Федорино горе

       Век бы Федора в окно глядела, а то в доме что-то совсем нехорошее стало твориться. То ложка под столом валяется, а поди подбери ее, не набив об стол шишку. Да и колени что-то стали плохо сгибаться… Нешто застудила? То чугунок не на печи стоит, где положено, а у двери горницы. То дверь скрипнет, то половица, а обернешься — лишь топоток стихает, и будто детские голоса, да пара тарелок лежит стопкой на полу в сенях, прямо под рукомойником. А из него ржавая вода на доски капает сама собой, хотя Федора давно уж бросила наполнять его. И никого. Ушли… Снова ушли. Они всегда уходят. Вырастут и уйдут. То стакан сам собой упадет, перепугает среди бела дня да разлетится вдребезги в красном углу, вдали от стола, где стоял. Люди говорят, посуда бьется к счастью, только брешут они, уж Федоре ли не знать, как миски летят под гневные крики, разбиваются об углы да лавки!.. Когда кричали, где, о чем — все смутно, все покрылось пылью, и вытирать эту пыль совсем не хочется. То самовар с утра вдруг окажется во дворе, на боку, измазанный в росе. То ухват подпирает ворота, то корыто валяется в канаве, то кадка вдруг за плетнем огорода, среди лопухов, покачнется да как покатится к реке, а внутри нее ложки да ножи гремят, как пулемет! Ай, уходят, голубчики, родненькие! Сердце бьется, гремит, ровно та же кадка, вот-вот обод лопнет. Уж она ль их не растила, не мыла, не кормила! Куда же вы?! Бежит Федора через лопухи за ними, к речке, а на песчаном бережку, на мелководье, ящик деревянный, и там все тарелки уж лежат. Не для кого больше прибираться, некому стряпать, одежку латать, воду носить. Смотри, мать, пока крышкой не закрыли! Век бы не видеть… Сжалилось солнышко над Федорой, померкло.        *** — У, ироды! Тимуровцы, называется! — ругался сельский фельдшер. — Довели старушку до нервического припадка! Пионеры стояли, глядя в землю. Самый мелкий шмыгал носом, звеньевой — самый белобрысый — мял в руках кепку. — Мы помочь хотели… Она все одна, одна… Мы думали, если посуду вынести к реке, она выйдет из дому, руки вспомнят, как прибираться… Фельдшер только рукой махнул. А бородатый профессор из города (тоже дачник, как и сами пионеры) глянул поверх очков долго, тяжело. — Тут в гражданскую лихо было, — сказал он наконец. — Дети против отца, брат против брата… — он не договорил, только кивнул в сторону белой ширмы в дальнем конце комнаты. — Двое их у нее было, да… Материнское сердце, молодые люди, это вам не тарелки, это сложнее. И сломать легче. Профессор отвернулся к окну, где безжалостно светило и зеленело лето. И все старались не смотреть в сторону белой ширмы, из-за которой еле доносилось тяжелое дыхание и слабые стоны. Пионеры молчали, и никто из них не знал, куда теперь девать свои чистые, умелые руки.