home economics

Декабрь, 2015 год Командный врач бросает на Илью ровно один взгляд и выносит вердикт: легкая форма гриппа. Илья считает этот диагноз преувеличенным; у него максимум очень сильная простуда. Он вполне может продолжать играть. На носу уже короткий зимний перерыв — до рождественских каникул осталось всего две игры, — и у Ильи нет времени на грипп. У него хоккейные тренировки. — В «Рейдерс» мне бы вручили бутылку «Гаторейда», подмешали туда три порции «Дейквила» и отправили играть двойную смену, — жалуется Шейну Илья из своего одеяльного кокона. Илья растянулся почти на весь диван, а Шейн сидит возле самого подлокотника. — Но нет, мы же в Швейцарии. Здесь переживают за здоровье и благополучие. Это издевательство. Зачем переживать за здоровье, когда нужно переживать за хоккей? Шейн хмыкает. Илья ненавидит, когда он так делает, потому что у него нет никаких шансов понять, о чем думает Шейн, когда тот вообще ничего не говорит. Илья поднимает голову, чтобы глянуть на него поверх окружающей его горы одеял. Шейн с серьезным, озабоченным выражением лица листает что-то в телефоне. Илья рядом с ним умирает, а он сидит в телефоне. — Ай, Илья! — возмущенно вскрикивает Шейн, когда Илья пинает его в бедро. — Что за хрень, чувак? — Не называй меня чуваком, я твой член во рту держал, — мрачно говорит Илья. — Меня сейчас на тебя стошнит. По большей части это шутка, но не до конца. «Чувак» находится очень низко в списке имен, которыми он предпочитает, чтобы его называл Шейн, — особенно теперь, когда он слышал, как тот произносит «Илья». Но Шейн подскакивает на месте, как будто Илья всерьез. Он роняет руку на лодыжку Ильи и сжимает ее через плед — это надежное прикосновение почему-то приковывает Илью к собственному телу, заземляет. — Черт, Илья, надо было сказать. Я могу… давай я принесу миску с кухни. И вот он уже на ногах — отбросил телефон на диванную подушку и мельтешит перед собой руками, словно не может решить, что с ними делать. Это до того мило, что Илья украдкой прячет улыбку в одеяле. — Какую миску, как думаешь?.. В смысле, у нас есть та салатница… Или какую-нибудь для смесей? Или… — Холландер, сядь, у меня сейчас голова закружится, — требует Илья. Он тянется вверх и дергает Шейна за край свитера. Это черный свитер крупной вязки, совершенно ничем не примечательный — разве что формально он сначала принадлежал Илье. Но Шейн его испортил: растянул рукава, потому что любит натягивать их на ладони, когда думает, нервничает или когда ему просто скучно. Илью это не особо волнует — пусть хоть себе заберет, лишь бы только Илья еще раз увидел, как он его носит. На Шейне он все равно лучше смотрится. — Я в порядке, уже прошло, — уверяет Илья, когда Шейн колеблется. — Это обычная простуда, zaychik. Я не испоганю нашу чудесную салатницу из-за какой-то простуды. — Ничего бы ты не испоганил, ее можно помыть, — бурчит Шейн, но садится обратно. Вернее, сначала он запихивает свободный конец одеяла в проем между телом Ильи и диваном, укутывая его. И уже потом садится, как будто это был нормальный поступок — как будто его легко можно пережить. Илье приходится очень внимательно сосредоточиться на разговоре, иначе он сделает что-нибудь ужасно глупое, например, попросит еще. Еще одно мягкое прикосновение, еще один взгляд в глубокий колодец нежности, на которую способен Шейн Холландер. Илья чувствует себя измотанным, отчаявшимся и умирающим от голода, тоски, нужды — еще, еще раз. Он откашливается — это, по крайней мере, можно списать на простуду. — Мы могли бы помыть ее кучу раз, solnyshko, но ты бы никогда больше из нее не ел. Не ври мне. Я заболел, а не отупел. — То есть ты признаешь, что болеешь, — торжествующе произносит Шейн — он весь светится из-за своей дурацкой мелочной победы. Они спорят об этом уже два дня. Илья думает, что у него простуда; Шейн думает, что он подхватил черную чуму. Командный врач «Львов», поставивший диагноз «грипп», нанес сокрушительный удар по доводам Ильи, но это по-прежнему его тело. Он знает его лучше всех. — Я такое сказал? Я такого не говорил. — Илья трется щекой о колючее одеяло. Он забрал его утром с их кровати; оно пахнет ими — легкий шлейф лосьона после бритья Ильи и пудрово-мятный запах дезодоранта Шейна. — Ты буквально только что… агрх! — Шейн, издав возмущенный звук, обрывает себя на полуслове. Илья ухмыляется — и в этот раз не прячет ухмылку, понадеявшись, что она достаточно самодовольная, чтобы Шейн не заметил всю бурлящую под ней любовь. — Разве? Я такого не помню. У меня жуткий туман в голове — симптом моей легкой простуды, ну ты понимаешь, — фыркает Илья, а сам вытягивает ноги до тех пор, пока у него не получается просунуть кончики пальцев под бедро Шейна. — Не будь злюкой, solnyshko. Я же беззащитный. Шейн ворчит себе под нос что-то вроде «я тебе покажу злюку» — но если это должна была быть угроза, то она с треском провалилась. В основном из-за того, что Шейн поудобнее садится на диване, затаскивает ноги Ильи к себе на колени и обхватывает пальцами его щиколотку. После этого время течет, как вязкий сироп; свет послеполуденного солнца угасает, и в окна гостиной просачивается ранний цюрихский вечер. Илья с трудом держит глаза открытыми. Он даже не понимает, зачем вообще борется с дремотой — тело измотано, веки налились свинцом и неумолимо опускаются. Вот только Шейн все еще ласково сжимает его лодыжку, почти рассеянно поглаживая большим пальцем вязаную ткань носка, и если Илья уснет хотя бы на миг, то пропустит это. Так что на самом деле выбор прост. Шейн снова взял телефон. На его лицо вернулось озабоченное, серьезное выражение, и Илья думает: будь у него сейчас больше сил и занимай он более прочное место в жизни Шейна, он бы осмелился потянуться через диван и разгладить морщинку между его бровей. — На что смотришь? — вместо этого спрашивает Илья, сонно, хрипло и откуда-то с периферии жизни Шейна. — М? — Шейн бросает на него быстрый взгляд и возвращается к телефону; его пальцы летают над клавиатурой. Илья хмурится. Если Шейн переписывается с Хейденом Пайком, пока Илья тут умирает, он ему никогда этого не простит. Но потом: — А, я у мамы кое-что спросил. Илья ждет, но Шейн больше ничего не добавляет, будто считает это исчерпывающим ответом. Иногда он такой идиот. Такой красивый, но такой идиот — если не понимает, что Илья хочет знать о нем все и всегда. Илья подпирает голову кулаком и нетерпеливо вскидывает брови: — О? — Да, я, эм… — Шейн продолжает смотреть в экран, но щеки у него заметно темнеют. Смущается. — У моей бабушки по папиной линии есть рецепт куриной лапши, которую папа всегда готовил мне в детстве, когда я болел? — Это едва ли вопрос, но интонация у Шейна все равно вопросительная. — И мне всегда становилось от нее лучше, когда я болел… — Я не болею… — Когда я болел, так что я… пытаюсь его найти. Илья хлопает глазами. — Ты пишешь своей матери про меня, — говорит он, хотя собирался сказать вовсе не это. На английском получается слишком честно и коряво. Что-то такое можно говорить только на русском, поздно ночью, под одеялом, когда Шейн в его руках почти уснул. — Я пишу своей матери про куриную лапшу, — поправляет Шейн, но его уши краснеют. Он уже давно смотрит в экран не моргая. — Папа сейчас на работе, он не освободится еще несколько часов, так что я надеюсь, что рецепт есть у нее. Илья открывает рот, затем снова закрывает. Слова Шейна падают ему в живот тяжелой гранатой и вспыхивают, словно сверхновая. Шейн пишет своей матери про Илью. Шейн решил, что это срочно, что он не хочет ждать, пока Дэвид Холландер проверит телефон на работе, потому что рецепт ему нужен сейчас. Куриная лапша. Илье никогда в жизни никто такого не готовил. — О, — наконец выдыхает он, потому что на большее, кажется, сейчас не способен. — Ага. — Шейн смотрит на него краем глаза, будто не уверен, нормально ли это. Илья тоже не уверен, нормально ли это, но, кажется, по другим причинам. Кажется, по совершенно другим причинам. Он заставляет себя снова лечь на диван. — Я бы поел, — сообщает он пустому телеэкрану напротив. — Правда? — уточняет Шейн, но в его голосе слышится облегчение. Теперь он может что-нибудь сделать, он в своей стихии. Холландер не создан для того, чтобы просто сидеть и ждать. — Рецепт вроде выглядит несложным, и знаешь, я подумал, что можно кое-что подкорректировать. Взять меньше соли, добавить костный бульон и нутовую пасту — так будет больше белка. — О боже, Холландер, — стонет Илья, потому что это самое безопасное, что можно сказать, хотя отыскать в себе хотя бы искру раздражения, чтобы добавить ее в слова, невероятно сложно. — Мне плохо, я не обязан сейчас думать о белке. Шейн стискивает его лодыжку. — То есть ты признаешь, что тебе плохо. Илья издает еще один стон, погромче. — Мне плохо от тебя, Холландер, — ворчит он, но при этом еще глубже запихивает ноги Шейну на колени, чтобы Шейн вдруг не подумал, что он это всерьез. И, помедлив, очень тихо добавляет: — И, может быть, немного от гриппа, да. Илья даже не замечает, что задержал дыхание после этого признания, пока у него не начинает ныть в груди. Это на него не похоже. Он так себя не ведет — не валяется в гостиной, когда плохо себя чувствует. Он либо через силу игнорирует болезнь, словно ее нет вообще, либо отсиживается в комнате, пока не переждет худший период. Раньше у него не было человека, который гладил бы его по лодыжке; никто никогда не обещал сварить ему куриную лапшу. «Беззащитный» — так он сказал. Это была шутка, но сейчас это совсем не похоже на шутку. Никто не смеется. Зрителей всего двое. Илья готовится услышать от Шейна что-нибудь торжествующее, например, «я же тебе говорил», или «я так и знал», или «ты ни разу в жизни меня не обманул». Потом, что еще хуже, он готовится к тому, что Шейн скажет после: «Думаю, сегодня мне лучше поспать в своей комнате. И тебе, наверное, стоит вернуться в свою. Карантин и все такое. Я не хочу от тебя заразиться». Но Шейн не говорит ничего из этого. То, что он говорит, — это одновременно и подарок вселенной, и худшая вещь на свете: — Хорошо. — А потом: — Куриная лапша поможет. Это звучит слишком похоже на «дай мне позаботиться о тебе». А Илья слишком слаб, когда дело касается Шейна Холландера, чтобы дать умный ответ, спасительный ответ — который, конечно же, должен быть «нет».

* * *

Февраль, 2016 год Поначалу казалось, что это хорошая идея. Победа над «Миннесота Йондер» подняла всем настроение. Она не была чистой или красивой — битва продолжалась до самого гудка сирены, — но они закончили со счетом 3:2. Первая победа сезона — и неважно, что на дворе уже февраль. Такие события нужно отмечать, особенно в такие времена — когда в раздевалке стоит давящая тишина, никто не может по-настоящему сыграться, а новички оглядываются по сторонам так, будто думают: «Погодите-ка, и вот об этом я мечтал всю свою жизнь?» Так что да, на следующий день после того, как «Миннесота» уползла обратно через границу, Шейну показалось, что это хорошая идея — предложить устроить у себя дома командную вечеринку. Он сверился с расписанием, хотя и так знал его наизусть, — следующая игра намечалась только через три дня, а ближайшую тренировку тренеры довольно быстро согласились сделать необязательной, когда Шейн объяснил зачем. Все переживали за «Метрос» в этом сезоне. И исправить это должен был Шейн. И еще он подумал… вдруг это поможет. Ему. Если он пригласит в дом других людей, может, тот перестанет казаться таким пустым. Таким странным и чужим. Хотя бы на одну ночь. И может, тогда и он сам перестанет чувствовать себя пустым, странным и чужим в собственном теле, и все как-нибудь наладится, и он вспомнит, что у него есть команда, ребята, с которыми ему нравится играть. Что у него есть хоккей. По-прежнему. Всегда. Может, одной ночи в окружении товарищей по команде хватит, чтобы Шейн вынырнул из переполняющего голову месива мыслей. И завтра вставать с кровати уже не будет так же сложно, как выходить на лед против «Вегаса», — словно ты только и ждешь, что тебя вот-вот швырнут на землю грязным силовым приемом. Так что да, ему показалось, что это хорошая идея. Командная вечеринка у капитана дома. Приводите девушек, жен, друзей, кого хотите. Завтрашнюю тренировку сделали необязательной, но все-таки давайте без крайностей, ладно? Но теперь, когда вечеринка в разгаре, а Шейн — в самой ее гуще, ему просто хочется, чтобы все ушли. Ему просто хочется минутку передохнуть, желательно в одиночестве, у себя в кровати, выключив свет и накрыв голову подушкой. — А потом Пэнки делает альбатроса, кэп, — восторженно рассказывает ему Лаклан Пьюси, номер 22, размахивая рукой. К счастью, не той, в которой бутылка пива — хотя к этому моменту пол и так уже мерзкий и липкий. Что в глобальном смысле изменит одна лишняя «Корона»? — В смысле, он сказал мне, что хорошо играет, так что я, типа, догадывался, во что ввязываюсь, — особенно когда приехал к началу и увидел, что этот говнюк притащил собственные клюшки. Но, чувак, альбатрос? Я на каждой лунке был выше пара. Это было прям унизительно. — Да уж. — Шейн кивает и делает большие глаза, чтобы показать искренний интерес, понимание и вовлеченность в разговор. — Ничего себе. То есть… Хейден, кашлянув, наклоняется ближе к Шейну и шепчет ему на ухо: — Альбатрос значит на три удара меньше пара. — Помедлив, он добавляет: — А это значит, что парень реально хорош. — На три удара меньше пара, — повторяет Шейн, качая головой. — Я не знал, что Пэнки так хорошо владеет клюшкой. — Он лучший, — соглашается Лаклан и ставит бутылку на стойку. Наверное, лучшее решение в его жизни. Лицо у него уже красное, а взгляд какой-то мутный. Придется проследить, что кто-нибудь знает, где он живет, и присмотрит за тем, как он доберется до дома. А может, постелить ему на диване? Нет, у него же две гостевые спальни — можно предложить одну из них. — Пиздец бесит, конечно, но крутой! — Эй, новичок, — Хейден протягивает руку и хлопает Лаклана по плечу, — принеси-ка Холлзи еще выпить, а? Что-нибудь из холодильника у двери. — Он дожидается, пока Лаклан с готовностью кивнет. — Вот и молодец, спасибо, Бэгси. А заодно захвати себе воды по дороге. — Может, это тебе надо носить «C», а не мне, — замечает Шейн, пока они оба смотрят вслед убегающему новичку. Он шутит… в основном. — Не-а, — тут же отзывается Хейден — мило с его стороны. — С пьяными новичками легко. Все равно что разговаривать с Руби и Джейд, а им по два года. Шейн качает головой, но чувствует на губах улыбку. — Мне не показалось, что тебе было так уж легко разговаривать с Руби и Джейд во время локаута, — говорит он. — По-моему, каждый раз, когда ты мне звонил, где-то на заднем плане вопил ребенок. — Ага. — Хейден буквально светится. — Лучшие месяцы моей гребаной жизни, бро. — Ага, — эхом повторяет Шейн; в горле пересохло. Возвращается все то же чувство, которое невозможно игнорировать. Ему просто хочется остаться в одиночестве. На самом деле ему хочется вовсе не этого, но он знает, что не получит то, чего хочет, а значит, пусть у него не будет вообще ничего. Лучшие месяцы моей гребаной жизни. Да. Так и есть, блять. В этом-то и вся проблема. Хейден косится на него краем глаза. Он так делает с самого окончания локаута. Шейн не уверен, что именно он ищет; не уверен, что хочет, чтобы он это нашел. Поэтому он откашливается и делает глоток из своего стакана. Там намешано что-то откровенно мерзкое — как минимум из трех разных видов алкоголя, которых у Шейна до сегодняшнего вечера точно в доме не было. — А кто из них Пэнки, кстати? — спрашивает он первое, что приходит в голову. — Хэнк Кроуфорд, — подсказывает Хейден, и Шейн кивает, мол, понял. Кроуфорд, номер 8, — новичок-защитник, которого «Метрос» подписали еще перед началом локаута. Американец, откуда-то с юга, из глубинки между «Каролина Темпест» и «Флорида Кугарз». Возможно, Шейн уже должен это знать. Возможно, именно это — а вовсе не серия поражений, из которой он не смог их вытащить, — и делает его плохим капитаном. Эта отчужденность, которую он допустил в раздевалке. Это ведь его команда. Она не должна ощущаться как… как временная замена чему-то, что Шейну никогда уже не вернуть. — Хэнки-Пэнки — это довольно жестоко, — замечает он; делает еще глоток, пытаясь развязать себе язык. — Может, надо всех собрать и провести беседу о харассменте на рабочем месте? Несколько лет уже не повторяли. — Да не, — отвечает Хейден и дергает подбородком в сторону гостиной. Шейн прослеживает за его взглядом. Лаклан — Бэгси? — судя по всему, отвлекся по дороге назад. Его перехватили в противоположном углу гостиной. В одной руке у него новая бутылка, а другая заброшена на плечо Кроуфорда так естественно, будто ей там самое место. Кроуфорд, в свою очередь, разглядывает то книжный шкаф, то комнату вокруг, то стоящего рядом парня. Однако дольше всего его взгляд задерживается на Лаклане, будто все остальное ему просто нужно перетерпеть, чтобы снова посмотреть на него. Шейн отворачивается. От тошнотворной пустоты внутри в горле застревает ком. Он хочет оказаться в одиночестве, однако дом полон людей, и среди них нет того самого человека — но больше у него никого и нет. Это была ужасная идея; надо было сразу догадаться. С окончания локаута прошел сорок один день. Сейчас в доме, наверное, живет кто-то другой. Не чужой, не взломщик — просто тот, кто получил ключи от Паоло, кому это место принадлежит теперь. Это больше не дом Шейна; это не дом Ильи. Изменились времена — а с этим изменились и притяжательные местоимения. Я живу здесь, это наш дом. Когда-то мы там жили; теперь это их дом. Интересно, новый жилец уже догадался, что радиатор нужно пару раз пнуть, чтобы он ожил? Может, у него рядом кто-то настолько теплый, что к термостату и тянуться не приходится. Кто-то, к кому можно прижаться под одеялом в самые холодные ночи года. Интересно, сколько новые жильцы там пробудут? Знают ли они сами? И покажется ли им, что этого времени было достаточно, когда придется уезжать? — Остальные зовут его «Кроудэд», потому что мы — не уроды, — уточняет Хейден, когда Шейн с усилием возвращается мыслями в Монреаль. Он все еще смотрит поверх стакана на пару новичков у книжного шкафа. — А этому уроду он бы небось позволил называть себя как угодно. — Что ж, — начинает Шейн и потом замолкает, поскольку не знает, что тут сказать. Наверное, им стоило оставить новым жильцам заметки обо всех мелких неудобствах этого дома. Это точно было бы вежливо. «Кран на кухне подтекает. Плита — отстой, даже не пытайтесь включить дальнюю конфорку, честно, проще уж костер развести. Журнальный столик на идеальной высоте, чтобы девять раз в неделю вписываться в него голенью. И хорошенько помолитесь перед душем, если надеетесь на приличный напор воды». — Пожалуй, это объясняет, откуда у Лаклана партнер по гольфу в феврале, когда на улице снега по колено, — неуклюже заканчивает Шейн и ставит стакан на стойку. Его немного мутит, а значит, пора завязывать с выпивкой. Хейден ухмыляется, но Шейну не нравится выражение его лица. — Правильно, ты-то в феврале идешь кататься. На катке. Когда на улице снега по колено. — Ой, отъебись ты. — Шейн слегка толкает Хейдена в плечо. Это хорошая реакция, обычная. У него все хорошо. Он может вести себя обычно. — Каток хотя бы крытый. А Кроуфорд и Пьюси, наверное, к девятой лунке все задницы себе отморозили. — Не, думаю, у них все отлично, — отвечает Хейден. — Но молодец, с терминологией уже лучше, приятель. Учишься. Может, Шейну стоило оставить для нового жильца список. Может, надо было потратить пару минут и записать все, что ему пригодится для жизни. Например: «Дверная ручка стремная, чтобы запереть дверь, ее нужно приподнять и повернуть». И еще: «Не ешьте из салатницы — в нее пару месяцев назад кое-кого стошнило. Мы вечно забывали купить новую». И еще: «Посудомойка работает, но выходит куда быстрее, если на кухне двое — один моет, другой вытирает». И еще, конечно: «В спальне на восточной стороне (красное белье) жуткие сквозняки. Солнце светит слишком ярко и резко; лучи ложатся прямо на подушку. Запах в шкафу невозможно вывести. Окна выходят на главную улицу, поэтому там очень шумно. Все эти оправдания отлично подойдут, если нужно придумать, как перебраться в другую спальню — западную (зеленое белье). Возможно, в конце концов сосед перестанет задавать вопросы и можно будет просто заползать в его объятия — без одежды и без притворства». Может, стоило записать и все мелочи, за которые это место можно полюбить. Для полноты картины. «На балкончике лучше сидеть утром, когда солнечно. Холодно до усрачки и пахнет сигаретами, но в этом есть что-то прекрасное — смотреть, как внизу проходят незнакомые люди. Дом подойдет для вечеринки, но не слишком большой. Влезает максимум пятнадцать-двадцать хоккеистов. Если поставить на столик у кресла в гостиной вазу из зеленого бутылочного стекла, где-то в два часа дня солнце будет падать на нее под нужным углом и разливать этот цвет по полу. Он идеально похож на цвет глаз Ильи Розанова — вы, наверное, осознаете это только через несколько месяцев, но уже к концу первой недели этот цвет станет у вас любимым». Может, и правда надо было все это выплеснуть. Записать и передать дальше — как в «Инстаграме» советуют писать письма бывшим и сжигать. Может, дым даже почти не щипал бы Шейну глаза. А может, и щипал бы, но приятно было бы чуть-чуть поплакать. Может, если бы Шейн просто провел экзорцизм и покончил с этим, призраков на краю зрения витало бы меньше. — Слушай, эм. — Хейден прочищает горло и нарочито расслабленно опирается на стойку, возле которой они стоят. Он смотрит прямо перед собой — туда, где Джей-Джей около телевизора развлекает окружающих его ребят, разложив перед собой карты. Похоже, он гадает на обычной колоде как на таро, но Шейн никогда не утверждал, что шарит за новомодные игры для вечеринок. Шейн бросает взгляд на Хейдена, затем копирует его позу и снова берет стакан — просто чтобы чем-то занять руки. В воздухе между ними повисает какое-то странное, новое напряжение. Губы Хейдена подрагивают — не в улыбке или гримасе, а так, будто он перебирает варианты того, что можно сказать, и сначала пробует их на вкус. Это выражение лица он обычно приберегает для самых крайних случаев или новостей о беременности. — В общем, я спрошу тебя только один раз, ладно? — Хейден обращается к выжатой дольке лайма, которая лежит перед ними на разделочной доске. — И потом, типа, все. Больше давить не буду. Он поворачивает голову, изучает профиль Шейна, и Шейн физически ощущает тяжесть его взгляда. Он не… не может… не будет смотреть в ответ. Он даже дышать толком не может. Что Хейден хочет узнать? О чем он догадался? Что он уже знает? Что?.. — Мне стоит за тебя переживать, чувак? Шейн хлопает глазами. Вопрос доходит до него с запозданием — он уже дернулся в сторону, словно Хейден выплюнул проклятие. Мозгу требуется время, чтобы осознать смысл сказанного. — Э-э, что? — В смысле, ты как, в порядке? — уточняет Хейден и всем телом разворачивается к нему, отбросив напускное безразличие. — Потому что, если честно, бро, я не слишком в этом убежден. А долька лайма-то, оказывается, невероятно интересная. Если присмотреться, долек даже две — одну выжали так, что от нее осталась лишь сморщенная корка. — Я и не думал, что должен тебя убеждать, — сообщает Шейн дольке покрупнее. — Вообще в чем-либо. В груди немного отпускает. Хейден не знает про… про Ситуацию с Розановым. Ладно. Тогда это еще можно пережить. Неважно, что там Хейдену охота обсудить — Шейн это переживет. — Приятель, Джеки за тебя переживает, а она тебя видела минут десять после игры с «Питтсбургом». — Ну, твою жену я уж точно ни в чем убеждать не обязан, чувак, — говорит Шейн и делает большой глоток из своего стакана. На вкус все такое же дерьмо, зато попытки сдержать рвотный позыв отлично отвлекают от этого… этого непонятно чего. Когда он опускает стакан, Хейден по-прежнему смотрит на него. Не сверлит взглядом, не хмурится. Просто стоит и смотрит. Внимательно, тяжело. Он даже не делает вид, что удовлетворен, когда Шейн пожимает плечами, дергает головой и вяло взмахивает рукой в воздухе — универсальный жест, означающий: «Чувак! Да ладно. Серьезно?!» — Чувак, да ладно, — произносит Хейден. — Серьезно. Я просто спрашиваю. — Правда? Потому что больше напоминает… допрос, блять, не знаю, — огрызается в ответ Шейн, хотя сам знает, что это несправедливо. Что Хейден всего лишь… пытается быть хорошим другом. Пытается помочь, как умеет. Точно так же он шепчет Шейну на ухо термины из гольфа, чтобы Шейн не выглядел полным идиотом. Точно так же Шейн побыстрее проматывает те куски записей матчей, где видно Хейдена, когда у того голевая засуха и они оба уже понимают, что ему нужно исправить. Точно так же Шейн в разгар их кубкового лета однажды подобрал его вместе с двумя рыдающими детьми и катался по Квебеку, пока в машине не кончился бензин, а трое Пайков не вырубились у него на заднем сиденье, пуская слюни. Хорошие друзья редко принимают «Чувак! Да ладно. Серьезно?!» за чистую монету. И иногда это ужасно, блять, бесит. — Я не знаю, что еще сделать, чтобы тебе было проще, дружище. Честное слово, — признается Хейден, обводя рукой пространство вокруг. — Мы пьем, тут шумно, и никто на нас не смотрит. Тренировка завтра необязательная. Я даже Джекс сегодня не взял, чтобы прийти одному. Идеальные условия. Шейн стискивает зубы и переводит взгляд с лайма на свой стакан. Медленно, очень осторожно заставляет себя снова расслабиться и опереться на стойку — может, тогда Хейден и не заметит, что он вообще напрягался. Затем позволяет себе поразмыслить над вопросом и всеми возможными ответами. В порядке ли он? Ну… Наверное, нет. Но сказать это Шейн не может — потому что каким, блять, образом он объяснит Хейдену свои чувства, если они настолько завязаны на Илью Розанова и эту их Ситуацию? А по сути все сводится к тому, что Шейну нравится целовать парней, и особенно парней по фамилии Розанов, но при этом просто… парней. Иногда. А Хейден… Хейден же был на седьмом небе от счастья, когда закончился локаут. То есть сам локаут ему тоже нравился — как и всем семейным парням. Больше времени проводишь дома, с детьми, целуешь их на ночь в щеку, а не машешь с экрана айпада. Но он радовался и тому, что локаут кончился. Радовался, что они вернутся в хоккей, вернутся на лед, что Шейн вернется из Цюриха. Когда Шейн приземлился в Монреале, Хейден сказал ему, что он сам попросил тренеров разрешить ему позвонить Шейну с новостью. Потому что думал, что Шейн придет в такой же восторг. И как теперь Шейн должен сказать ему, что он, возможно, всегда будет его немного ненавидеть? За то, что это он позвонил. За то, что он настолько искренне рад вернуться на лед «Метрос». За то, что он может выступать за «Монреаль», а потом приходить домой к жене и детям — за то, что у него есть все, за то, что он ничего не потерял. — Слушай, Хейдс, — начинает Шейн. Он ставит стакан. Снова берет в руки. — Знаю… слушай, я знаю, что у меня сейчас сухо по очкам, я пропускаю пасы и теряю… Рука Хейдена ловит его запястье, не давая ему опять поставить стакан, и обрубает его на полуслове. — Господи, Шейн, да плевать мне на хоккей. Джеки права, ты в последнее время как зомби. Реальный зомби — бродишь как в трансе, ноги волочишь как ходячий мертвец, глаза пустые. Смотреть страшно. — Я в порядке, — настаивает Шейн. — Слушай, у меня, наверное, все еще… не знаю, джетлаг был, когда Джеки меня видела. Или еще что, я не… — Когда они там играли с «Пуффинз»? Это было в начале сезона. «Питтсбург» в Монреале, одна из первых игр. Середина января? Конец? — Чувак. — Да ладно. Серьезно? — У меня в последнее время небольшие проблемы со сном. — Шейн высвобождает руку из хватки Хейдена. Ставит стакан, трет затылок. — А все остальное… во многом дело в хоккее. В основном. Честно, Хейдс. Я в порядке. Формально дело и правда в хоккее. По крайней мере, он играет в этом важную роль. Хоккей — это фундаментальная причина, контекст и предыстория. Удобная версия правды. Жизнь Шейна немного сошла с рельс. Если дело не в джетлаге, то уж точно в гребаном хоккее. Как он может рассказать Хейдену, что нашел арену, на которой ему понравилось играть больше, чем в «Белл-центре»? Как объяснить, что он всю жизнь считал НХЛ вершиной, пределом, лучшей лигой, где можно играть в игру, которую он любит больше всего на свете, — а теперь он ни в чем из этого не уверен? Никак. Конечно, блять, никак. Поэтому: — Я в порядке, чувак. Лицо у Хейдена все еще скептическое, но он обещал спросить один раз и отстать. Шейн не настолько глуп, чтобы поверить ему на слово — при желании Хейден может вцепиться в тему, как собака в кость. Но если он просто… если он отстанет сейчас, то к следующему разу, когда он спросит, Шейн уже действительно будет в норме. Хейдс считает, что он бродит, как зомби? Значит, нужно проснуться. Стать поэнергичнее. Выучить дурацкие прозвища новичков. Вся эта херня. — И ты бы сказал мне, если бы был не в порядке, — произносит Хейден — это что-то между утверждением и вопросом. — Не-а, — честно отвечает Шейн, затем толкает Хейдена плечом и добавляет: — Я бы сказал Джеки, а она уже тебе. Так у нас был бы план действий еще до Нового года, да? — Ха-ха, — говорит Хейден, но напряжение в воздухе спадает и становится терпимым. Кризис миновал. Или хотя бы отложен. — Круто, тогда… — Шейн бросает взгляд на Хейдена, потом опять на лаймы, лежащие на доске, потом оглядывается по сторонам. Отталкивается от стойки и тычет большим пальцем себе через плечо. — Я пойду… сделаю круг. Хочу убедиться, что никто ничего не сломал. Из костей или из декора. — У тебя нет такого декора, чтобы ломать, — замечает Хейден, допивая пиво. Такие возражения произносят, не ожидая ответа, просто ради того, чтобы оставить за собой последнее слово в разговоре, который уже давно закончился. Шейн и не спорит. Он изо всех сил делает вид, что это не считается бегством. Это не бегство. У него есть капитанские обязанности. Ему нужно убедиться, что всем весело. Ему нужно убедиться, что все в порядке, в безопасности, что никто не потерялся. Ему нужно свернуть за угол, спрятаться в прихожей и на секунду просто… прислониться затылком к стене и подышать. Он не проверяет телефон, хотя тот прямо в кармане. Илья не писал ему уже четыре дня. Ладно. Ладно. У него в доме вечеринка; каждый закуток занят ребятами из команды и незнакомцами. Шейн не может оставаться здесь — в собственной прихожей. В этом нет смысла. В эту чертову дверь больше никто не зайдет. Илья ему не напишет. Шейн не будет проверять. В этом нет смысла. Драпо с девушкой собираются уходить. Шейн сталкивается с ними, когда пытается вернуться в гущу вечеринки. Они держат в руках пальто, а взгляды у них такие, будто их хватит еще минут на десять приличий, а потом они примутся срывать друг с друга одежду. Шейн механически выполняет ритуал прощания — благодарит их за то, что пришли, хлопает Драпо по спине, как и подобает хорошему капитану, и делает комплимент его девушке — жене? — по поводу вина, которое она принесла, хотя сам он его точно не пробовал. Либо оно уже закончилось, либо даже не открывалось. Наверное, тут важен сам жест — то, что она принесла, и то, что он поблагодарил. О чем ему вообще писать Илье? Ну, обо всем. Он хочет знать, какая погода в Бостоне — холодно ли, ветрено? Хочет знать, как у Ильи прошел день. Что случилось — попал ли он в пробку, пыталась ли продавщица в магазине пофлиртовать с ним, когда взвешивала ему фунт яблок? Он хочет знать, спит ли Илья перед матчами на диване или на кровати, и знать, как это выглядит — какого цвета его постельное белье, есть ли на стенах картины, делит ли он вещи в шкафу по сезонам, по цветам или на хоккейное и не хоккейное? Кто-нибудь сегодня придержал для тебя дверь? Может, кто-то уронил шляпу в автобусе, а ты поднял и вернул? Ты вообще ездишь в Бостоне на автобусах или везде водишь свою уродскую спортивную машину? Джей-Джей предлагает сдать ему карты в следующем раунде. У Шейна едва выходит отвертеться. Сам он вообще-то не любитель игр на выпивание, но эй, вы веселитесь. Только осторожнее с ковром, ладно? И, Джейдж, если из-за тебя кто-нибудь сблюет в моей гостиной, я тебя никогда, блять, не прощу. Они ведь раньше так не переписывались — вот в чем дело. До Цюриха. До локаута они писали друг другу только про секс и хоккей. Хави увлеченно обсуждает игру «Эдмиралс» в большинстве — под одной рукой у него примостилась девушка, другой он активно жестикулирует. Малкольм в ответ хмурится, качает головой и отвечает что-то про игру в меньшинстве — Шейн заставляет себя слушать, но слова влетают в одно ухо и вылетают из другого. Он хочет знать, как у Ильи прошел день, все о его жизни — маленькие, обыденные, незначительные детали. Но они не переписывались так до Цюриха. И в Цюрихе тоже. Не было нужды. Если им хотелось друг другу что-то сказать, они просто говорили. А в сообщениях всего лишь напоминали друг другу купить в магазине молока, предупреждали, что задерживаются после тренировки, или сохраняли название книги, которую кто-то упомянул, если вдруг боялись забыть. Им никогда не приходилось спрашивать друг друга, как прошел день. Зачем писать кому-то и спрашивать, как прошел день, если ты был неотъемлемой частью этого дня? Если ты был рядом и разделил победную двусторонку на тренировке и гадостную зимнюю погоду, видел каждую дочитанную книгу, остывшую чашку чая и догоревшую сигарету. А теперь, после Цюриха, Шейн не знает, как писать Илье, потому что ему никогда не приходилось этому учиться. Все вокруг сдвигается, как тектонические плиты, гремит одно землетрясение за другим. Если он не научится спрашивать у Ильи, как прошел день, он просто… не узнает. Все вот так просто и вот так сложно. Но как задать такой вопрос, если из-за этого неизбежно начнешь мысленно разбирать по косточкам, чем это новое «После» отличается от «Во время» и «До»? Шейн не знает. «Привет, как прошел твой день?» звучит как надгробная речь. Как будто он признает все, что они потеряли, и он не… он не готов встретиться с этим лицом к лицу. Это слишком напоминает тот момент, когда группа исполняет последнюю песню, прежде чем в зале зажгут свет. — Эй, кэп! Иди сюда, рассуди нас. Кто-то хватает Шейна за руку, выдергивает из бесцельного блуждания и затягивает в пузырь разговора. Лаклан. Кепка с его головы за последние полчаса куда-то пропала, но рука все еще лежит на Кроуфорде, словно он позабыл, что она там. И — о, ну да. А вот и кепка Лаклана — сидит на растрепанных кудрях Кроуфорда, как будто всегда там и была. Точно. — Чем могу помочь, новички? — спрашивает Шейн. Они по-прежнему торчат у его книжного шкафа — с влажными стаканами во влажных руках. Он в их возрасте ни за что не позволил бы себе вот так вцепиться в старшего игрока и потребовать его внимания. Может, это больше характеризует его как новичка. А может, отчасти и его как капитана. — Мы тут поспорили, — объявляет Лаклан, толкая Кроуфорда в плечо. Акцент у него сильнее, чем Шейн когда-либо слышал. Глубокий юг США. Мог бы отлично вписаться в «Даллас Драйверз», но вместо этого его задрафтил «Монреаль». По крайней мере он нашел частичку дома в лице Кроуфорда — может, поэтому он так крепко цепляется за него с самого начала сезона. — Когда ты в последний раз читал какую-нибудь книгу из этого шкафа, кэп? — спрашивает Кроуфорд и с ухмылкой вскидывает брови. — Потому что… — Потому что мы ни разу не видели тебя с книгой, — подхватывает Лаклан — таким тоном, словно он уже смеется и этот смех застрял у него в горле. — Даже в самолете ты всегда смотришь записи игр. — Я читаю, — возражает Шейн, раздумывая, должен ли он чувствовать себя задетым. Разумеется, он читает. Он много читает. Да постоянно, блин. Так? Ему кажется, да. — Ладно, — соглашается Кроуфорд. Тоже южный акцент. У него приятная улыбка, но из-за нее он выглядит еще моложе. Может, все дело в щели между передними зубами. — Тогда какой ответ, Холлзи? Шейн колеблется, но врать тут даже смысла нет. — Наверное, никогда. Лаклан издает победный вопль: — Я так и знал, Пэнки, я же говорил! — Ладно, ладно, — произносит Шейн, но чувствует, как на его губах тоже появляется улыбка. Может, Хейден прав; разговаривать с новичками все равно что разговаривать с двухлетками. Или все равно что щенков выгуливать. — Ага, ладно. — Я же говорил, — не унимается Лаклан, хлопая Кроуфорда сначала по плечу, затем по руке. Затем лучезарно и ослепительно улыбается Шейну — ему однозначно пора попить водички. — Говорил ему, что настоящий интеллектуал ни за что бы не повесил дома постер «Нью-Йоркера». Шейн ощущает легкий укол — больше от неожиданности, чем от обиды. Может, ему стоило бы обидеться. Но в основном он просто чувствует, что ему не хватает воздуха. Это глупо. Очень глупо. Он совсем забыл про этот чертов постер, когда предложил устроить у себя дома командную вечеринку. Надо было снять его до прихода гостей. Убрать, чтобы никто не увидел. — Бэгси, — предостерегающим тоном говорит Кроуфорд. Брови у него сведены, и он изучает лицо Шейна так, словно что-то в нем заметил, но не знает, что с этим делать. — Даже не в рамке! — продолжает Лаклан, ухмыльнувшись Шейну. — Просто скотчем к стене приклеен! Моя девушка никогда бы мне такого не позволила, чел! Сморгнув, Шейн переводит взгляд на Кроуфорда — кажется, теперь у них с Шейном одинаково застывшие улыбки. Плечи Кроуфорда под рукой Лаклана напрягаются, и он чуть отодвигается от своего приятеля, чтобы между ними появилось немного пустого пространства — достаточно, чтобы туда поместился еще человек, хотя там никого нет. — Э-э, да, это недавнее приобретение, — поясняет Шейн, потому что Лаклан ждет ответа. Трет затылок и включает свою фирменную медийную улыбку. — Пока что не было времени купить рамку. Сами знаете, как бывает. Но вообще-то не знают. Они новички. Они, блять, еще понятия не имеют, как бывает. После этого выпутаться из разговора довольно просто. Ни Лаклан, ни Кроуфорд не пытаются его удержать — Шейн даже не уверен, что кто-либо из них заметил, как он отошел, поскольку Лаклан уже достал телефон и показывает Кроуфорду какую-то фотографию, сделанную пару дней назад. И они вновь стоят, прижавшись плечом к плечу, как магниты. Шейн выходит на пустой балкон и закрывает за собой раздвижную дверь. Монреаль тихий. Тихий, холодный и красивый. Он достает из кармана телефон. Ничего. Ни пропущенных звонков, ни сообщений. Он и не ждал. Четыре дня прошло. Но Шейн все равно находит переписку с Ильей — он по-прежнему записан как «Лили». Может, стоит поменять? Они вместе жили, они теперь друзья. Или, по крайней мере, они публично говорят друг о друге что-то позитивное, и никто не ведет себя так, будто это конец света. Они соперники, конечно, но теперь еще и бывшие однокомандники. Соседи по дому. Может, это значит, что в телефоне Шейна есть место для настоящего имени Ильи, — вот и все. Но нет. Не в том виде, как ему хочется. Безопаснее оставить «Лили». Безопаснее оставить так, как было до Цюриха. «Привет», — пишет Шейн и сразу отправляет, пока не передумал. Пока не затолкал это слово обратно внутрь себя. Как прошел твой день? Нет. Слишком очевидно. Слишком прямо. Слишком весомо — хотя именно это Шейн и хочет узнать. Он прикусывает край ногтя и осторожно удаляет слова — как прошел твой день? — пока не остается лишь пустая текстовая строка и мигающий курсор. Он никогда… они так не делали. Во время. Не делали до. Попросту не делали. Безопаснее держать все при себе. Они не обсуждали это перед отъездом. Они ничего не обсуждали. Они просто… снова Лили и Джейн. Вернулись к привычным настройкам. Шейн может и так. «Видел игру, — пишет он. — Поздравляю с очередным почти хет-триком». И отправляет. Это не то, чего он хочет, но достаточно близко. Затем он убирает телефон обратно в карман и возвращается внутрь. Дом полон — шум, свет и люди, которые его знают. Это не то, чего он хочет, но достаточно близко.

* * *

Ноябрь, 2015 год — Знаешь, ты оказался совсем не таким, как меня предупреждали, — сообщает Илье Йонас, наклоняется и цепляет крошечную сосиску с принесенного кем-то блюда. Оно почти пустое, но сейчас уже очень поздно. Люди здесь уже несколько часов — растягиваются на их диване, толпятся на их кухне, выходят покурить на их балкон. Слава богу, не вся команда — Илья сомневается, что в их маленький дом поместились бы все «Львы». Они появлялись группами и уходили по двое-трое. Но сейчас уже настолько поздно, что за последние пару часов никто не приходил, а вечеринка заметно стихла. Шейн сидит за кухонной стойкой и увлеченно разговаривает с Меттернихом. Бутылка пива у него все та же, которая была весь вечер. Илья чуть ли не каждый час подумывал принести ему имбирный эль, но так и не принес. Сидящий с ним на диване Йонас слегка покашливает — скорее насмешливо, чем с раздражением. Это очень эффективный способ привлечь внимание. Илья решает, что начнет применять его к своей команде в Штатах. Но здесь и сейчас он поворачивается к своему капитану и изображает на лице самую широченную улыбку. — Ты такой душка, Йонас. Я обожаю превосходить чужие ожидания. — М-м, но я не только про тебя, — замечает Йонас. — Про Холландера тоже. Вы оба не такие, как меня предупредили. Перед вашим приездом меня вызвали на серьезный разговор, ты в курсе? Устроили специальное собрание, где рассказали мне про ваше соперничество. Илья невольно ошарашенно хлопает глазами. — Я не думал, что ты о нем знаешь. — Ах да, — сухо произносит Йонас. — Это совсем недавнее открытие, но оказывается, у нас тот же интернет, что и у вас в Северной Америке, а? Это шутка, и Илье нужно рассмеяться, но он не уверен, что сможет. Осознание, что он впервые за несколько месяцев вспомнил об их с Шейном соперничестве, комом встает в горле. Ему здесь не место. В этом доме, в этом городе. — Я беспокоился, что это навредит командной динамике, — легко поясняет Йонас, капитан до мозга костей. Он старше Ильи лет на десять и выше сантиметров на пять, хотя сейчас, когда они расслабленно сидят, это едва заметно. Это Йонас предложил устроить в доме Шейна и Ильи вечеринку — только для команды. Они играли хорошо — стабильно и слаженно, выигрывали вдвое больше матчей, чем проигрывали, — и Йонасу хотелось это отпраздновать. Тем более что можно было отпраздновать за счет североамериканцев. — Да? — выдавливает Илья. У кухонной стойки Шейн смеется над какими-то словами Меттерниха. Это его настоящий смех, от которого у него дрожат плечи, а улыбка так приподнимает щеки, что он даже жмурится. — И как тебе, капитан? Тяжело, когда два человека, которые ненавидят друг друга, играют в одном звене? Слова пустые, автоматические. Илья привык надевать эту маску, к ней никто лишний раз не приглядывается. Легко встроиться в сценарий, который для тебя расписали в мельчайших деталях. Но сегодня… сегодня на удивление сложно включить знакомую язвительность и самоуверенность. Ну и быстро же он забыл свою роль! Всего лишь два с половиной месяца вдали от сцены — и Илья уже почти не помнит своих реплик. Йонас внезапно начинает смеяться. Смеется так долго и громко, что привлекает этим внимание Шейна с другого конца комнаты. Широкие черные глаза обращаются к ним и находят сидящего на диване Илью, как самонаводящиеся ракеты. Илья слегка качает головой. Не подходи сюда. Он ужасно красивый, как обычно, но Илья сегодня достаточно выпил и не уверен, что может себе доверять, если Шейн сейчас подойдет слишком близко. Не уверен, что не затянет его к себе на колени, не поцелует в переносицу или не сделает что-нибудь и того хуже. У Ильи очень глупое тело; всего за несколько месяцев у него выработалась новая мышечная память во всем, что касается Шейна. Он видит Шейна на кухне, в мятой рубашке и симпатичных брюках, и руки прямо чешутся — прикоснуться к нему, прижать к стойке, притянуть к груди. Именно так Илья бы и поступил, если бы вокруг никого не было. Хорошо, что у Ильи еще есть хоть какой-то самоконтроль, когда дело касается Шейна Холландера. — Значит, ты утверждаешь, что все-таки ненавидишь его. — Йонас делает огромный глоток из бутылки. — Я был не уверен. — Я думал, у вас тот же интернет, что и у нас, — отзывается Илья. Он берет кусочек морковки с овощного подноса, на котором настоял Шейн. Его почти не тронули. — Раз так, ты уже должен про это знать. Йонас лениво, расслабленно пожимает плечами. Он наблюдает за Ильей, приподняв в улыбке уголок рта. — Да, я слышал, что вы говорили, — кивает он. — Знаешь, я даже удивился. Тому, как часто репортеры спрашивают вас об этом, а не о том, как вы играете в хоккей. Илья хлопает глазами. Честно говоря, ему самому столько раз приходила в голову эта мысль, что и не сосчитать. — Но потом я увидел, как вы играете здесь, вместе, в одном звене. Живете в одном доме. Ходите куда-нибудь вместе, когда у нас нет тренировок. Это не совпадает с тем, что вы говорите в интервью. Вы не такие, как меня предупреждали. Ни один из вас. — Для нас слишком важен хоккей, — отвечает Илья. Звучит правильно. Как хорошее объяснение. Для них слишком важен хоккей, чтобы тащить свою вражду в Швейцарию, где они в одной команде, и ставить хоккей под угрозу. Это не объясняет совместные прогулки, но Илья не хочет искать им объяснение. Он хочет сохранить воспоминания о них отдельно от всего остального. Ничем не прикрывать. Зато они останутся теплыми, согретыми солнцем и искрящимися. У него в памяти. Неприкосновенными. Йонас хмыкает. Он цепляет еще одну сосиску и предлагает ее Илье. Тот отказывается. У него в руке еще половина морковной палочки. Он отчасти чувствует себя лошадью, пока жует ее, но Шейн решил, что это отличная идея — выставить тарелку с овощами посреди выпечки, сыров и колбас, поэтому Илья, разумеется, вынужден жрать чертову морковку. — У нас перемирие. — Илья нарочито небрежно пожимает плечами. — Во имя хоккея. — Поколебавшись, он хитро добавляет: — Но если тебе так будет спокойнее, я могу завтра подставить ему подножку на тренировке, капитан. А потом добить лежачего? Не хочу, чтобы твое исследование пропало зря. — Нет-нет, — отмахивается Йонас. — Не впутывай меня в это, Розанов, пожалуйста. Я берегу свой покой. Мне просто стало любопытно. — Тогда у тебя много общего с журналистами НХЛ, Йонас, — замечает Илья. Но он уже даже не смотрит на него, потому что Шейн встал с барного стула у кухонной стойки и направляется к ним. От одного вида, как он подходит ближе, у Ильи под кожей пробегает электрический ток, и все его силы уходят на то, чтобы сохранить все ту же небрежную позу. Шейн останавливается перед диваном и тянется к огуречной палочке на овощной тарелке, словно только ради этого сюда и подошел. Илья повышает голос, хотя с такого расстояния Шейн и так бы его прекрасно услышал: — Но клянусь, в Шейне Холландере нет ничего интересного, капитан. Я искал изо всех сил, но он очень скучный. — Отъебись, говнюк, — машинально откликается Шейн. Выпрямившись, он шутливо дергает Илью за кудряшку и уходит обратно на кухню, к Меттерниху. Илья поворачивается к Йонасу и машет рукой в сторону удаляющейся спины Шейна: — И ты позволишь ему так обращаться со мной, капитан? Вот это уж точно не поможет команде сплотиться. Йонас качает головой, словно не может решить, улыбаться или закатывать глаза. Его бутылка опустела. Он отталкивается от спинки дивана, садится прямо и сцепляет руки между коленями, удерживая бутылку в расслабленных пальцах. — Думаю, — медленно произносит Йонас с тяжелым швейцарско-немецким акцентом, — если ты можешь перестать кого-то ненавидеть, а потом снова начать, а потом снова перестать, то это совсем не ненависть. Может, тебе просто сказали, что ты должен его ненавидеть. Моргнув, Илья открывает рот, но сказать ему нечего. Во рту неожиданно пересыхает, а язык будто каменный. Йонас пожимает плечами и встает, чуть потягиваясь. — Настоящая ненависть… я не уверен, что ее можно включать и выключать в зависимости от того, кто смотрит. Думаю, в этом она похожа на любовь. Слова врезаются в Илью, как пуля в грудь или шайба в незащищенный рот. И тут же оставляют в нем пробоину. К которой он, возможно, будет возвращаться весь остаток жизни — пока она не зарубцуется. Йонас, ничего не заметивший — а может, достаточно добрый, чтобы сделать вид, что не заметил, — почесывает руку и объявляет: — Пойду возьму еще выпить. Тебе что-нибудь принести, Илья? — Нет, я в порядке, — слышит он собственный голос. Йонас хлопает его по плечу и направляется в сторону кухни, по дороге остановившись около лестницы, чтобы перекинуться словом с Клемом и Сашей. Оставшись один, Илья откидывает голову на жесткую спинку дивана, закрывает глаза и переводит дух — он даже не помнит, как задержал дыхание. Не проходит и десяти секунд, как диван рядом с ним прогибается под чьим-то весом. Шейн. Илья знает, что это Шейн, даже не открывая глаз. Никто другой не садится к нему так близко. Его колено упирается Илье в бедро, и он чувствует запах его одеколона. Шейн каждый раз вторгается во все органы чувств Ильи и становится единственным, что Илья ощущает, слышит и чует. — Чего хотел Йонас? — требовательно спрашивает Шейн, хотя и пытается подать это как дружелюбный вопрос. Но интонация у него для этого слишком резкая. Илья готов поспорить на кучу денег: если он на него посмотрит, то Шейн уставится ему прямиком в глаза. — Можешь сам у него спросить, — предлагает Илья, но роняет руку и сжимает колено Шейна, чтобы тот вдруг не решил уйти. Но Шейн шевелится лишь для того, чтобы придвинуться ближе. Может, на него влияет та же мышечная память, что и у Ильи. В любой другой вечер они бы уже переплелись на этом диване — Илья запустил бы руки ему в волосы, а Шейн целовал бы его в шею. — Я спрашиваю тебя, — говорит Шейн. Это уже совершенно особое требование — и невероятно, блять, эффективное. Илья надеется, что Шейн никогда не сложит два и два, никогда не поймет, что Илья не способен отказать ему в чем-то, если в его силах это дать. Илья демонстративно пожимает плечами и потягивается, с каждым крошечным движением придвигаясь ближе к Шейну. Открыв глаза, он чувствует легкий трепет, когда обнаруживает, что Шейн действительно на него смотрит. — У него были капитанские вопросы, — машет рукой Илья. — Думаю, хотел спросить совета у лучшего капитана в НХЛ. — Да пошел ты, — отвечает Шейн, как Илья и ожидал. Он невольно усмехается — Шейна охрененно легко прочесть. Сейчас, после пары месяцев глубокого погружения, Илья свободно владеет этим языком. Теперь он говорит на русском, на английском и на шейнохолландеровском. — Колись. — Что? Это правда, — врет Илья. Он снова пожимает плечами. Они теперь так близко, что от этого движения край его футболки касается груди Шейна. Ему хочется оглядеться вокруг, проверить, смотрит ли кто-нибудь на них, есть ли здесь вообще кто-то еще, но он не хочет отводить взгляд от лица Шейна. Всю ночь он заставлял себя обращать внимание на что-нибудь другое, на других людей, и лишь украдкой смотрел на Шейна, как пловец, который выныривает из воды, чтобы глотнуть воздуха. С чего бы ему сейчас смотреть на что-то другое? Это было бы крайне невежливо. Они с Шейном разговаривают. — Он спросил, не думаю ли я, что пора перевести тебя во второе звено, — сообщает Илья и сжимает губы, чтобы сдержать ухмылку, когда Шейн издает возмущенный возглас. Рефлекторная реакция — возможно, у них обоих. — Врешь, — огрызается Шейн. Илья вскидывает брови и прижимает к груди руку: — На гонца не гневаются, Холландер. Где твои приличия? Шейн толкает Илью в плечо, но прикосновение растягивается — его пальцы скользят по голой коже на руке Ильи. Илья вновь чувствует электрический ток. Если по правде, то и не переставал. — Не хочешь узнать, что я ему ответил? — уточняет Илья, в притворном возмущении приподнимая брови. — Хочешь просто меня обижать, так, Холландер? Шейн улыбается. Это маленькая, искренняя улыбка — Илья никогда не видел, чтобы кто-нибудь другой вытягивал ее из Шейна. Если дело когда-нибудь дойдет до суда, на этом он будет строить свою защиту. Как можно было не влюбиться в парня, у которого есть особенная улыбка — предназначенная только для тебя? Кто бы устоял? Уж точно не Илья. Может, мир полон более сильных и более гордых людей, но Илья знает себя — когда дело касается Шейна Холландера, он всегда был не против умолять. — Хорошо, — соглашается Шейн. — И что ты ответил Йонасу, когда тот, несомненно, спросил, не перевести ли меня во второе звено? — Не перевести ли меня во второе звено, — передразнивает Илья. Ужасно сложно помнить, что вокруг есть другие люди. Ужасно сложно помнить, что мир шире, чем этот диван. Илья не может наклониться и поцеловать Шейна в переносицу или в уголок губ. Тут есть другие люди, и они могут на них смотреть. Ужасно сложно помнить, почему это вообще важно, но это важно. Где-то на задворках сознания Илья это знает. — Кто так раздул твое эго, Холландер? Одно только «я, я, я». Ты такой: «О, конечно, я всегда в стартовом составе, я же Шейн Холландер, великий хоккеист. Я не создан для второго звена. Я Шейн Холландер, принц канадского хоккея». — Ладно, ладно. — Шейн еще раз его толкает, но при этом смеется — хотя это скорее хихиканье. На этот раз он не убирает руки, а сжимает ими бицепс Ильи. Заземляет его. Удерживает. — И что ты ответил? Дал ему добро? Сказал отправить меня в третье? — Нет, — отвечает Илья, хотя не собирался. Само срывается языка. Щепотка правды посреди кучи лжи. Он бы никогда никому не сказал, что Холландер заслуживает играть где-либо, кроме стартового состава, и думать иначе глупо. — Я ответил, что откажусь играть. Сломаю клюшку, начну забивать в свои ворота, буду сидеть в штрафном боксе в знак протеста, пока он не вернет мне моего симпатичного центрового. — Боже, заткнись, — бормочет Шейн и отводит взгляд. Оглядывается вокруг, словно проверяет, нет ли рядом того, кто может их услышать. Может, никого нет, а может, Шейн чувствует ту же электрическую безрассудность, которая струится под кожей у Ильи, однако он не отодвигается. Наоборот, опускает голову и снова смотрит на Илью из-под ресниц. Илья думает, что Шейн, возможно, немного злодей. — На самом деле ты такого не говорил, — произносит Шейн. Илья хочет сказать ему, что неважно, говорил или нет. Важно лишь то, что на щеках Шейна появился легкий румянец. Важно лишь то, что он удерживает Илью на месте, прикасается к нему, хотя вокруг есть другие люди. Илья сказал бы что угодно, только бы получить это снова, и снова, и снова. — Нет, не говорил, — вместо этого отвечает Илья. «Но думаю, я бы сказал, — проглатывает он. — Если бы кто-нибудь спросил и я мог бы ответить честно и не расплатиться за это всем, что люблю. Думаю, я бы сказал. Не знаю, что от меня останется, если тебя у меня отнимут. Пожалуй, ничего хорошего. Все хорошее уйдет с тобой».