home economics

Январь, 2016 год В четверг Шейн наконец-то спит почти целую ночь — это четвертая ночь после его возвращения. Хочется верить, что это знак — все утряслось, все налаживается, — но дом ощущается чуждым до самых костей. И хотя на первой тренировке на домашнем льду Шейн укатался до изнеможения, заснуть получается только после двух таблеток снотворного и трех часов ворочания в постели. Так что ничего не наладилось. Все катится к чертям. Он скучает по Швейцарии; он по многому скучает. Это ничего не меняет. На пятый день в Монреале Шейн просыпается с пересохшим до боли ртом и гулкой, раскалывающейся головой. Уставившись в потолок своей спальни, он целую минуту его не узнает. Еще минута уходит на то, чтобы перестать, затаив дыхание, ждать, когда матрас рядом прогнется, на живот ему ляжет рука и притянет к твердой груди, между икр скользнет ступня и его ноги переплетутся под одеялом с чужими. Шейн как будто живет с пятисекундной задержкой: тело и мозг не синхронизированы. Наверное, чем-то напоминает джетлаг, если бы от джетлага было ощущение, что тебя этим самолетом еще и переехало. Да и с чего бы ему до сих пор страдать джетлагом? У него была почти неделя, чтобы снова привыкнуть к Монреалю. Пять полноценных дней — утренний подъем, поездка на каток до полудня, отход ко сну в десять вечера. В Цюрихе для него больше ничего не осталось, и пора бы телу это понять, как понимает голова. Ни на что другое времени не оставалось; он прилетел прямым рейсом из Цюриха в Монреаль и сразу включился в работу. Все твердят, что в этом сезоне команде нужно выложиться на все сто десять процентов, чтобы наверстать упущенное. Кроуэлл устраивает огромную показную пресс-конференцию в штаб-квартире НХЛ, выражает искреннюю благодарность болельщикам за терпение во время локаута и обещает, что сезон 2015–2016 будет потрясающим. Что они ждали не зря. Да, сезон начнется в середине января, а не в октябре, и да, игр будет вдвое меньше из-за сжатого расписания. Но все в НХЛ полны желания и решимости вернуть хоккей в Северную Америку — хотя вообще-то хоккей ушел лишь потому, что руководство лиги продавливало несправедливые изменения в контрактах игроков, их зарплатах, правах и так далее. Важно вот что: да, сезон сжатый, но каждый игрок выйдет на лед и выложится всей душой, отдаст все силы ради болельщиков. Все невероятно рады вернуться. Всем не терпится наверстать упущенное. Шейн невероятно рад вернуться в Монреаль. Настолько рад вернуться в Монреаль, что выучил наизусть все свои реплики. Он начал репетировать их еще в самолете по дороге в Канаду. Ему не терпится наверстать упущенное, взяться за дело, войти в сезон. В Цюрихе лед был хорош, но не так хорош, как в НХЛ. Не так хорош, как домашний лед. И команда — разумеется, он скучал по своей команде. По капитанству, по своим ребятам. Конечно, играть за «Львов» в Швейцарии было весело. Однозначно ценный опыт — там совсем другой хоккей и игроки просто феноменальные. И… да нет, конечно. Вперед, валяйте, спрашивайте про Розанова, ха-ха. Куда ж без этого. Да. Эм, да, играть в одной команде с Розановым… это было здорово. Он особенный игрок. И отлично играет на фланге — Шейн такого не ожидал, потому что он невероятно силен как центровой, но некоторые талантливы во всем. Ха-ха. Простите, какой был вопрос? Ах, да. Да, мы жили вместе. Всего несколько месяцев. Но знаете, мы оба не говорили на швейцарско-немецком, так что это было попросту логично. Держаться вместе. Пара ребят из НХЛ, которые осваивают швейцарский хоккей, швейцарские пробки и швейцарские супермаркеты. Вместе. Все устроили руководители «Львов». Просто… просто так сложилось. В любом случае, я ужасно рад вернуться в Монреаль. У нас отличная команда, думаю, в этом сезоне мы сможем дойти до финала. Не терпится выйти на лед в «Белл-центре», открыть сезон вместе с болельщиками. Наверстать упущенное. Когда Шейн отрывает взгляд от потолка, ему на глаза сразу же попадается громоздкий нераспакованный чемодан у стены спальни. Он не притрагивался к нему с тех пор, как приехал. Он не помнит, что упаковал. Не помнит, что оставил, выбросил или раздал ребятам из команды, потому что везти это в Канаду было бессмысленно. У него оказалось столько вещей. Шейн и не замечал, сколько всего накопилось, пока не пришло время куда-то это девать. Картофелечистка, открывалка для бутылок, кружка с швейцарским флагом — кажется, это осталось в доме. Сувенирный стакан с одного из тысяч рождественских рынков, по которым они гуляли, — его он вроде бы выбросил. Спортивные штаны, которые могли принадлежать любому из них и пахли ими обоими, — тут Шейн не уверен. Он точно забрал джерси «Цюриха» — бело-синюю, с эмблемой в виде львиной головы на груди и красной окантовкой по подолу. Только не помнит, какую именно он схватил в те суматошные восемь часов, пока пытался упаковать в чемодан четыре месяца своей жизни. Шейн не знает, что будет делать, если откроет его и увидит там огромное «81». И не хочет рисковать. Он старается не думать об этом. Всего пять дней прошло. Уже пять дней прошло. Квартира Шейна ощущается слишком большой. И настолько пустой, что каждый шаг отдается эхом. Отопление выкручено на максимум, но все равно тянет сквозняком — хотя это, наверное, просто монреальский январь. Сегодня вечером «Бостон» играет с «Филадельфией». Первый матч сезона. Половина комментаторов считает, что стоило бы подождать еще неделю, провести несколько незначительных предсезонных матчей, чтобы команды снова сыгрались после долгого перерыва. Другая половина уверена: пора вбрасывать шайбу — ждать больше нельзя, если сезон не начнется сейчас, то можно его уже вообще не начинать. Шейн пытался избегать новостей о матче «Бостона», но ими завален весь его «Твиттер» и «Инстаграм». ESPN, разумеется, тоже об этом пишет — баннеры со ссылками на трансляцию занимают половину сайта. Главная страница НХЛ встречает его словами «С возвращением, хоккей!» Событие огромное — первый матч нового сезона. Шейну так хочется написать Илье, что его начинает мутить. Но он не пишет. Сказать, в общем-то, нечего. Они несколько месяцев жили вместе в Цюрихе. Это предложили «Львы». Тогда так просто было удобно. Под конец октября Розанов стал Ильей, и Шейн все пытается снова начать называть его Розановым, но сбивается, будто та версия Шейна, которая смотрела на Илью и видела соперника, фамилию, человека, которого нужно держать на расстоянии, уже потеряна навсегда. Недосягаема. Стала лишь воспоминанием. Добавьте в чертов список. На тренировке Шейн то и дело отправляет шайбу в пустоту и ждет щелчка, с которым ее поймает клюшка, — но этой клюшки там нет. Хейден таращится на него огромными глазами и хмурит брови. — Я знаю, — каждый раз говорит Шейн, прежде чем Хейден откроет рот. — Знаю-знаю, черт. Сказать хочется не это, но то, что ему хочется сказать, прозвучит чересчур жестоко — и Хейден такого не заслужил. Илья бы там был. Илья бы эту гребаную передачу дожал. Да и толку-то? Илья в пяти часах отсюда, в Бостоне, где ему и место. Играет первым центровым за «Рейдерс», будто в последние четыре месяца он не был лучшим правым нападающим, с которым когда-либо играл Шейн. Интересно, сколько передач Илья сейчас пропускает, сколько шайб по-прежнему пытается отправить в сторону Шейна, несмотря на разделяющие их километры? Шейн надеется, что много, хотя понимает, что это тот еще эгоизм. Скорее всего, он мог бы написать Илье и спросить, и тот ответил бы. Не было ведь такого, что они сели и договорились больше никогда не общаться друг с другом вне льда. Они же не остановились посреди сборов, чтобы переупаковать себя обратно в тех людей, какими они были, когда только приехали. Они же это не обсуждали — что им делать дальше. Да и что тут обсуждать? Они несколько месяцев жили вместе в Цюрихе. Небольшой дом принадлежал брату одного из владельцев «Львов», который приезжал туда только на лето. Два этажа, три спальни, хорошенькая кухня — пусть кто-то и решил выкрасить ее в этот уродский желтый, — и крошечный балкон с видом на узкую улочку, куда Илья раз в неделю выходил покурить. Удобное расположение: рядом тренировочный каток и несколько трамвайных линий, идущих через город, — хотя Шейн арендовал машину, как только сошел с трапа. Приятное местечко, маленькое, но не настолько, чтобы им пришлось жить друг у друга на голове. Они просто решили так жить. Сами. И Шейн не может отменить этот выбор — так же, как не может перестать посылать шайбу в никуда, готовить пасту на двоих, просыпаться разбитым и потерянным и тут же тянуться через матрас к телу, которое в пятистах километрах от него. Но написать Илье — или не написать — это Шейн еще может контролировать. А вот тоска по нему — совсем другой зверь, здесь он не властен, эту битву он проиграл еще в тот момент, когда сел в гребаный самолет до Монреаля. Даже раньше. Может, в тот момент, когда снял свою одежду с плечиков в шкафу Ильи и положил в чемодан. Даже раньше. Может, в тот момент, когда им сообщили, что локаут окончен. Даже раньше. Может, еще до Цюриха. Тогда у него просто не было названия для этого. Или было — но лишь одно. А теперь, после того как он узнавал Илью целых четыре месяца, у него сотня новых названий — для каждой детали, по которой он тоскует. Но написать ему? Здесь Шейн может упереться. Сдержаться, отступить. Иногда ты не выбираешь, что чувствовать, но ты всегда можешь решить, что с этим делать. Этот совет одиннадцатилетнему Шейну дал тренер — после того единственного раза, когда Шейн так разозлился из-за неудавшегося гола, что сломал клюшку об металлическую раму ворот. Иногда ты не будешь знать, что делать со своими чувствами. Но главное… Шейн, послушай меня. Главное — помнить: ты контролируешь свои эмоции вплоть до той секунды, пока не позволишь им контролировать тебя. Проблема в том, что в Цюрихе они сделали глупость. Поначалу это был просто вопрос удобства: соседи с привилегиями, и оба всегда не против. А потом это превратилось в лавину чувств, которые Шейн уже не мог игнорировать, — с тягучей нежностью ранним утром и шепотом между подушек в вечерней тьме. В Швейцарии, где никому не было до них дела за пределами хоккея, они забыли, кто они. Они балансировали на границе чего-то большего, чего-то настоящего, затем молча через нее перемахнули. Четыре месяца они разыгрывали странную, кривую пародию на семейное счастье — только не было никакой взаимной любви, а из будущего им светило разве что следующее утро. А потом НХЛ дернула их назад, как двух псов на поводке, пережав горло ошейником. Нет смысла спорить или притворяться. Они оба сели в самолет — в разные самолеты. И полетели в разные города, которые им придется заново учиться называть домом. И говорить тут, блять, больше не о чем.

* * *

Январь, 2016 год Илья издает протяжный, низкий стон, запускает пальцы в волосы Шейна и тянет. Это его любимейшее ощущение — на пару с одним из любимых зрелищ: Шейн Холландер, который стоит перед ним на коленях и задыхается от желания. Задыхается с членом во рту и все равно пытается вобрать больше, как будто умирает от голода. Как будто с прошлого раза прошли месяцы, а не несколько часов. Как же хорошо. Каждый чертов раз это ощущается так хорошо, что Илья думает — он вот-вот с ума сойдет. Шейн, чуть отстранившись, проводит языком по его стволу снизу вверх. Илья беспомощно подается бедрами вперед и запрокидывает голову. — Блять, — выдыхает он, когда затылок с громким стуком врезается в стену. Внизу слышится приглушенное мычание Шейна — что-то похожее на смешок, хотя звук смазан из-за члена у него во рту. — Что-то смешное, solnyshko? — Илья без труда отвлекается от собственной боли и снова обращает все внимание на Шейна. Шейн издает очередной звук и поднимает на него взгляд — в уголках глаз видны лучики от самодовольной улыбки. Теперь Илье хочется проявить резкость. Ну, вообще Илье хочется много чего — много чего сказать, много чего сделать, — но безопаснее всего просто быть резким. Резкость — наименее рискованное проявление всех его эмоций и желаний, связанных с Холландером. И так было всегда. — Ну, кроме того, что ты так и не можешь взять меня в рот целиком — даже после всей этой практики, м? Фраза должна прозвучать жестко или даже с издевкой — ведь каждый раз, когда Илья использует с Шейном этот тон, тот весь вздрагивает и начинает стараться еще лучше. Лучше сосать, насаживаться, раскрываться для Ильи. Словно не понимает, что он уже лучшее, что у Ильи когда-либо было. Да, он хочет быть жестким, но рукам сообщить забыли. Большой палец с нежностью поглаживает Шейна по скуле, по россыпи веснушек. Вторая рука ласково перебирает его волосы. С каждым годом Илье все труднее отыскать в себе жестокость рядом с Шейном — даже притворную. Она на него больше не налезает, как будто он повторяет реплики из пьесы, в которой больше не хочет играть. Самое страшное в этом то, что — если уж быть честным — так было еще до Цюриха. — Хотя, может, оно и к лучшему, — слышит Илья собственный голос. Глаза у Шейна закрыты, но он подается головой навстречу пальцам Ильи, словно тоже не может себя пересилить. — У нас столик заказан. Да и ресторан классный — Нимар как-то на тренировке упомянул про это местечко, и Шейн явно втихую заинтересовался, по нему было видно в раздевалке. Сейчас самое начало января, формально еще праздничные выходные, а значит, Илья, наверное, сможет уговорить его на фирменное фондю, которым славится ресторан, вместо диетического птичьего корма, которым он собирается питаться весь остальной год. Илья предвкушает этот вечер. Он даже приоделся чуть больше обычного, но вряд ли его можно винить. Он ведет Шейна Холландера в тихий, уютный ресторан в Цюрихе для ужина при свечах — только они вдвоем, — и никому не будет до них дела. Никто не станет фотографировать их на телефон, никто потом не сольет это в сеть. Они просто поужинают вдвоем в ресторане, пока весь остальной мир ждет за дверью. А потом вернутся сюда, в их общий дом, и оттрахают друг друга до беспамятства на их общей кровати — как почти каждую ночь с сентября. А утром проснутся в обнимку на чистых простынях — потому что Шейн обязательно настоит на том, чтобы они перед сном сменили белье, — и вместе поедут на тренировку. А потом будут играть в хоккей. Вместе. Расскажи кто-нибудь Илье такое два года назад, он бы ответил, что нечего забивать ему голову чушью и бредовыми фантазиями. Но это не чушь. Это всего лишь план на вечер. В его обычном, мать вашу, расписании теперь есть Шейн Холландер, который сидит напротив него в ресторане, смеется, прикрыв рот ладонью, и переплетает под столом их щиколотки. А еще там есть сцена, разыгравшаяся пять минут назад: Илья встретился с Шейном у входной двери, уже с телефоном и кошельком в руках, готовый выдвигаться, но тут Шейн бросил на него укоризненный, почти сердитый взгляд и опустился перед ним на колени. Как будто это Илья виноват в том, что Шейн все время его хочет. — Я тебе отсосу, и мы все равно успеем, — отстранившись, бормочет Шейн. Голос у него хриплый. Головой Илья понимает, что Шейн, скорее всего, сорвал его, когда орал сегодня на тренировке. Но от этой хрипотцы его член по привычке дергается. — Сколько раз тебе повторять? — отчитывает Илья, еще раз пропуская сквозь пальцы челку Шейна. — Я же джентльмен, Холландер, мне придется вернуть должок. Шейн густо краснеет и опускает взгляд. — Это тоже будет недолго, — признается он. У Ильи вырывается стон. С Шейном всегда так хорошо. Он всегда такой ласковый и искренний. Даже спустя шесть лет знакомства и четыре месяца постоянной близости Илью это почему-то до сих пор застает врасплох. У него аж колени слабеют, но чего уж тут — он всегда был слаб, когда дело касалось Шейна Холландера. — Ладно, вот что мы… — начинает Илья, и тут его перебивает резкая, незваная трель телефона Шейна, доносящаяся со столика у двери. Стоящий на коленях Шейн машинально напрягается. Полностью отстраняется, садится на пятки. — Нет, Холландер, вернись, пожалуйста, — скулит Илья, лишь отчасти в шутку. Но он уже понимает, что потерял его. Шейн еще ни разу в жизни не проигнорировал блядский телефонный звонок. Илья не знает больше ни одного человека моложе полтинника, у которого телефон всегда на полной громкости. — Вдруг это что-то срочное, — в который раз говорит Шейн. — А вдруг это Хейден Пайк? — отвечает Илья, зная, что Шейновы ответственность и чувство долга уже победили. Ну, зато при одной мысли о Пайке член у него сразу же начинает опадать. Шейн похлопывает его по бедру — слегка снисходительно — и встает. — У Хейдса тоже может быть что-то срочное, — упрекает он, словно вероятность того, что у Пайка гипотетически что-то случилось, должна Илью серьезно обеспокоить. — У меня здесь кое-что срочное, — игриво рычит Илья, заграбастав Шейна в охапку, и прижимается бедрами к ответному стояку в его штанах. Через миг Шейн как обычно тает в его руках, обнимает Илью за шею и прячет у него на груди улыбку. Илья пиздец как рад, что не успел нацепить куртку; он чувствует, как губы Шейна касаются кожи. — Требует срочного вмешательства. — Дуралей, — беззлобно фыркает Шейн и, чтобы сгладить слово, целует его — прямо поверх пульса. Задерживается еще на секунду и лишь потом отстраняется. Илья, наверное, по гроб жизни будет благодарен Цюриху — за то, что здесь Шейн научился задерживаться в его объятиях. Или, может, за то, что в последние четыре месяца в нем что-то смягчилось и он позволил себе научиться. — Это из ресторана звонят сообщить, что мы опоздали, — предсказывает Илья. Он прислоняется к стене, наблюдая, как Шейн идет к столику в прихожей и чудом не спотыкается о свои же кроссовки, которые валяются прямо возле обувной полки — где он их скинул, вернувшись сегодня с тренировки. Илье приходится заняться членом и сунуть его в брюки, чтобы не разрушить все прямо там, выпалив: «Шейн Холландер, я тебя люблю». Шейн бросает на него неодобрительный взгляд через плечо. — У нас полно времени, — возражает он, но не слишком уверенно, поскольку они оба прекрасно знают: он слабо следит за временем, когда оно не разделено на периоды по двадцать минут. — Скажи им, что в опоздании виноват moy dorogoy Шейн Холландер, — ухмыляется Илья, сверкнув зубами, с таким нахальным видом, что Шейн по привычке закатывает глаза и заливается краской. Этому Илья научился в Цюрихе: скажи что-нибудь по-русски с таким видом, будто это пошлость, и Шейн сам придумает все возможные значения слов и так смутится, что ни за что не станет спрашивать у Ильи перевод. Пускай Шейн думает, что он назвал его ненасытной шлюхой или чем похуже, — Илья переживет. Главное, что благодаря этому можно посмотреть на Шейна, назвать его дорогим и обойтись без лишних вопросов. Наверное, нечестно пользоваться тем, что Шейн не говорит на языке, к которому тянется Илья, когда выражает самые сокровенные чувства. Но с тех пор, как они стали вместе жить, лишь это и помогает ему не сойти с ума. Если бы он не сбрасывал это внутреннее напряжение, то взорвался бы к чертовой матери еще в октябре. Или в сентябре. А может, и того раньше. — Ха-ха, — говорит Шейн и отвечает на звонок, даже не посмотрев на экран. — Алло? Это Шейн Холландер. Илья поправляет в штанах член, поглядывая то на свои руки, то на лицо Шейна — на случай, если реально звонят из ресторана. Он оформлял бронь на номер Шейна и по дурости назвал в качестве повода «годовщину». В тот момент шутка показалась ему забавной — формально сегодня годовщина того дня в 2010-м, когда Россия с Канадой сошлись в финале Кубка Проспектов, — но сейчас уже не так смешно. Если Шейну и правда звонят, чтобы про это спросить. Чтобы что-то там подтвердить. — Погоди, Хейдс, я тебя не понимаю. Помедленней, чувак, — требует Шейн. Илья ощущает знакомый укол раздражения — как обычно, когда Пайк названивает Шейну. По мнению Ильи, он с этим зачастил. У Пайка разве нет детей? Семьи? Шейн в Швейцарии, он не на фронт за океан умотал. И нечего за ним издалека приглядывать. Илья — вот он, рядом. Но прежде чем Илья успевает нацепить свою дежурную утрированную гримасу имени Хейдена Пайка, Шейн хлопает глазами и делает полшага назад — словно его ударили. Брови сходятся. Спрятавшаяся в уголках губ улыбка тает, будто ее и не было. У Ильи рефлекторно сдавливает в груди. Его сердце делает еще удар в нормальном ритме, не поспевая за тем, что увидели глаза, а потом ухает в пропасть — потому что Шейн выглядит ошарашенным. Нет — раздавленным. — Что такое, Холландер? — слышит Илья собственный вопрос. Глаза Шейна находят его, будто притянутые магнитом. Его плечи взлетели до ушей, и Илья не уверен, что он дышит. По-прежнему стискивающие телефон пальцы побелели от напряжения. Что-то не так. Пайк все еще говорит, и либо он прям орет, либо вокруг внезапно стало очень тихо, — но Илья его слышит. Слов не разобрать — только непрерывный, резкий поток звука из динамика телефона. Что-то не так. Что-то пошло ужасно, ужасно не так. Илья это знает. Нутром чувствует. Он уже испытывал такое чувство. Как будто пропустил ступеньку на лестнице, однако падение все не заканчивается. Рывок — и потом пустота. Дверь приоткрыта всего на пару сантиметров, и Илья знает, что лучше не распахивать ее настежь. Но, может, он все тот же мальчишка, который распахнул дверь, даже понимая, что не стоит. Может, ему по-прежнему двенадцать, и он только чуть подрос — ведь он делает шаг к Шейну. К Шейну, который выглядит… — Шейн, что случилось? — спрашивает Илья; невольно получается мольба. Надо было не дать Шейну взять трубку, бестолково думает он. Надо было забить на звонок. Ничего бы не случилось, если бы он не позволил Шейну ответить на гребаный телефон. А теперь что-то не так, потому что Шейн выглядит… — Да, я тебя слышу, — глухо произносит Шейн. Его темные глаза прикованы к лицу Ильи, блуждают по нему, словно пытаются отыскать хоть какой-то намек на утешение. Илья машинально делает еще шаг и протягивает к Шейну руки — предлагает ему это утешение. Ему даже просить не нужно. Никогда. Хейден. Ладно. Илья пробует включить мозг и расставить мысли по порядку. Шейну нравится, когда есть план, нравятся конкретные задачи и держать все под контролем. Если нужно, Илья может сделать все вместо него. Ладно. Значит, что-то случилось с Хейденом Пайком. Им понадобится машина. В аэропорт. А значит, нужен будет билет. Чтобы оформить его, Илье нужен паспорт Шейна. Придется связаться с тренерами и сказать, что Шейн пропустит игру. А может, и не одну — ведь случилось нечто такое, что у Шейна от одного известия вид стал несчастный и опустошенный, как после потопа: вроде бы все, что ты знаешь и любишь, по-прежнему здесь, но стало другим. Переместилось, поломалось и приняло новые причудливые формы. — Что-то с Хейденом? — неуверенно и растерянно спрашивает Илья. Он не поможет, пока не узнает, в чем дело, но Шейн до сих пор на телефоне. — Пайк в порядке, Шейн? Его семья? У Шейна мокро блестят глаза. Илья делает еще шаг. В мире нет такой силы, которая могла бы его остановить. — Да, — сморгнув, говорит Шейн в трубку. Шейн опускает взгляд, затем поднимает, затем скользит им Илье за плечо. А затем он полностью отворачивается — нет, не надо! — и упирается взглядом в стену прихожей, где они повесили постер с обложкой «Нью-Йоркера» — без рамки, просто на каком-то облезлом скотче, который Илья уже полтора месяца собирается сменить. Да ладно, он потом поменяет. Это неважно. Точно не сейчас, когда… — Да, — повторяет Шейн, как будто соглашается с Ильей, но он даже не смотрит на него. — Очень рад, чувак, — бесцветно добавляет он. — Я скажу, ладно? По датам. Но скоро, наверное. Когда он вешает трубку, его лицо напоминает маску. У Ильи в животе все стягивается узлами. Трудно дышать от яростного желания схватить Шейна в охапку и спрятать его от всего мира. Шейн поворачивается к нему и открывает рот. Он смотрит прямо на Илью, но взгляд у него по-прежнему отстраненный, как будто он еще не совсем пришел в себя. Нет, просит внутренний трус Ильи, хотя это бессмысленно. Хотя уже слишком поздно. Нет, подожди, я не хочу знать. Не говори мне, solnyshko. Пожалуйста. — Они договорились, — глухо произносит Шейн. — НХЛ и Ассоциация. У Ильи падает сердце. Ощущение, что земля так резко ушла из-под ног, что он рухнул и переломал себе колени. — Локаут окончен. Они хотят открыть сезон в середине января, и всех американских игроков срочно возвращают из Европы. Нет. Нет-нет-нет. — Тебе тоже скоро позвонят, — добавляет Шейн. Но это уже не Шейн. Это Холландер. Капитан «Метрос». Лицо суровое, будто он смотрит на противника перед вбрасыванием шайбы. — Пора ехать домой. — Но… — начинает Илья, однако достойного завершения фразы не находится. Нет, блять, таких слов, которые хоть что-то могут изменить. Но мне нравится жить тут с тобой. Но я люблю тебя. Но здесь и есть дом. Но у нас столик заказан. Но я поговорил с Паоло, и он разрешил перекрасить кухню и избавиться от желтого, который ты так ненавидишь. Я подумал — может, в голубой, светлый такой? Но знаешь, можем выбрать любой цвет, от которого ты нежнее всего улыбнешься. Я хотел тебе сегодня предложить — я уже даже нашел магазин, который пришлет нам образцы. Но, но, но. Но я не хочу уезжать. — Мне нужно… Я пойду пройдусь, — решает Шейн; его голос дрожит. У Ильи от этого ноет в груди. Шейн сует телефон в карман, пытается втиснуть ноги в кроссовки. Сначала ему приходится нагнуться и положить их нормально — а то когда он их скинул, один приземлился подошвой вверх на ботинки Ильи. Илья прикусывает изнутри щеку. — Шейн… — Мне нужно позвонить маме, — качает головой Шейн, засунув руки в карманы. Он бросает на Илью еще один взгляд и быстро отворачивается, словно смотреть на него больно. Хватает с крючка у двери куртку — это куртка Ильи. — Нужно купить билеты обратно. Они хотят, чтобы мы вернулись как можно раньше. Нам нужно… поговорить со «Львами». Мне нужно собрать вещи. К глазам Ильи подступает незнакомое жжение и с каждым словом Шейна становится все сильнее. — Но… — пытается начать он, и Шейн замирает. Оборачивается к нему, и на лице у него проступает такая надежда, как будто он верит, что Илья еще может все спасти — если только найдет правильные слова, чтобы остановить поезд на полном ходу. Но он не может. Он не находит никаких слов. Не знает, существуют ли хоть в каком-то языке слова, которые заставят Шейна остаться. Илья не может остаться. Они оба не могут. Они знали об этом с самого начала — как только локаут закончится, их вызовут обратно в НХЛ, к их командам, и все вернется на круги своя. Знали, что этому кусочку летнего дня не суждено было пережить суровую зимнюю стужу. Неважно, что Илья любит Шейна — любит, что он вечно забывает сполоснуть пакет из-под молока, прежде чем выбросить, и не кладет снятую обувь на полку. Неважно, что Илье нравится с ним жить, что этот маленький, несуразный домик в Цюрихе стал первым домом, в который Илья по-настоящему позволил себе вжиться. Неважно, что у них сегодня заказан столик, что им нравится играть с товарищами по команде, что на следующей неделе они вроде подумывали сходить в кино на новый шпионский фильм. Все это не имеет значения. НХЛ и Ассоциация игроков договорились. Локаут окончен. Это всегда был вопрос времени, и вот так все заканчивается — сказать больше нечего.

* * *

Январь, 2016 год Сообщение от Джей-Джея приходит около полуночи: ссылка на «Ютуб» и куча ржущих смайликов. Шейн не спит, хотя должен бы — ну разумеется, он не спит. Все катится к чертям, и пока мозг силится забыть все как и почему, тело считает потери. Страница медленно загружается, а затем оживает. Видео запускается автоматически, Шейну даже не нужно никуда жать. С экрана ему ухмыляется Илья. Он отчасти раздет, но на плечах все еще хоккейная защита; мокрые от пота кудряшки зачесаны назад. Выглядит он отлично. Впрочем, он всегда отлично выглядит. В кадре видны три микрофона — репортеры жаждут заполучить первую сенсацию сезона, и Илья развлекает их всех с отстраненной грацией хищника, который уже насытился своей добычей и теперь позволяет другим, менее значимым членам стаи отщипнуть по кусочку. Значит, «Бостон» выиграл. Шейн чувствует это нутром по тому, как Илья держится. — Илья, ваше мнение: как локаут повлияет на шансы вашей команды в этом году? — спрашивает одна журналистка. Илья поворачивается к ней, наклоняя голову то так, то этак, как будто еще точно не знает, что ответить. Он, наверное, репетировал в самолете до Бостона ту же речь, что и Шейн. Наверное, он невероятно рад, что локаут окончен, невероятно рад вернуться в Бостон и играть со своей командой; наверное, ему не терпится выйти на домашний лед и выложиться без остатка ради болельщиков. — Думаю, если после локаута все команды играют, как «Филадельфия», то шансы у нас очень хорошие, — говорит Илья. — Как наглядно видно. Шейн с силой прикусывает щеку изнутри; слова вызвали почти физическую боль, как удар. «Наглядно видно». По мнению Шейна, с английским у Ильи всегда было неплохо, и при каждой встрече, начиная с 2009 года, он ловил маленькие улучшения в его речи и видел, как росла его уверенность. Он просто впервые слышит, как Илья использует фразу, которой его научил именно Шейн. Чувство такое, будто он посвящен в тайну, понятную только им двоим. Шейн невольно гадает: думал ли Илья о нем, когда говорил это? Вспоминал ли тот октябрьский вечер, когда он пытался доказать, что готовит лучше Шейна, и испортил сковородку, делая какое-то мудреное блюдо из курицы? Шейн ржал до колик, но все равно помог прибраться на кухне, пока они ждали доставку из ближайшего ресторана. «Думаю, можно с уверенностью говорить, что за одним из нас на кухне нужен глаз да глаз, Розанов. И наглядно видно, что это не я». «Холландер, можешь хоть никогда с меня глаз не сводить. Жаловаться не буду». — Илья, во время локаута вы играли в хоккей в Швейцарии. Как думаете, этот опыт в другой лиге повлияет на вашу игру сейчас? — спрашивает другой журналист, и Илья пожимает плечами — медленно, томно и красиво. Но с ответом он не медлит — даже не делает вид, что раздумывает: — Я стал лучше как игрок. Это был хороший опыт. Я многому научился. — Чему вы научились, пока жили в одной комнате с Шейном Холландером? — вдруг вбрасывает кто-то. Все репортеры смеются и подаются ближе к Илье, будто приливная волна. На мгновение лицо Ильи застывает в полуусмешке. Это настолько крошечная пауза, что Шейн не уверен, заметил ли ее кто-нибудь еще, а уже в следующую секунду Илья снова приходит в движение, оживает. Глаза у него горят. — Мы жили в одном доме, а не в одной комнате, — отвечает он, почесывая щеку, а затем слегка отворачивается, явно выискивая другой вопрос. Явно не горя желанием говорить об этом. Может, для Шейна явно. Не для остальных. — И все же каково было делить с Шейном жилье, Илья? — набрасывается следующая журналистка — то ли как акула почуяла в воде кровь, то ли просто надеется на любую сплетню. — Не знала, что в Цюрихе есть настолько большие дома, чтобы поместилось ваше соперничество. Шейн замечает, что у Ильи по-новому сжимается челюсть. Он чувствует у себя в груди похожее напряжение. Конечно, он знал, что люди будут об этом спрашивать. Но одно дело — предвидеть. И совсем другое — сталкиваться с этим. Особенно учитывая то, что вопрос-то задали не ему, а Илье. А значит, Шейн ничего не может предпринять — лишь приготовиться к удару. И тут Илья улыбается — едва заметной ухмылкой, которая почти не достигает его глаз. — Да тихо мы жили, — говорит Илья на видео. — Но это же нормально для соседей, нет? Мы не какие-то особенные. — Ох, — выдыхает Шейн. Он даже не планировал произносить это вслух, но звук сам сорвался с губ. Это не ложь. У них действительно бывали тихие дни; пришлось притираться друг к другу, учиться давать пространство и уступать. Однажды в ноябре они так сильно друг на друга злились, что весь вечер разговаривали только на русском и французском — даже когда трахались на диване в гостиной. Не то чтобы все было идеально. Просто чаще всего казалось именно так. — Да ладно, мужик, — просит кто-то на видео, — расскажи нам хоть что-нибудь. Хоть одну деталь. Шейн знает, сколько всего мог бы рассказать Илья. Конечно, не про секс — и слава богу. Разумеется, он не станет рассказывать Джонсону из PuckNet, что к концу декабря Шейн настолько возненавидел спать один, что рискнул подхватить у Ильи грипп, лишь бы прижаться к нему в постели. Или что они случайно смешали в шкафу почти все свои спортивные шмотки и даже этого не замечали, пока однажды парень из команды не спросил, почему на футболке, в которой Шейн пришел на тренировку, сзади русская надпись. Или что Шейн, который всегда заставляет себя вставать до рассвета, ненавидит утро и раньше ему приходилось выпивать две кружки кофе, чтобы снова почувствовать себя человеком, однако в ноябре обнаружилось, что теперь для этого достаточно всего трех нежных утренних поцелуев Ильи. Ну, очевидно же, что Илья не станет рассказывать Честеру из Crease Talk про утренние поцелуи. Но в груди у Шейна сжимается, как будто он вот-вот расскажет. Это не… он же не… Илья на экране выглядит задумчивым. — Холландер — отличный сосед, — наконец уверенно произносит он, мол, поспорьте мне тут. У Шейна пересыхает во рту. — Мне нравилось жить с ним в Цюрихе, это был хороший опыт. Менее хороший опыт — каждое утро спотыкаться о ботинки у двери, но, думаю, благодаря этому я стал лучшим хоккеистом в лиге. Все рефлексы отточил. — Ботинки Холландера? — Да. — Илья снова чешет щеку, опускает взгляд, отворачиваясь от репортера, и на его лице появляется первая за все интервью настоящая, мягкая улыбка. — Он снимает их и оставляет у двери. Прямо перед дверью, всегда. Первый раз я сказал ему: мы теперь в одной команде, не надо пытаться сломать мне шею и прикончить. Второй раз я аккуратно поставил их на полку для обуви — она тоже у двери. А он решил, что я их украл. У Шейна внутри все переворачивается. Он рывком садится в постели, испугавшись, что его сейчас стошнит. Дрожащими пальцами закрывает видео, оставляет сообщение Джей-Джея без ответа и швыряет телефон на кровать экраном вниз. Илья мог бы рассказать тысячу разных историй, и та, что он выбрал, вовсе не плохая. Если рассуждать логически, то это, наверное, чуть ли не лучшая деталь, которую Илья мог упомянуть. Безобидная. Просто мелкая бытовая неприятность из тех, с которыми приходится мириться соседям. Она, пожалуй, очеловечивает Шейна или что-то в этом духе. Илья мог рассказать что-нибудь гораздо хуже — и подпитать этим нескончаемую болтовню в «Твиттере» о том, какой Шейн странный, холодный и зажатый вне льда. Он мог рассказать, что Шейн ненавидит, когда еда на тарелке соприкасается, или что он развешивает одежду сушиться сразу после стирки, чтобы ничего не помялось, или что он складывает носки, или что пылесосит каждое воскресенье до обеда. Он мог бы, наверное, проявить больше жестокости. Они ведь не обсуждали это. Что скажут, когда их начнут спрашивать про совместную жизнь. Видимо, просто отмахнуться не выйдет. Видимо, всем нужны подробности — хоть что-нибудь, хоть одна маленькая деталь, про которую можно написать статью или твитнуть, которую можно растащить на куски, переработать, переупаковать и продать. Так что Илья не… его ответ не был неправильным. Пожалуй, это был идеальный ответ, но Шейну все равно как-то паршиво; он чувствует себя крохотным — и неустойчивым, как стакан, оставленный на самом краю стола. Это просто ботинки. Но это принадлежит им. Это принадлежало только им, а теперь стало общим. Он хватает телефон и звонит Илье, прежде чем успевает подумать. Руки машинально тянутся к человеку, по которому его тело тосковало всю последнюю неделю. И хотя сейчас, должно быть, уже за полночь, Илья отвечает после третьего гудка. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга через камеры — словно одинаково ошеломлены тем, что вновь друг друга видят. — Шейн, привет, — говорит Илья. Он выглядит усталым. Под глазами залегли темные круги — до этого Шейн списывал их на неудачный ракурс камеры или паршивый свет в бостонской раздевалке. Но Илья принес их с собой домой. Похоже, он плохо спит. Комната у него за спиной залита светом, несмотря на поздний час. На щеке полоской размазано что-то вроде сливочного масла, а кудри убраны со лба банданой, из-за чего волосы торчат во все стороны. Дурость какая. Он выглядит откровенно по-дурацки. У Шейна так сжимает горло, что становится трудно дышать. Каждый вдох получается неглубоким, как будто заполняет легкие лишь наполовину. Шейн не чувствовал ничего подобного с тех пор, как подростком впервые уехал из Оттавы на игру в Калгари. Тоска по дому. Это единственные слова, которыми можно описать это чувство. Хорошо хотя бы дать ему имя — но легче от этого не становится. — Привет, — откашлявшись, отвечает он. — Эм, прости. За звонок. Думаю, я случайно. Как же жалко и слабо звучит. Шейн понятия не имеет, что будет делать, если Илья ему вдруг подыграет. Если скажет: «Ладно, тогда вешай трубку». Но Илья так не говорит — спасибо ему. Он хмурит брови и сжимает челюсть, глядя в камеру. Он выглядел так же, когда решал кроссворды — на их балкончике в Цюрихе. Отправляя Шейна за океан, Хейден сунул ему книжечку с простенькими кроссвордами на дорожку, мол, «вот чем нормальные люди занимаются в самолетах, когда не нужно просматривать записи матчей, дружище», и где-то в начале октября Илья присвоил ее себе. «Полезно для мозгов», — однажды чопорно пояснил Илья, перелистывая с кроссворда, который тогда решал, в конец, на страницу с ответами. Он никогда не вносил слово, пока не проверял, что оно правильное, а потом записывал его сразу ручкой. Шейна это с ума сводило. Хотя в итоге это, пожалуй, была одна из тех мелочей, из-за которых он в него влюбился. Вот именно так Илья на него сейчас смотрит: как будто Шейн — головоломка, которую нужно решить. Как будто он пытается перевести полученную подсказку на правильный язык, чтобы ее понять. — Ты всегда можешь мне позвонить, — наконец говорит Илья, медленно и осторожно, как что-то важное. Шейн фыркает и трет глаза, будто это разгонит нарастающее за ними напряжение. — Но мы же никогда так не делали, — замечает он. — Раньше. До Цюриха. До Швейцарии. До того, как они изучили друг друга вдоль и поперек — все мелкие, незначительные недостатки и трогательные привычки. До локаута Шейн ни за что не позвонил бы Илье Розанову. Да, они переписывались, изредка и в основном о сексе, которым собирались заняться, или иногда о хоккее — если в хоккее вдруг случалось что-то достаточно классное или отстойное, чтобы об этом упомянуть. Но больше они ни о чем не говорили. Тогда Шейн еще не знал, что Илья высовывает изо рта кончик языка, когда завязывает коньки, а Илья не знал про ботинки. — Я видел твое интервью, — выпаливает Шейн, пока Илья не успел ответить. Он не может предугадать, что скажет Илья, и это неведение страшнее всего. Хуже было бы только узнать. Илья хмыкает. Отмирает, на что-то садится. Странно, что Шейн не знает, как выглядит дом Ильи. Они никогда… это странно, вот и все. Каждый раз, закрывая глаза, Шейн видит разномастную мебель их дома, светло-зеленый пододеяльник и огненно-рыжее покрывало сверху. Но он не может представить, какого цвета простыни у Ильи в его настоящем доме — в Бостоне. Он пытается представить сейчас, но мысленно видит Илью только завернутым в зеленое. — Я забиваю гол и получаю два очка в первом матче сезона НХЛ, — тянет Илья; голос у него такой же усталый, как и внешний вид, но в нем слышатся мягкость и дразнящие нотки, — а Шейн Холландер звонит, чтобы обсудить интервью, где я его упоминаю. Это такой нарциссизм, solnyshko. У Шейна горят уши — то ли в ответ на прозвище, значения которого он не понимает, то ли потому что Илья прав. Шейн не хочет говорить о хоккее. Он хочет поговорить о… О… — Ты рассказал им про ботинки, — говорит он практически шепотом. Слова не хотят покидать горло, но Шейн все равно проталкивает их сквозь зубы. Нельзя оставлять их внутри — в той тесной щели, до которой сжалась его грудь, попросту нет места. На экране Илья хлопает глазами и подается вперед, будто бы невольно. Всего лишь на пару сантиметров — ничто на фоне разделяющих их километров. — Ты расстроен, — подмечает он; это не вопрос. — Ничего подобного, — возражает Шейн. Это одновременно правда и ложь. Он не расстроен, потому что это безобидная история. И она даже не плохая — это буквально идеальная медийная байка, его с шестнадцати лет учили такие выдавать. Столько же времени их рассказывает и Илья. Но до того, как стать медийной байкой, эта история принадлежала только им. Теперь уже нет, и если Шейн расстроен — хотя он не расстроен, — но если бы был, то потому что… потому что он не хочет делиться. Ни одной частичкой Ильи, которая у него есть. Они все его. Это все, что у него от Ильи осталось, кроме телефонных звонков и встреч для перепихона пару раз в год. Может, когда они будут играть против «Бостона», Илья позовет Шейна к себе домой. Но это будет уже не то. Один из них всегда будет гостем. Цюрих навсегда застрянет в зеркале заднего вида и будет становиться все дальше и дальше, как аномалия и воспоминание, а Шейну весь остаток сезона придется торчать после матчей перед журналистами и делиться со всем миром маленькими кусочками того Ильи, которого он там знал. Этого все ждут. Но внезапно он не может придумать ничего, чем хотел бы поделиться. Ничего, чем он хотел бы, чтобы поделился Илья. Все это нужно держать в безопасности. Спрятать как можно глубже. Ботинки, кроссворды, картофелечистку, постер «Нью-Йоркера», который Илья отыскал на рыночном прилавке в ноябре и пришел в восторг. Илья на экране проводит рукой по волосам, из-за чего с головы слетает бандана, но злым он не выглядит. Он выглядит точно так же, как когда Хейден позвонил сообщить Шейну, что локаут закончился. Беспомощным. Раздосадованным. Потерянным. Точно так же себя чувствует Шейн с тех пор, как вернулся в Монреаль. Словно стоит на краю настолько огромной потери, что он не в силах даже осмыслить ее. — Мы об этом не говорили, — шумно выдыхает Илья. — Они все напирали, и я не знал, что сказать. Шейн, прости, если история получилась… — Нет, не надо… — перебивает Шейн, покачав головой. — Не извиняйся. Это глупо. Это ты прости, я знаю… это глупо. Дело во мне. — Холландер, — говорит Илья, и Шейн мгновенно начинает скучать по «Шейну» — как он скучает по человеку, который это произносит, — мы не встречаемся. Скажи мне, что ты думаешь, заканчивай с фигней про «дело не в тебе, дело во мне». Но Шейн сам не знает, что думает. Он даже не знает, зачем позвонил. Или, по крайней мере, не может придумать достаточно вескую причину, которую можно назвать Илье — правдивую, но чтобы при этом Шейн мог произнести ее вслух и не помереть. Илья сам сказал: они не встречаются. Это необходимая оплеуха от реальности — хотя даже от некоторых силовых приемов на льду Шейну было не так больно. Но теперь хотя бы есть эта граница. Стена, об которую можно обломать свои эмоции и не дать им ходу дальше. Шейн прочищает горло, выигрывая немного времени. — У тебя… э-э… что-то на щеке, — сообщает он Илье, постукивая пальцем у себя под глазом. — Ты готовишь? Илья одаривает его недоверчивым взглядом — под стать вопросу, — но наклоняется ближе к камере, чтобы рассмотреть свое лицо. Проводит пальцем по желтой полоске. Она немного размазывается. — Нет, — отвечает он. — Я рисую. Шейн хлопает глазами. — Рисуешь? — Ты же видел, как я рисую, Шейн, — напоминает Илья. Снова услышать «Шейн» так приятно, что он даже не обращает внимание на то, как Илья закатывает глаза. — Я же рисовал те красивые акварельки для наших рождественских открыток. «Красивые» — это, конечно, преувеличение, насколько помнит Шейн. И все же… — Ну да, я знаю, но это было не в… — Он вглядывается в прикроватные часы. — Не в 12:17 ночи. — Я — художник, — драматично пожимает плечами Илья. — Вдохновению плевать на время суток. Но тебе, конечно, не понять. Слишком хоккейные мозги. Это такая чушь, что Шейн фыркает от смеха, и Илья улыбается ему так, будто что-то выиграл. Улыбка совершенно обезоруживающая — а может, Шейн просто так влюблен в Илью Розанова, что у него от любой его улыбки возникает желание снести к хренам все свои стены. Он подтягивает колени к груди, чтобы можно было положить на них подбородок, и тихо признается: — У меня тоже со сном проблемы. — Шейн не может придумать другой причины, по которой после хоккейного матча Илья бы вместо сна рисовал. У него, наверное, завтра тренировка. Он выглядит усталым, словно предпочел бы уснуть. Может, его тело тоже упрямится. Слова повисают в воздухе между ними. Лицо Ильи смягчается, принимает выражение, которое Шейн помнит по Цюриху — но не знает, что с этим делать в Монреале. — Это джетлаг, — поспешно добавляет Шейн; он столько месяцев учился быстро сдавать назад, что стал в этом экспертом. — Джетлаг, — повторяет Илья, а затем кивает, мол, логично. — Хорошо. Больше он ничего не говорит, и Шейн тоже. Теперь молчание становится неловким — напряженным и тяжелым, полным чего-то непосильного. У Ильи на щеке по-прежнему желтая краска. Если присмотреться, теперь она кажется Шейну скорее горчичной, а не сливочной. Напоминает ему кухню в Цюрихе — тот кошмарный цвет, в который были выкрашены стены и шкафчики. Илья радостно поименовал его «кошачьей блевотиной, размазанной по нэшвилловской джерси», как будто ничего лучше в жизни не видел. Шейн не хочет об этом думать. Это, наверное, нездорово. И точно непродуктивно. Но в этот раз Илья открывает рот раньше, чем Шейн успевает придумать отговорку. — Мне пора, — говорит он. Смотрит куда-то за камеру и потом обратно на Шейна. — Надо следить, как сохнет краска, — добавляет он. — Увлекательное дело. Однозначно веселее, чем с тобой говорить. — Ха-ха, — отзывается Шейн, но чувствует, как его губы растягиваются в искренней улыбке. Он даже не пытается ее спрятать — это будто бы нечестно. Она — для Ильи. Она принадлежит ему. — Спокойной ночи, Холландер, — произносит Илья, и Шейна отбрасывает назад на неделю, на месяц, на два. Возвращает в каждую ночь, когда Илья говорил это, а потом выключал прикроватную лампу и целовал Шейна в лоб, в щеку или в нос — как будто такие поцелуи должны были существовать лишь в полной темноте. «Спокойной ночи, Холландер», — говорил Илья, затем ложился рядом и притягивал его к себе, будто в Шейне не метр восемьдесят роста и не девяносто килограмм мышц. Будто его нужно держать в объятиях всю ночь до самого утра. Это воспоминание освобождает застрявшие в горле Шейна слова. Он проталкивает их наружу и отдает Илье: — Не рассказывай им про ботинки, — голос даже ему самому кажется ужасно тихим. Илья озадаченно смаргивает. Может быть, Шейн сможет выдать это за свою обычную скрытность. Он ведь и правда скрытный. Он не любит, когда журналисты пытаются выудить из него больше, чем он готов отдать. Он с самого детства просто хотел хорошо играть в хоккей; кто-то должен был сказать ему, что это значит еще и стать дохрена известным. Но это не вся правда, а тот Илья, который шепчет ему «спокойной ночи» и потом целует ему веки, — этот Илья заслуживает всей правды. Разве нет? — Это только наше, — добавляет Шейн и чуть не морщится, услышав, как дрожит его голос. — Это был наш дом. Это граничит с бессмыслицей. И это точно не решение на следующий раз, потому что их, конечно же, спросят снова и им, конечно же, не дадут просто ничего не ответить — попросить о приватности в это трудное время или что-нибудь в этом духе. Это глупо и нелогично. Шейн просто закатывает истерику на пустом месте, как ребенок, которому не дали то, чего он хочет, — но ему все равно кажется важным это сказать. Это правда. Это был их дом. Только их. — Был, — так же тихо соглашается Илья. У него вновь «кроссвордовое» выражение на лице, но в этот раз оно мягче. Будто он тоже не может с собой совладать. Он втягивает в себя воздух, медленно выдыхает — и от этого словно весь сдувается; роняет плечи. — Ладно, Шейн. Ты прав. Мы придумаем, что им сказать, но… я больше не буду говорить про твои дурацкие ботинки. — А я ничего не скажу про твой дурацкий хет-трик из убитых базиликовых кустов, — говорит Шейн. Это первое, что приходит ему в голову, и он произносит это как шутку, но в тот же момент, как слова слетают с его губ, осознает, что он никогда никому не расскажет о том, как Илье не везет с комнатными растениями и травами; о его патологической неспособности что-либо выращивать, из-за которой гибло все, что он притаскивал в дом. Угроза пустая — Шейн уже решил, что это тоже принадлежит ему. Но зато Илья немного смеется, хотя он по-прежнему выглядит ужасно уставшим — глаза выдают. — Хорошо, — говорит он. — Ты прав. Нельзя допустить, чтобы люди об этом узнали. У меня репутация сердцееда, а не грозы горшков. — Ха, — отвечает Шейн. Он надеется, что голос не выдает, какую пустоту он внезапно почувствовал внутри. Или хотя бы что Илья не настолько внимательно на него смотрит, чтобы заметить. — Ладно, ну… Поздно уже. Ты, наверное, устал, так что… Отпускаю тебя. Как Шейн начинает догадываться, сказать это пиздец как легко, а вот сделать намного сложнее, чем он когда-либо мог себе представить.