Федорино горе

       А все-тки есть и от пыли польза. Пыль и паутина занавесили небольшое зеркало в углу, да так плотно, что не увидишь в зеркале ничего, даже если захочешь. Ничего и никого. А Федора не хотела смотреть. И держалась от него подальше, чтобы даже ненароком не смахнуть спасительный слой пыли рукавом али носом. Потому что помнила, что увидит в болотно-мутной глубине. Незнакомую старуху, седую, нечесанную, в посеревшей рубахе и засаленном сарафане, и с бородавкой на носу. Не себя. Она-то же молодая еще. Будто вчера еще, ну самое большее – позавчера была круглолицей девчонкой, спокойной и тихой, потом девкой, потом молодухой, и тоже далеко не уродиной. Разве много лет с тех пор прошло? Кажется, ну пять, ну самое большее десять – но не сорок же! Вон, все еще руки пухленькие, гладенькие в полутьме избы. Федора крестится, оглядываясь на угол, где к стене отвернуто зеркало (для пущей надежности!). Чур ее, чур! А что все подружки детства, когда заглядывают в окно или попадаются навстречу у колодца, раздались или усохли, а то и поседели, так то ж от работы да от детей. Это они от стирки да мойки сморщились, от копания в огородах скрючились раньше срока! Или гляделись в чистые зеркала (диавольская все-таки это штука – зеркало!), а оттуда на них старые ведьмы таращились, пока красоту девичью досуха не высосали и в живых лицах не отразились. Господь спаси и сохрани… И разбить бы зеркало совсем к такой-то матери, да примета это плохая. Семь лет несчастий сулит. Так что пусть стоит, пылится, а Федора у окна посидит да на улицу поглядит. Отражение в замурзанном оконном стекле бледное, мутное, еле видное – зато настоящее. Там Федора все такую же молодую себя различает.