неё, когда она была так близко. Слишком близко. Он слышал её запах — костёр, река, её кожа, и боялся, что если откроет глаза, всё исчезнет. Она взяла его лицо в ладони — обеими руками. Пальцы легли на скулы, большие пальцы — на подбородок. Она держала его крепко, не давая отвернуться. Её ладони пахли дымом и речной водой. Она притянула его к себе — не резко, но и не спрашивая разрешения. Просто взяла то, что считала своим. Их губы встретились. Сначала — сухо. Кожа к коже. У неё трескалась нижняя губа, он почувствовал эту шершавость, когда их губы соприкоснулись, и от этого всё внутри перевернулось. Он ответил не сразу — может, прошло мгновение, может, два, но когда ответил, то уже не сдерживался. Его рука взлетела к её затылку. Пальцы запутались в волосах, спутанных, пахнущих рекой, и сжали. Не грубо, но достаточно, чтобы она не отстранилась. Он целовал её глубоко, с той самой сдерживаемой жаждой, которая копилась все эти дни. Его язык коснулся её языка и она тихо выдохнула ему в рот. Звук ударил ему в грудь, куда-то под рёбра. Она пахла костром, рекой, лесом и чем-то ещё — тем самым, что он уже начал забывать за эти дни. Теперь этот запах ударил в голову сильнее вина. Он почувствовал, как она вздрогнула — всем телом, от плеч до колен, и его вторая рука легла на её талию. Сжала. Не для того, чтобы удержать. Чтобы чувствовать. Одним движением он пересадил её к себе на колени. Её бёдра обхватили его бёдра, и тяжесть её тела, живая и тёплая, прижалась к его груди. Она оказалась лицом к нему, и он чувствовал её дыхание на своей щеке. Чувствовал, как бьётся её сердце — так же часто, как его собственное. Два сердца колотились друг о друга, разделённые только кожей и тканью. Лейна улыбнулась в поцелуй. Он ощутил это губами, этот изгиб, эту дрожь. Её плечи чуть расслабились, и она позволила себе выдох. Она всё ещё не верила — он чувствовал это в том, как она прижималась к нему. Не как к тому, кто сдался. Как к тому, кто всё ещё мог передумать. Но он не передумает. Она отстранилась — ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. Зрачки были широкими, несмотря на огонь костра. Лейна смотрела на Мейкара ещё мгновение, а потом её ладони соскользнули с его лица — не резко, но решительно, словно она наконец что-то для себя решила. Она поднялась с его колен. Тяжесть её тела исчезла, и Мейкар почувствовал это кожей — холодок там, где только что было тепло. Его руки, только что сжимавшие её талию, теперь лежали на его собственных бёдрах. Пустые. Он поднял на неё взгляд — непонимающий, настороженный, и уже открыл рот, чтобы спросить. Лейна потянулась к завязкам на платье. Она не сводила с него глаз. Не улыбалась. Не дразнила. Просто смотрела — прямо, без вызова, — и её пальцы, те самые, что минуту назад гладили его по лицу, теперь распускали узел за узлом. Ткань ослабла. Плечи обнажились — бледные в лунном свете, гладкие, с едва заметной полоской от загара там, где заканчивался рукав платья. Лейна не торопилась, давала ему смотреть и он смотрел. Мейкар сжал край плаща, на котором сидел. Просто чтобы руки не дрожали. Лейна заметила — её взгляд скользнул по его пальцам, сжатым до побелевших костяшек, но ничего не сказала. Только уголок губ дрогнул и замер. Он откинулся чуть назад, опираясь на ладони, и чувствовал, как кровь стучит в висках. Ему нравилось смотреть на неё — всегда нравилось. Но сейчас в этом было что-то другое. Она не соблазняла его. Она просто раздевалась — спокойно, уверенно, и в этом была такая власть, что у него перехватывало дыхание. Ещё больше ему нравилось раздевать её самому — чувствовать каждую завязку под пальцами, каждую складку ткани, слышать, как она задерживает дыхание, когда его костяшки касаются её кожи. Он уже хотел встать — податься вперёд, перехватить её руки, но ткань с тихим шорохом упала на траву. Лейна осталась перед ним — обнажённая, в свете костра и луны. Она не прикрылась и не отвернулась. Просто стояла и смотрела на него. А потом сделала шаг к воде. Мейкар замер. Его ладони, уже приподнявшие его с земли, застыли. — Вода холодная, — произнёс он. Голос прозвучал глухо. В нём смешались удивление и что-то ещё — что-то, похожее на восхищение. Лейна обернулась через плечо. В отсветах костра её кожа казалась золотистой, а по спине пробегали тени от лопаток — острые, подвижные, они скользили вниз при каждом её движении. Она усмехнулась — коротко, одними уголками губ, и в этой усмешке было что-то древнее, что-то от той северной крови, что текла в её жилах. — Я северянка, Мейкар. Для меня такая вода, тёплая. Она отвернулась. Босая ступня коснулась кромки — вода была чёрной и гладкой, как обсидиан, и от прикосновения по поверхности побежали круги. Серебристые. Лунные. Они расходились медленно, лениво, словно река не хотела тревожиться. Лейна шла. Вода поднималась, сначала до щиколоток, обхватывая их холодом, потом до колен, до бёдер. Она не вздрагивала, не останавливалась. Её тело погружалось сантиметр за сантиметром, и вода смыкалась вокруг её ног, её талии, её плеч — мягко, нежно, как что-то, что принимает её целиком. Она не ныряла. Не спешила. Просто шла — словно река была продолжением её самой, словно она возвращалась туда, где ей и место. Потом её тело скользнуло под воду,без всплеска, без брызг, и тёмная гладь сомкнулась над ней. Остались только круги. Они расходились и гасли, расходились и гасли, пока река снова не стала неподвижной. Он пару секунд смотрел на воду. На тёмную, маслянистую гладь реки, в которой отражались звёзды и край луны. На то место, где только что исчезла Лейна. Прошла секунда. Другая. Её не было. Ни кругов на воде, ни всплеска, ни движения. Он нервно встал — резко, едва не поскользнувшись на мокрой траве. Пальцы рванули завязки рубашки, он стянул её через голову одним движением, не заботясь, куда она упадёт. Ткань с тихим хрустом оторвалась от рукава, но он не заметил. Сапоги и штаны остались на нём. Некогда. Он не думал. Просто видел воду — пустую, тёмную, без неё. — Лейна! — позвал он, но ответа не было. Он вошёл в воду быстро, не давая себе времени почувствовать холод. Река обожгла бёдра, живот, грудь — ледяная, сводящая мышцы, но он не остановился. Сапоги скользнули по илистому дну, и он, оттолкнувшись, нырнул. Вода сомкнулась над головой, глухая, чёрная, без единого звука. Он открыл глаза, но не увидел ничего. Только тьму и холод. И собственное сердце, которое колотилось где-то у горла. Мейкар вынырнул резко, прорывая поверхность, глотая воздух. Вода стекала с волос на лоб, заливала глаза. Он протёр лицо ладонью — быстро, грубо, и огляделся. Никого. Только круги на воде от его собственного движения. — Лейна! — снова позвал он. Голос прозвучал громче, чем он хотел. А потом она вынырнула, в метре от него. Без всплеска и брызг. Просто появилась из-под воды, довольная, с мокрыми волосами, облепившими лицо, с каплями на ресницах. Она откинула голову назад, и пряди хлестнули по воде, разбрасывая сверкающие брызги. А потом улыбнулась — широко. Мейкар посмотрел на неё. С него ручьями стекала вода, он тяжело дышал — губы синие, зубы стиснуты, капли дрожат на ресницах. Он ничего не сказал, просто смотрел. Она была здесь, живая и довольная. А он только что чуть не поседел. Она заметила его губы — дрожащие, сжатые, и тихо рассмеялась. Не обидно, скорее ласково. — Мой южный принц, — произнесла она, и в голосе её слышалась улыбка, — у вас трясутся губы. Она чуть склонила голову набок, разглядывая его. В лунном свете её глаза казались почти серебряными. — Как же ты меня отвезёшь на Север, Мейкар? Там ведь холоднее, гораздо холоднее. Снег по пояс и ветер с ледяной крошкой. Ты же замёрзнешь в первый же день. Мейкар хотел ответить — что-нибудь резкое, что-нибудь про то, что она его до смерти доведёт этими своими выныриваниями, — но слова застряли в горле. Потому что она поманила его пальцем. Легко. Игриво. Как будто звала котёнка. И он подплыл. Послушно и без единого слова. Они оказались лицом к лицу. Вода доходила им до плеч. Он чувствовал, как холод сводит мышцы, как дрожь бьёт всё тело — мелкая, противная, неконтролируемая, и ничего не мог с этим поделать. — Я же сказал, — произнёс он, и голос его дрожал вместе с губами, — вода холодная. Она посмотрела на него — на его синие губы, на мурашки, покрывшие плечи, на то, как он старался не стучать зубами. И даже виду не подала. Ей действительно не было холодно. Она стояла в этой воде, как в тёплой ванне, и улыбалась. — Я согрею тебя, — прошептала Лейна. Её ладони легли на его плечи — тёплые, невероятно тёплые, и медленно скользнули выше, к шее, к затылку. Она притянула его к себе и поцеловала. Мягко. Не торопясь. Отдавая через поцелуй своё тепло — то самое, которое он потерял в ледяной воде. Её губы были горячими. Её дыхание — обжигающим. И холод отступил. Не сразу, но отступил. Лейна не отрывалась от его губ. Её ладони лежали на его плечах — тёплые, мокрые, и она тянула его за собой, шаг за шагом, всё глубже. Её пятки скользили по илистому дну, пальцы на его затылке сжимались и разжимались в такт дыханию. Вода поднималась и Мейкар чувствовал, как холод сжимает рёбра. Но не сопротивлялся. Просто плыл за ней. Потом она отстранилась. Совсем чуть-чуть. Их губы разомкнулись с тихим, влажным звуком — коротким, интимным. Вода доходила им до подбородков. Её глаза смотрели на него — светлые, почти прозрачные в лунном свете. — Ты умеешь плавать? — спросила она. Мейкар кивнул. Его губы дрожали, но уже не от холода. — Тогда вдохни. Она показала как, запрокинула голову, и он увидел, как поднимается её грудь, как раздуваются ноздри, как капли воды срываются с подбородка. Он повторил за ней. Воздух был холодным и пах рекой. — Доверяешь мне? Он ответил сразу. Даже не думая. — Да. Лейна улыбнулась — не губами, глазами, и снова прижалась к его губам. Теперь поцелуй был другим. Глубже. Медленнее. Её ладонь скользнула с его затылка на шею, пальцы легли на кожу, нащупали пульс — частый, загнанный, и остались там. Она целовала его и тянула вниз — без резкости, без захвата. Просто звала за собой. Мейкар пошёл. Его руки легли на её талию — пальцы сжали мокрую кожу, чувствуя, как под ней перекатываются мышцы. Он не сопротивлялся. Просто держался за неё и позволял утягивать себя всё глубже. Вода поднималась — до подбородка, до губ, — и он почувствовал, как она обхватила его ногами под водой, прижимаясь ближе. Её пятки упёрлись в его поясницу, и она потянула его за собой — вниз, туда, где свет луны уже не пробивался сквозь толщу. Вода сомкнулась над ними. Они погружались. Медленно. Невесомо. Дно ушло из-под ног — Мейкар не чувствовал его, сколько бы ни тянулся вниз. Только холод, только темнота, только её тело, прижатое к его телу. Она держала его за шею, он держал её за талию, и они опускались всё глубже — в тишину, в черноту, туда, где не было ничего, кроме них двоих. Его лёгкие ещё держали воздух, но он уже не думал о том, чтобы всплыть. Он думал только о ней, о её губах на своих губах, о её пальцах на своей шее, о том, как её сердце колотится о его грудь. Звуки исчезли. Только тишина — плотная, глухая, —и стук его собственного сердца где-то в ушах. Холод перестал быть холодом. Он стал чем-то другим — обволакивающим, невесомым. Они погружались всё глубже, и вода темнела, становилась плотнее, тяжелее. Он не знал, сколько они уже под водой — может, несколько секунд, может, целую вечность. Но она не отпускала. Её пальцы держали его за шею — крепко, уверенно, — и её губы не отрывались от его губ. Она не давала ему потеряться. Не давала холоду забрать его. В этой темноте, на глубине, она была единственным, что держало его. Единственным тёплым и живым. Мейкар открыл глаза. Вода щипала, но он видел её лицо — размытое, бледное, с волосами, что колыхались вокруг, как водоросли. Она смотрела на него. И он знал этот взгляд. Доверяешь? Да. Она отпустила его. Медленно. По одному пальцу. Сначала мизинец, он почувствовал, как её ноготь легонько царапнул его кожу. Потом безымянный. Потом все остальные — один за другим, и каждое исчезающее прикосновение отдавалось в нём дрожью. Она не отталкивала его и просто переставала держать. Он понял. И оттолкнулся — не от дна, его не было, а просто от воды, от темноты, от неё. Она сделала то же самое. Они всплыли вместе — плечом к плечу, и воздух ударил в лицо, как пощёчина. Мейкар выдохнул — громко, жадно, и услышал, как она рядом с ним делает то же самое. Их дыхание смешалось над водой, два облачка пара, два частых, рваных ритма. Их плечи соприкасались. Он чувствовал, как дрожит её тело — мелко, почти незаметно, и знал, что она чувствует его дрожь тоже. Мейкар всё ещё тяжело дышал, вода стекала с волос на лоб, капли дрожали на ресницах. Смотрел на неё — мокрую, довольную, с этой невозможной улыбкой,и чувствовал, как сердце колотится где-то у горла. Она была здесь. Она была жива. И она только что держала его под водой, в темноте, на глубине, и он ни разу не испугался. Он доверял ей, больше, чем себе. — Ты хоть понимаешь, — выдохнул он, — что я готов пойти за тобой куда угодно? Даже на дно реки? Лейна подплыла ближе — медленно, плавно, и обвила руками его шею. Её ладони легли на его затылок, пальцы скользнули в мокрые волосы. Она заглянула ему в глаза — близко, очень близко. — Я знаю, — произнесла она. Его губы всё ещё дрожали — мелко, противно, и это её забавляло. Он был огнём, горячим, неукротимым, но стоило ей затащить его в воду, как он становился... уязвимым. Её личным. Её южным принцем, который замёрз в первый же миг. Она коротко поцеловала его в губы — легко, почти невесомо, словно отдавала им своё тепло. Губы были горячими, и он почувствовал это сразу. — Этого мало, чтоб согреть, — прохрипел Мейкар, потянувшись к её губам. Он не дал ей ответить. Его руки скользнули под воду, подхватили её под бёдра — пальцы вжались в мокрую, прохладную кожу, прошлись выше, туда, где ягодицы переходили в поясницу, и она тут же обвила его тело ногами. Крепко и сильно. Её колени сжали его рёбра, а лодыжки скрестились за его спиной, запирая, не давая отстраниться. Их лица оказались на одном уровне, и он впился в её губы. Поцелуй вышел жадным, голодным, они целовались так, словно только что выбрались из-под воды не ради воздуха, а ради этого. Ради того, чтобы снова касаться друг друга. Их губы двигались влажно, шумно — каждый вдох вырывался из горла с тихим, сдавленным стоном. Она выдохнула ему в рот — горячо, часто, и он поймал этот выдох, забрал себе. Её пальцы сжались на его затылке сильнее, ногти царапнули кожу, и он зарычал, низко, гортанно, не прерывая поцелуя. Вода плескалась вокруг них, заглушая звуки, но не могла заглушить их дыхания, рваного, общего, одного на двоих. Мейкар двинулся к берегу. Вода сопротивлялась каждому шагу — тяжёлая, густая, она цеплялась за сапоги, за намокшие штаны, тянула вниз, не хотела отпускать. Он чувствовал, как ткань облепила ноги, как сапоги скользят по илистому дну, но не замечал этого. Она была на нём. Её бёдра сжимали его торс, крепко, до дрожи в мышцах, и он чувствовал каждое её движение. Её пальцы впивались в его плечи, оставляя на коже алые полумесяцы от ногтей, и эта боль была слаще любой другой. Её грудь прижималась к его груди, мокрая и горячая. Он ощущал её соски, затвердевшие от холода, они тёрлись о его обнажённую кожу, и от этого по телу пробегала дрожь. Острая и почти болезненная. Ночной воздух ударил в разгорячённую кожу, горячий после ледяной воды, обжигающий. Контраст был таким резким, что мурашки покрыли плечи, спину, руки. Каждая клеточка тела стала чувствительной до предела. Он ощущал всё: каждую каплю, стекающую по его позвоночнику, каждое её дыхание, горячее, рваное, на своей щеке. Её стоны — тихие, грудные, вибрировали где-то у его ключицы, и он ловил их кожей. Лейна поцеловала его в шею, туда, где бился пульс, и он споткнулся. Вода плеснула вокруг, но он удержался. Его пальцы сжали её бёдра крепче, до белых следов, до её сдавленного вскрика, и он пошёл быстрее. Берег был уже близко. Мейкар нащупал свой плащ — тот самый, что бросил на траву, когда пришёл сюда. Ткань была грубой, шерстяной, колючей на ощупь, он почувствовал это кончиками пальцев, когда сжал её. Одним движением, не разжимая хватки на Лейне, он расстелил плащ по траве. Она всё ещё висела на нём — ноги обвиты, лодыжки скрещены за его спиной, губы не размыкаются. Её дыхание было рваным, горячим, и он чувствовал его на своей щеке — частое, влажное. Мокрые волосы хлестнули его по плечу, когда она мотнула головой, откидывая пряди с лица, и капли разлетелись в стороны. Он опустился на колени, укладывая её на плащ. Трава под плащом спружинила, мягко, податливо, смягчая жёсткую землю. Лейна не отпускала его. Наоборот — потянула за собой, вцепившись пальцами в его плечи, не давая разорвать поцелуй. Он упёрся ладонями по обе стороны от её головы, нависая сверху. С его волос всё ещё стекала вода — капли срывались и падали на её лицо, на шею, на ключицы, и она вздрагивала от каждого прикосновения. Они еле сдерживались. Стоны смешивались, терялись в поцелуе — низкие, грудные, и было непонятно, кому принадлежит этот звук, ему или ей. Его пальцы сжали её бёдра — сильно, до белых следов на коже, и она всхлипнула ему в губы. Коротко. Сдавленно. Он кусал её нижнюю губу — ту самую, что была чуть потрескавшейся, прикусывал, оттягивал, тут же зализывая языком, и снова прикусывал, уже смелее. Его язык проникал глубже, и она отвечала — её зубы царапнули его верхнюю губу, потом нижнюю. Он зарычал и звук вибрировал где-то у неё в груди. Её ноги всё ещё обвивали его, колени сжимались, лодыжки давили на поясницу, притягивая ближе, не оставляя ни миллиметра расстояния. Он чувствовал её всю — каждый изгиб, каждую дрожь, каждое движение бёдер. Они были мокрыми, дрожащими, отчаянными. С реки тянуло прохладой, но им было жарко. Их кожа горела, несмотря на холод. И они были вместе. Наконец-то. Мейкар нависал над ней, упираясь ладонями в плащ по обе стороны от её головы. Его грудь тяжело вздымалась, с волос всё ещё стекала вода — капли срывались и падали на её лицо, на шею, на ключицы. Он смотрел на неё сверху вниз — на растрёпанные волосы, разметавшиеся по грубой ткани плаща, на припухшие от укусов губы, на глаза, полные желания. Она смотрела на него в ответ, без страха и сомнения, и в её взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание. — Я скучал по тебе, — произнёс он. Голос был низким, хриплым. Мейкар начал поцелуи с лица. Наклонился медленно, почти мучительно медленно, и прижался губами к её лбу, туда, где ещё недавно багровел синяк. Поцелуй вышел долгим, тёплым. Он чувствовал, как под губами бьётся маленькая жилка, как её кожа пахнет рекой и дымом костра. Его губы скользнули ниже, к виску, к уголку глаза, к скуле. Он целовал её лицо — всё, без остатка, словно заново изучал каждый миллиметр. Её ресницы дрогнули, и он почувствовал их щекотку на своих губах. Его руки не ждали. Они мяли её тело — жадно, без той осторожности, с какой он касался её раньше. Пальцы сжали плечи, сильно, до лёгкого хруста, и скользнули ниже, к груди. Он чувствовал под ладонями её холодную, влажную кожу, чувствовал, как она теплеет под его прикосновениями. Ладони прошлись по рёбрам, по талии, по бёдрам — везде, где могли достать, и каждое прикосновение было требовательным. Он навёрстывал всё, что не позволял себе эти недели. Лейна не осталась в стороне. Её ладони легли на его торс — мокрый, горячий, с буграми мышц, дрожащих от холода и напряжения. Она провела по его животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мускулы, как он вздрагивает от её прикосновений. Её ладони скользнули выше — к груди, к плечам, — а потом одна рука опустилась ниже, по пояснице, и легла на его ягодицу. Она сжала — нагло, уверенно, и Мейкар замер на мгновение, уткнувшись лбом в её плечо. Его дыхание сбилось. — Ты специально, — выдохнул он ей в ключицу. Не вопрос. Утверждение. Его губы спустились к шее. Он целовал её там, где бился пульс — частый, загнанный, и чувствовал его губами, чувствовал, как сердце Лейны колотится под тонкой кожей. Язык скользнул по влажной коже, собирая капли речной воды, смешанные с её вкусом, солоноватым, родным. Он посасывал нежную кожу, оставляя за собой дорожку из красных пятен, и Лейна тихо застонала, запрокидывая голову назад, открывая ему доступ. Её пальцы впились в его затылок, путаясь в мокрых волосах, притягивая ближе, ближе, ещё ближе. Мейкар двинулся ниже — к ключицам. Его губы прошлись по выступающей косточке, язык обвёл ложбинку у основания шеи. Он целовал её там, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной, и она дрожала под ним, мелко, неконтролируемо. Он чувствовал эту дрожь всем телом, она передавалась ему через кончики пальцев, через грудь, через бёдра. Его пальцы всё ещё сжимали её тело, оставляя следы. Он знал это. Знал, что завтра на её бёдрах, на плечах, на талии проступят синяки — тёмные, багровые, и от этой мысли внутри что-то сжималось. Не стыд. Не сожаление. Тёмное, первобытное удовлетворение. Она будет ходить с его метками. Она будет знать, что этой ночью он был с ней. А потом он укусил. По-настоящему. Зубы сомкнулись на изгибе её шеи — там, где плечо переходило в ключицу, сильно, до её резкого вскрика. Она дёрнулась под ним, но не оттолкнула. Её ногти впились в его плечи, и он зашипел сквозь зубы — но не от боли. От удовольствия, от того, что она отвечала ему тем же. — Вот так, — прошептал он, обжигая дыханием место укуса. — Ещё. Он прикусил снова — теперь ниже, у основания шеи, — и провёл языком по следу, успокаивая горящую кожу, но лишь на мгновение. Потому что следом его зубы сомкнулись на её плече — до её сдавленного стона, до побелевших костяшек его пальцев, вжатых в её бёдра. Она выгнулась навстречу, вжимаясь в него всем телом, и он почувствовал её тепло — живое, обжигающее, даже сквозь холод, который всё ещё держался на коже. Мейкар отстранился на мгновение — только чтобы посмотреть на неё. Её кожа уже расцветала алыми пятнами, кое-где проступали первые намёки на будущие синяки. Её глаза были затуманены, губы — распухшие от поцелуев и укусов, волосы — спутанные, разбросанные по плащу. — Посмотри на меня, — произнёс он тихо. Она открыла глаза. Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Она была прекрасна и она была его. Не потому, что он заявил на неё права. А потому, что она сама отдала себя, добровольно, без остатка, — так же, как он отдал себя ей. И он двинулся ниже. Его губы скользнули по ключицам, по грудине, оставляя за собой влажную дорожку. Он целовал каждый сантиметр её кожи — не торопясь, смакуя, и чувствовал, как она дрожит под ним. Её дыхание стало чаще, грудь вздымалась и опускалась, и он видел, как соски затвердели от холода и возбуждения — два бутона на бледной коже. Одна его ладонь накрыла её правую грудь. Пальцы сжали мягкую плоть — не грубо, но уверенно, ощупывая, взвешивая, наслаждаясь. Он мял её грудь, чувствуя, как она поддаётся под его пальцами, как сосок упирается в центр ладони — твёрдый, горячий. Его большой палец обвёл сосок кругом — медленно, дразняще, и Лейна всхлипнула, выгибаясь навстречу. А его губы тем временем занялись второй грудью. Он начал с основания — поцеловал нежную кожу под ключицей, там, где грудь только начинала свой подъём. Его язык скользнул ниже, оставляя влажный след, и он почувствовал, как по её телу пробежала дрожь. Он обвёл языком ареолу — медленно, по кругу, не касаясь самого соска, и Лейна застонала, запуская пальцы в его волосы. — Мейкар... — выдохнула она, и звук его имени из её уст ударил ему куда-то в низ живота. — Я скучал по этому, — произнёс он тихо, не поднимая головы. — По тому, как ты зовёшь меня по имени. И он снова припал губами к её груди. Мейкар накрыл сосок губами. Сначала просто прижался — тепло, влажно, она почувствовала его дыхание, горячее, частое, а потом он втянул сосок в рот и начал посасывать. Медленно. Ритмично. Его язык играл с затвердевшей вершинкой — обводил её, постукивал, прижимал к нёбу, и каждое движение отдавалось у неё где-то в низу живота. Он чередовал: то сосал глубоко, с давлением, то отпускал, дуя на влажную кожу горячим дыханием. От этого контраста — тепло-холод-тепло, Лейна извивалась под ним, вжимаясь затылком в плащ. Его пальцы на второй груди не прекращали движения. Он сжимал её, мял, перекатывал сосок между большим и указательным, — а потом сжимал сильнее, до короткой вспышки боли, которая тут же растворялась в удовольствии. Он переключался между грудями — то губами на одной, то пальцами на другой, — не давая ей привыкнуть, не давая передохнуть. Лейна чувствовала, как его ладонь накрывает её грудь полностью, как пальцы разводятся, захватывая больше, как подушечки грубеют от воды и холода и от этого прикосновения становятся ещё острее. Он облизывал её грудь — всю, без остатка. Его язык скользил по округлости, по ложбинке между грудями, по чувствительной коже сбоку, где рёбра уже переходили в талию. Он оставлял за собой влажные дорожки, они тут же холодели на ночном воздухе, и Лейна дрожала от этих перепадов: жар его рта, прохлада ветра, грубость его пальцев, нежность его губ. — Мейкар... — снова выдохнула она, и на этот раз его имя прозвучало громче, отчаяннее. Её пальцы сильнее сжали его волосы, потянули — не вверх, а к себе, прижимая ближе. Он прикусил сосок — легко, самыми кончиками зубов, и она вскрикнула. Не от боли. От остроты ощущения. Её спина выгнулась дугой, и он почувствовал, как её ногти впиваются в его плечи. Он зализал место укуса — нежно, извиняясь, и снова втянул сосок в рот. Лейна больше не могла сдерживаться. Стон за стоном срывались с её губ — тихие, грудные, полные такого наслаждения, что ей самой стало неловко. Она поднесла тыльную сторону ладони к губам и прикусила её — сильно, до побелевших костяшек, потому что это было слишком. Слишком сладко и хорошо. Его губы на её груди, его пальцы на её коже, его дыхание — горячее, частое, и этот контраст между ночной прохладой и жаром его рта. Она боялась, что закричит. Что разбудит весь лес. Что не сможет остановиться. Но он не останавливался. Он чувствовал, как она дрожит, как сжимает его волосы, как прикусывает собственную руку, и от этого внутри у него всё горело. Он хотел больше. Хотел слышать её голос, чтобы она забыла обо всём, кроме него. Он приподнял голову,всего на мгновение, и встретился с ней взглядом. — Убери руку, — произнёс он. Голос был низким, хриплым. — Я хочу слышать тебя. Всю. И он спустился ещё ниже — к животу, к бёдрам, — оставляя за собой дорожку из поцелуев и укусов. Его губы скользнули по её грудине вниз, мимо рёбер, и он почувствовал, как она втянула живот, когда он коснулся особенно чувствительного места прямо под рёбрами. Он задержался там — поцеловал, провёл языком, и Лейна тихо всхлипнула. Её ладонь, которую она только что кусала, теперь лежала на его затылке — не сжимала, просто держала. Он двинулся ниже, к животу. Его язык обвёл её пупок, скользнул внутрь, и она дёрнулась, издав сдавленный стон. Он целовал её живот, мягкий, податливый, — чувствуя, как под губами дрожат мышцы. Его руки легли на её бёдра, пальцы сжали их сильно, оставляя следы, и развели чуть шире, открывая себе доступ. Он поцеловал её тазовую косточку — ту, что выступала совсем близко к коже, и Лейна застонала громче. Его губы скользнули ниже, к внутренней стороне бедра. Он целовал там, где кожа была самой нежной, самой чувствительной, и она вздрагивала от каждого прикосновения. Он прикусил эту нежную кожу — легко, но достаточно, чтобы остался след, и зализал укус языком. Её пальцы всё ещё были в его волосах — они то сжимали их, то тянули, то гладили, и он чувствовал, как она теряет контроль. Её дыхание стало рваным, грудным, она уже не могла сдерживать стоны, они вырывались из её горла один за другим, тихие, но полные такого наслаждения, что у него самого перехватывало дыхание. Он развёл её бёдра шире и опустился между них. Его плечи легли под её колени, и он почувствовал, как она напряглась на мгновение, не от страха, а от предвкушения. Он поцеловал внутреннюю сторону бедра — выше, ещё выше, и услышал, как она забыла, как дышать. — Мейкар... — его имя сорвалось с её губ уже не как стон, а как мольба. Она больше не прикусывала руку — она вцепилась пальцами в плащ под собой, сминая грубую ткань. — Я знаю, — выдохнул он ей в бедро. — Я знаю. И он накрыл её губами там, где она была самой влажной, самой горячей, самой уязвимой. Первый поцелуй вышел долгим, но почти целомудренным, он просто прижался губами, согревая, давая привыкнуть. Лейна всхлипнула и подалась бёдрами навстречу, но он не ускорился. Вместо этого его язык скользнул между складок — медленно, пробующе, едва касаясь, и она вскрикнула. Её спина выгнулась дугой, колени сжали его голову, пальцы вцепились в его волосы. Но он не позволил ей задать ритм. Он сам решал, когда — быстрее, когда — медленнее, когда — почти невесомо, а когда — с нажимом, от которого у неё перехватывало дыхание. Мейкар помнил ту ночь в покоях, когда он стоял перед ней на коленях, готовый сделать то же самое, и она ударила его ногой в грудь. Не потому, что не хотела, а потому, что он хотел дать ей удовольствие, но не хотел дать ребёнка. И она отказалась. Отказалась принимать то, что он предлагал, потому что это было не всё. Он не торопился. Он растягивал удовольствие — специально, мучительно, с той самой упрямой тщательностью, с какой делал всё, что считал важным. Его язык двигался медленно, то обводя самую чувствительную точку, то уходя в сторону, то замирая совсем, чтобы она успела сделать вдох. Он слушал её стоны, её всхлипы, её сбившееся дыхание, и каждое её движение, каждый звук были для него дороже любых слов. Когда она начинала дрожать слишком сильно, когда её бёдра напрягались, предвещая развязку, он замедлялся. Отстранялся. Целовал внутреннюю сторону бедра — нежно, почти лениво, давая ей остыть ровно настолько, чтобы не сорваться за грань. Она выдыхала его имя — то ли с мольбой, то ли с упрёком, и он чувствовал, как её пальцы в его волосах то сжимаются, то разжимаются, то тянут, то гладят. Он мог бы довести её до конца уже давно. Но он не хотел. Он хотел, чтобы она запомнила это. Чтобы никогда больше не сказала "нет". — Прошу... — её голос дрожал, в нём слышалась и мольба, и упрёк, и желание. — Пожалуйста... Он поднял голову, встретился с ней взглядом. Её глаза были затуманены, губы припухли, на щеках горел румянец. Она была на грани, он видел это по тому, как она сжимала пальцами плащ, как прикусывала губу, как её грудь вздымалась и опускалась часто и неровно. — Что? — спросил он. Голос его был низким, хриплым, в нём слышалась та самая тёмная, собственническая нота. — Скажи. — Не останавливайся... Не смей... Он усмехнулся — коротко, уголком губ, и снова опустил голову. Теперь он не отступал. Его язык двигался быстрее, увереннее, он чувствовал, как она дрожит, как её тело напрягается, готовясь к развязке. Мейкар прижался губами плотнее, добавил пальцы — один, второй,двигая ими в такт движениям языка. Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как бёдра дрожат, как пятки упираются в его спину. Лейна закричала. Её тело выгнулось дугой, задрожало, и он чувствовал, как волны наслаждения проходят через неё — одну за другой, одну за другой, сильнее, чем она ожидала, сильнее, чем могла выдержать. Он не останавливался, пока она не обмякла на плаще, тяжело дыша, с всё ещё подрагивающими бёдрами. Он поцеловал её внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно, и только тогда приподнял голову. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, на щеках горел румянец. По вискам стекали капли — не то вода из реки, не то пот, не то слёзы. Она лежала, раскинув руки, всё ещё не в силах пошевелиться, и её дыхание было таким глубоким, словно она только что вынырнула из-под воды. Мейкар приподнялся на локтях и посмотрел на неё. Она была прекрасна. И он ещё не закончил. Но прежде чем двинуться выше, он наклонился к её уху. Его дыхание было горячим, влажным, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Это было не быстро. Правда? Лейна открыла глаза и посмотрела на него — затуманенным, пьяным от наслаждения взглядом. Её губы дрогнули, и она тихо, почти неслышно рассмеялась. — Ты невозможен. Мейкар приподнялся на локтях, всё ещё тяжело дыша, и потянулся к завязкам своих штанов. Мокрая ткань прилипла к бёдрам, облепила ноги, и каждый сантиметр, который он пытался стянуть, давался с трудом. Сапоги, намокшие и отяжелевшие, скользили в траве, не желая сниматься. Ткань натянулась и затрещала, но не поддалась. Он чертыхнулся сквозь зубы — резко, сдавленно. Лейна приподнялась на локте, наблюдая за ним. На её губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а скорее тёплой. Она видела, как он нервничает. Видела, как дрожат его пальцы — не от холода, а от нетерпения, от желания, которое он так долго сдерживал. — Дай мне, — произнесла она тихо и, не дожидаясь ответа, села. Одним движением она толкнула его в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие и опрокинулся на спину, раскинув руки. Плащ под ним сбился, трава под плащом спружинила. Мейкар посмотрел на неё снизу вверх, удивлённо, но без протеста. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась, а на губах блестели следы её вкуса. Лейна оказалась сверху. Её колени вжались в плащ по обе стороны от его бёдер, мокрые волосы упали вперёд, задев его грудь, холодные, влажные, пахнущие рекой. Она наклонилась к завязкам его штанов и принялась распутывать их сама. Её пальцы двигались медленно, почти мучительно медленно, скользя по влажной ткани, по выступающим костяшкам его бёдер. Иногда её ногти царапали его кожу, и он вздрагивал. Мейкар потянулся помочь, его ладонь легла поверх её пальцев, пытаясь ускорить процесс. И тут же получил резкий, хлёсткий шлепок по тыльной стороне ладони. Звук получился неожиданно громким в ночной тишине. — Не трогай, — произнесла она. Он замер, уставившись на неё. Его бровь поползла вверх. — Ты ударила меня. Снова. — Ты заслужил. — Она не отрывалась от завязок. Он хотел возразить, но осёкся, потому что её пальцы наконец справились. Лейна потянула ткань вниз — медленно, и мокрые штаны поползли по его бёдрам. Ему пришлось приподнять таз, чтобы она могла стянуть их полностью, и она сделала это — решительно, без тени смущения. Сапоги последовали за штанами и она стащила их один за другим и отбросила в сторону, в траву, даже не взглянув. Мейкар остался лежать перед ней — обнажённый, открытый, беззащитный. Ночной воздух коснулся его разгорячённой кожи, и по телу пробежала дрожь, от контраста, от холода, от её взгляда. Он видел, как изменилось её лицо, когда она посмотрела на него — всего, целиком. Её смелость, только что казавшаяся непоколебимой, вдруг дала трещину. Она смотрела на него — на его тело, на его возбуждение, такое очевидное, такое неоспоримое, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он не ожидал. Не страх. Скорее — осознание. Осознание того, что она сейчас сделает. И это заводило его ещё сильнее. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как жар разливается по всему телу, как желание скручивается в тугой узел где-то внизу живота. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. И он не отводил своего. Он ждал. Лейна чуть толкнула его в грудь — легонько, кончиками пальцев, — заставляя лечь обратно. Он подчинился. Её ладонь скользнула по его животу — ниже, ниже, и замерла на мгновение, прежде чем коснуться его там, где он хотел её больше всего. Быть сверху было для неё не в новинку. Но тогда Мейкар быстро перехватил инициативу, и больше не позволял ей главенствовать. Он любил быть сверху. Любил контролировать процесс. Любил чувствовать, что всё идёт так, как он решил. Но в этот раз — в этот единственный раз, он решил уступить. На время. Она осторожно, почти нерешительно обхватила его член пальцами. Её ладонь была тёплой, мягкой, и от этого первого прикосновения Мейкар закатил голову назад, вжимаясь затылком в плащ. Глухой, гортанный стон вырвался из его груди. Она провела рукой вверх — медленно, пробующе, и он почувствовал, как каждая клеточка его тела отзывается на это движение. Её пальцы сомкнулись вокруг него, и она ощутила, какой он — тяжёлый в её ладони, горячий и пульсирующий, с гладкой, но напряжённой до предела кожей. Под её ладонью билась жизнь — частый, загнанный ритм, и она чувствовала этот пульс кончиками пальцев. Вены, набухшие и тёмные, проступали под тонкой кожей, и она провела по одной из них большим пальцем — медленно, от основания до самой вершины. Он вздрогнул всем телом Лейна провела второй раз — чуть увереннее, чуть крепче сжимая пальцы. Третий раз — ещё медленнее, с лёгким поворотом запястья. Мейкар зарычал сквозь зубы. Его пальцы впились в плащ, сминая грубую ткань. Он был на грани — не той, что вела к развязке, а той, за которой кончалось терпение. Его ладонь накрыла её руку — крепко, требовательно, и остановила движение. — Лейна, — выдохнул он. Голос его был низким, хриплым, с той самой опасной нотой, которая появлялась, когда он терял контроль. — Если ты не перестанешь... будет хуже. Она посмотрела на него — глаза расширены, дыхание сбито. — Хуже для кого? — спросила она. — Для нас обоих. Её губы дрогнули в улыбке. Она убрала руку — медленно, неохотно, и положила ладонь ему на живот, чувствуя, как под пальцами дрожат мышцы. Их глаза встретились. Лейна чуть приподняла бёдра, без слов и спроса,собираясь наконец получить то, чего ждала. Он перехватил её движение раньше, чем она успела опуститься. Его пальцы сжали её бёдра, крепко, до побелевших костяшек, до красных следов на коже. Она почувствовала, как его ладони обхватывают её полностью, как большие пальцы вдавливаются в пах, как остальные сжимают ягодицы. Он поднялся одним движением — резко, мощно, и Лейна ахнула. Её ладони инстинктивно вцепились в его плечи. Она обвила его торс ногами — быстро, привычно, и скрестила лодыжки за его спиной. — Куда... — начала она, но он не дал договорить. Его губы впились в её рот, жадно, голодно, с тем самым собственническим напором, от которого у неё всегда подкашивались колени. Она ответила сразу, без промедления, без нежности, и их языки встретились. Мейкар шагнул вперёд и она качнулась в его руках, но он держал крепко, одна ладонь под ягодицами, вторая скользнула выше, по позвоночнику, прижимая к себе. Мейкар пошёл к навесу. К старой иве, что раскинула свои плакучие ветви над берегом. Его босые ступни вминались во влажную траву — шаги были быстрыми, тяжёлыми, неровными. Он не смотрел под ноги. Он не мог оторваться от её губ. Лейна цеплялась за него, обхватив одной рукой его шею, другой, зарываясь пальцами в его мокрые волосы. Она кусала его нижнюю губу — не нежно, а требовательно, и он рычал в ответ. Их зубы сталкивались. Дыхание сбивалось. Лейна чувствовала его вкус — вино, выпитое до прихода сюда, и что-то ещё, что-то, что было только им. Она чувствовала, как его возбуждение упирается в неё при каждом шаге, трётся о внутреннюю сторону бедра, и от этого по телу пробегала дрожь. До навеса он не донёс. Её спина вжалась в ствол ивы. Кора была грубой, шершавой, она впилась в лопатки, царапнула позвоночник, проехалась по коже, оставляя первые, ещё слабые ссадины. Лейна зашипела сквозь зубы — резко, сдавленно, и он на мгновение замер. — Прости, — выдохнул он ей в шею. Голос был хриплым, дыхание — горячим. Он провёл языком по тому месту, где шея переходила в плечо, и она почувствовала, как его губы дрожат. Он прижал её к дереву всем телом — плотно, до миллиметра. Её ноги всё ещё обвивали его, спина вжималась в кору, а его бёдра уже оказались между её бёдер. Он упёрся одной рукой в ствол над её головой — кора крошилась под его пальцами, мелкие кусочки сыпались на её плечи. Вторая рука легла на её талию, пальцы обхватили, сжали, словно он боялся, что она исчезнет. Листья ивы задевали его плечи, скользили по влажной коже. Ночной воздух был полон их дыхания — частого, рваного, и запаха реки, и треска коры, и их стонов. Она царапала его спину ногтями — длинно, от лопаток до поясницы, оставляя красные борозды на коже и он простонал Её пятки вжались в его ягодицы, притягивая ближе. Её бёдра раздвинулись шире. Она была готова — влажная, горячая, и он чувствовал это. Чувствовал, как она дрожит, как её тело ждёт его. Мейкар вошёл в неё одним движением. Глубоко и до конца. Лейна вскрикнула. Её спина выгнулась, затылок вжался в кору — острый край царапнул кожу, запутался в волосах, но она не заметила. Она чувствовала только его. Как он заполнил её полностью, до самого основания, как растянул — горячо, туго, и как замер на мгновение, давая привыкнуть. Её мышцы сжались вокруг него, и он застонал, уткнувшись лбом в её плечо. Его дыхание было рваным, пальцы на её талии дрожали. Кора под её спиной скрипнула, когда она пошевелилась, пытаясь принять его ещё глубже. — Лейна... — выдохнул он. Она обхватила его лицо ладонями и заставила поднять голову. Их взгляды встретились. В его глазах она увидела всё — голод, нежность, страх, решимость. Он смотрел на неё так, словно она была единственным, что имело значение. И он начал двигаться. Медленно. Почти мучительно медленно. Он вышел из неё — не до конца, но почти. Она почувствовала, как он скользит, как покидает её, и из горла вырвался тяжёлый, грудной стон — не то протест, не то мольба. Холодный ночной воздух коснулся влажной кожи, и она задрожала. Мейкар поймал этот стон губами и прижался к её рту, вдохнул его, забрал себе. Его язык скользнул по её нижней губе — коротко, дразняще, и он снова вошёл. Так же медленно и глубоко. Она застонала опять — на этот раз громче, и он снова поймал этот звук. Забрал. Впитал. Словно питался её удовольствием. Он словно издевался над её телом. Входил и замирал. Выходил и замирал. Его движения были плавными, тягучими, почти ленивыми, но в этой лени чувствовался расчёт. Мейкар не спешил, он изучал её. Смотрел, как она реагирует на каждое движение, как её ресницы дрожат, как губы приоткрываются, как пальцы на его плечах то сжимаются, то разжимаются. Он знал, что она на грани. Знал, что ей нужно больше, быстрее, сильнее. И не давал. Лейна не выдержала. Её бёдра дёрнулись вперёд — резко, требовательно, пытаясь задать свой ритм, взять инициативу, получить то, что он так упрямо не давал. Она двинулась снова — навстречу ему, и её пятки сильнее вжались в его ягодицы. Этого хватило. Мейкар зарычал. Его рука, упиравшаяся в ствол над её головой, сжалась в кулак — кора хрустнула под пальцами. Вторая рука впилась в её бедро, прижимая к дереву так, что она не могла пошевелиться. Он подался вперёд — всем телом, вжимая её в иву, и сделал один сильный, мощный толчок. Глубоко. До предела. Так, что у неё перехватило дыхание. — Нет, — произнёс он низко, и это слово упало между ними, как приговор. — Ты хотела, чтобы я доверял тебе, теперь твоя очередь. Он не дал ей ответить. Он начал двигаться — резко, сильно, — задавая тот самый ритм, которого она так ждала. Каждый толчок вжимал её в ствол ивы, и кора царапала спину, оставляя на коже ссадины. Она стонала — громко, не сдерживаясь, и он ловил каждый звук, каждый всхлип, каждый выдох. Его губы были везде,на её шее, на ключице, на плече. Он кусал её — не нежно, а собственнически, и она кричала в ответ. — Смотри на меня, — прорычал он, и она открыла глаза. Мейкар смотрел на неё — дико, голодно, и продолжал двигаться. Лейна видела, как капли пота стекают по его виску, как дрожат его губы, как в глазах пляшет огонь костра. Кора скрипела за её спиной при каждом толчке. Ветви ивы качались над ними, задевая его плечи, осыпая их мелкой листвой. Она чувствовала всё одновременно, его внутри себя, кору на спине, его дыхание на губах, его пальцы на бёдрах. — Не закрывай глаза, — повторил он. — Смотри на меня. Лейна смотрела и не могла отвести взгляд. Его лицо было совсем близко — она видела, как расширены его зрачки, как бьётся жилка на виске, как прикушена нижняя губа. Он двигался резко, глубоко, и каждый толчок выбивал из неё стон. Она уже не контролировала звуки, они вырывались сами, громкие, грудные, и эхом разносились над рекой. Их тела встречались с влажным шлепком — раз за разом, ритмично, гулко. Звук был непристойным, откровенным, и он разносился по берегу, смешиваясь с плеском воды и её стонами. Кора ивы скрипела за её спиной при каждом толчке, ветви вздрагивали. Мейкар наклонился и поймал её губы. Поцелуй вышел смазанным, рваным — они не столько целовались, сколько дышали друг в друга. Его язык скользнул по её зубам, по нёбу, и она застонала ему в рот. Влажный, горячий звук — он проглотил его, забрал себе. Он проглотил этот стон. И следующий. И ещё один. Его дыхание становилось всё более хриплым, гортанным, и каждый выдох смешивался с её вдохом. Её ногти царапали его спину — длинно, от лопаток до поясницы, — оставляя красные борозды. Кожа под её пальцами была скользкой от пота и речной воды, мышцы перекатывались при каждом движении. Она чувствовала их — твёрдые, напряжённые, дрожащие от усилия. Её пятки вжимались в его ягодицы, притягивая ближе, хотя ближе уже было невозможно. Влажные шлепки становились громче, чаще. Воздух между ними был горячим и влажным, пах рекой, потом и сексом. Она была на грани — снова. Он чувствовал это по тому, как её тело начало сжиматься вокруг него, как бёдра задрожали, как дыхание стало частым и поверхностным. Лейна всхлипнула — коротко, сдавленно, и её голова запрокинулась назад, вжимаясь в кору. Волосы запутались в трещинах дерева. Кора царапнула затылок, но она не заметила. — Давай, — выдохнул он ей в шею. — Я держу тебя. Давай. И она кончила. Резко. Неожиданно для самой себя. Её тело выгнулось дугой, сжалось вокруг него с невероятной силой, и она закричала — громко, не сдерживаясь, в ночное небо. Крик вырвался из самой глубины груди — дикий, свободный, — и разнёсся над рекой, вспугнул какую-то птицу, и та сорвалась с ветки, захлопав крыльями. Мейкар не остановился. Он дал ей прожить это — каждую волну, каждую судорогу, и продолжал двигаться. Теперь медленнее. Глубже. Он вжимался в неё до конца при каждом толчке и замирал на мгновение, словно хотел остаться там навсегда. Влажные, тягучие звуки, теперь не шлепки, а что-то более интимное, мокрое, глубокое. Она всё ещё дрожала — мелко, неконтролируемо, и он чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него. Это сводило с ума. Его движения стали рваными. Ритм сбился. Он задышал тяжелее, чаще, и она почувствовала, как его пальцы на её бёдрах сжимаются до боли. Он уткнулся лбом в её плечо — она ощутила его горячее дыхание на своей коже, его дрожь, его напряжение. Он сделал последний, самый глубокий толчок и замер. Его тело содрогнулось. Он излился в неё — долго, горячо, и тихий, сдавленный стон вырвался из его горла. Они замерли. Мейкар всё ещё был внутри неё, всё ещё прижимал её к дереву, всё ещё дрожал. Её ноги обмякли и соскользнули с его бёдер, но он не дал ей упасть — подхватил, прижал к себе, перенося вес на свои руки. Её спина оторвалась от коры, и она почувствовала, как саднят ссадины — длинные, поверхностные, но ей было всё равно. Мейкар опустился на траву вместе с ней — медленно, осторожно, не разжимая объятий. Усадил её к себе на колени, прижал к груди. Она уткнулась лицом в его шею и закрыла глаза. Её дыхание всё ещё было частым, сердце колотилось где-то у горла. Его ладонь легла на её затылок — пальцы запутались в спутанных, влажных волосах и гладили, гладили, гладили. Ночь обнимала их. Костер почти догорел, только угли ещё мерцали алым. Река несла свои воды. Где-то далеко ухнула сова. Ссадины на спине Лейны саднили, но она не двигалась — просто сидела, прижавшись к нему, и слушала, как его сердце постепенно замедляется. Мейкар провёл ладонью по её спине — медленно, едва касаясь. Его пальцы скользнули вдоль позвоночника, и он нащупал первые царапины — тонкие, вспухшие полоски на коже. Он замер, боясь сделать больно, но она не дёрнулась, не зашипела. Только выдохнула — тихо, почти беззвучно. Тогда он продолжил, повёл пальцами выше, к лопаткам, осторожно обводя каждую ссадину, каждую отметину, оставленную корой. Его прикосновение было лёгким, как пёрышко, почти благоговейным. — Ты в порядке? — спросил он наконец. Голос был сиплым, но в нём слышалась тревога. Она кивнула, не открывая глаз. Потом чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Провела кончиками пальцев по его скуле, по линии челюсти, по припухшей от укусов губе. Он поймал её пальцы и поцеловал, по одному, медленно, с влажным, тихим звуком. Сначала указательный. Потом средний. Потом безымянный. — Кажется, я поцарапала тебе всю спину, — произнесла она хрипло, глядя, как его губы касаются её пальцев. — Я поцарапал тебе всю спину, — ответил он, не отрываясь от её руки. — Мы квиты. Он наклонился и поцеловал её в плечо — туда, где остался след от его зубов. Нежно. Долго. С тихим, влажным звуком, словно запечатывая рану. Она прикрыла глаза и положила ладонь на его затылок, придерживая его голову у своего плеча. Так они замерли на несколько долгих мгновений. Потом она тихо вздохнула и снова уткнулась лбом в его плечо. и его руки сомкнулись на её талии крепче. — Останемся здесь, — прошептала она. — До утра. — Останемся, — согласился он. Мейкар нехотя разжал объятия и поднялся. Ночь уже дышала предрассветной прохладой, трава под босыми ногами была холодной и мокрой от росы. Он дошёл до берега — туда, где они бросили одежду, когда всё только начиналось. Его рубашка лежала на траве, ещё влажная, но уже не мокрая. Он встряхнул её, натянул через голову. Ткань прилипла к коже, но это было лучше, чем ничего. Штаны были безнадёжно сырыми, тяжёлыми, и он просто обмотал бёдра плащом, закрепив его узлом на поясе. Он вернулся к Лейне. Она сидела на траве, всё ещё обнажённая, с прилипшими к спине волосами, и смотрела на догорающие угли костра. Он поднял её платье, лёгкое, почти невесомое, и помог ей одеться. Она подняла руки, он накинул ткань на плечи, расправил, чтобы легла свободно. Пальцы привычно потянулись к завязкам на спине, но он остановился. Вспомнил — ссадины, длинные царапины от коры, вспухшие полоски на коже. Завязывать не стал. Просто поправил платье на плечах, чтобы не сползало, и его ладонь на мгновение задержалась у её шеи — легко, почти невесомо. — Так нормально? — спросил он. Она кивнула, поведя плечами, привыкая к свободной ткани. — Так хорошо. Она взяла его за руку и потянула к навесу — туда, где они должны были оказаться, но так и не дошли. Под ивовыми ветвями было темнее и уютнее, грубая ткань навеса чуть колыхалась от речного ветра, а внутри лежал тот самый дорожный плащ, который она приготовила для себя. Лейна обернулась к нему, притянула за ворот рубашки и поцеловала. Медленно, нежно и без голода, только тепло. Мейкар ответил, и она почувствовала, как его губы растягиваются в улыбке. Он улыбался сквозь поцелуй и от этого внутри у неё всё перевернулось. Они опустились на плащ. Он лёг на спину, она легла рядом, прижавшись боком к его боку, и устроила голову у него на плече — туда, где шея переходила в ключицу. Его рука скользнула по её спине, медленно, ощупывая каждый позвонок, каждую царапину. Пальцы остановились на пояснице, там, где кончались ссадины. Он не гладил — просто держал ладонь плашмя, и она чувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань платья. Она выдохнула и позволила себе расслабиться. Он, кажется, сделал то же самое — его плечи опустились, дыхание стало глубже. Её ладонь лежала на его груди и чувствовала, как сердце замедляется — уже не частый, загнанный ритм, а ровный, спокойный. Его большой палец провёл по её позвоночнику, один раз, снизу вверх, и замер. Она закрыла глаза. — Лейна, — прошептал он. Голос был тихим, сонным, и его дыхание пощекотало ей макушку. — Ммм? — она не открыла глаз, только пальцы на его груди чуть шевельнулись. — У меня всё ещё трясутся губы. Она тихо фыркнула — короткий выдох через нос, и он почувствовал, как её плечи дрогнули от беззвучного смеха. Не открывая глаз, она прижалась губами к его груди туда, где под тонкой тканью рубашки билось сердце. Поцелуй вышел смазанным, тёплым, почти невесомым. Её ладонь скользнула выше и замерла у него на плече. — Спи, мой южный принц. Он хмыкнул и прижал её к себе крепче. Его пальцы прошлись по её спине — от шеи до поясницы, и замерли там, где кончались ссадины. Она вздохнула и обмякла, проваливаясь в сон. Он закрыл глаза следом.